Вдыхай мои слёзы

Чонгук думал, что умрёт во сне. Ну, там — сердце остановится, печень откажет, что-нибудь такое. Финал, достойный человека, который четыре дня подряд пил как не в себя, но нет. Утро настало. Яркое, солнечное, как будто кувалдой по голове ударили. Он проснулся не сам, а от громкого крика, который ворвался в голову раскалённым гвоздём. Виски пульсировали, во рту было сухо, как в пустыне Сахара. Чонгук кое-как разлепил глаза. Приподнялся на локтях. Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Первое, что он увидел, — чужую спину в его собственной толстовке, которая висела мешком. Тэхён сидел на краю кровати, заграждая Чонгука, и трясся как осиновый лист. — Отец, я всё объясню, — сказал Тэхён дрожащим голосом. Чонгук перевёл взгляд на дверь. В проёме стоял альфа: дорогой костюм, идеально завязанный галстук, нахмуренные брови. Взрослый, серьёзный, с тяжёлым взглядом, который, казалось, проходил насквозь. — Объясняй, — спокойно сказал альфа, скрестив руки на груди и ожидая. Чонгук почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он хотел спрятаться под одеяло, но одеяла не было. И штанов тоже не было. Он лежал в чужой кровати, голый, с диким похмельем и смутными воспоминаниями о том, что вчера здесь происходило. — Это мой жених, Чонгук, — проинформировал Тэхён. Чонгук знатно так прихуел. Чего? Какой, нахрен, жених? Он открыл рот, чтобы спросить, ничего ли тот не попутал, но в голове что-то щёлкнуло. И воспоминания хлынули потоком. Пьяные поцелуи. Тэхён под ним. «Выходи за меня». И этот дурацкий, счастливый шёпот: «Я согласен». Чонгук ошарашенно распахнул глаза. Неужели Тэхён поверил? Принял всерьёз? Он же был пьяный в стельку, он ничего не понимал! Зачем Тэхён согласился? Зачем сейчас врёт отцу? Или не врёт? Отец Тэхёна перевёл оценивающий взгляд на Чонгука, и, что удивительно, злости в нём не было. Только холодная оценка и, кажется, он сделал какие-то выводы. — Жених, значит, — задумчиво произнёс альфа. — Он уже сделал тебе предложение? — Да! — счастливо сообщил Тэхён. Чонгук не видел его лица, но был готов поклясться, что тот улыбался до ушей. — Вчера вечером. Сказал, что хочет на мне жениться. Чонгук сглотнул. Сказать сейчас: «Это была шутка, я был пьяный, я несерьёзно»? Интересно, через сколько секунд его убьёт отец Тэхёна? Навряд ли он будет рад услышать то, что Чонгук просто переспал с его сыном. Ну и, сделав логический вывод, что лучше быть трусом, чем мёртвым, Чонгук решил промолчать. — Никакой свадьбы, — вдруг строго произнёс отец Тэхёна. Чонгук уже почти облегчённо выдохнул. Ну вот, сейчас скажет: «Забудьте», — и всё закончится. Тэхён поплачет, но переживёт. А Чонгук уйдёт в свой запой и забудет уже завтра про это недоразумение. Но сердце снова забилось бешено, когда альфа договорил: — Пока не закончите университет. Чонгук замер. Что? Не отмена, а отсрочка? — Всего месяц остался, — радостно подхватил Тэхён. Он даже подпрыгнул на месте, как ребёнок, которому купили игрушку. Отец ещё раз скептически оглядел Чонгука, как будто прикидывал, годится ли этот оборванец в мужья его сыну. А Чонгук мог и сам сказать: «Нет, я не гожусь». Но господин Ким ничего не сказал, только хмыкнул и вышел из комнаты. Шаги затихли в коридоре. Тэхён развернулся к Чонгуку мгновенно. Глаза блестели, на щеках румянец, улыбка — во все тридцать два зуба. Счастливый. Сияющий. Как будто ему Диснейленд подарили. — Он не против! — выдохнул Тэхён. — Ты слышал? Он сказал — после универа! Мы поженимся! Чонгук смотрел на него и не знал, что сказать. Всё казалось абсурдным, неправильным. Он вчера, можно сказать, изнасиловал этого омегу — пьяный, злой, принял за другого. А теперь этот омега сидит перед ним в его толстовке, счастливый, благодарный, и говорит о свадьбе? Он вообще нормальный? — Тэхён, послушай… — начал Чонгук хрипло. Голос сел от вчерашнего алкоголя и ночных стонов. — Что? — Тэхён наклонил голову, всё ещё улыбаясь. Но в глазах мелькнула тень страха. Как будто он боялся, что Чонгук сейчас скажет: «Это была ошибка». Чонгук смотрел в эти глаза — большие, влажные, полные надежды. И не смог договорить. Трус. — Ничего, — буркнул он, отводя взгляд. — Воды дай. Тэхён кивнул, метнулся к столику, принёс бутылку. Протянул, касаясь пальцами его ладони. Лёгкое, невесомое касание, от которого Чонгука передёрнуло. Не от отвращения, а от стыда. Он пил воду, смотрел в окно и думал: «Какого хера я вчера сказал? И какого хера он согласился?» Ответов не было. Только пустота в груди и нарастающее чувство, что он влип по самые помидоры. И вылезать из этого теперь будет больно всем. ♤♤♤ Чонгук умирал. Не физически — сердце всё ещё стучало, лёгкие дышали, желудок требовал еды. Но внутри, там, где раньше было тепло, сейчас зияла чёрная дыра. Она росла с каждым днём, засасывала остатки чувств, надежд, воспоминаний. Скоро от него ничего не останется. Только оболочка. Только имя в списке студентов, которое скоро вычеркнут. Он почти хотел этого. Для полного саморазрушения Чонгук каждый вечер заходил на страницу Джихёна. Лента была как пощёчина. Вот кольцо — золотое, с бриллиантом, подпись: «Мой альфа знает, как сделать меня счастливым». Вот подарки: сумка за пару тысяч, часы, которые стоят как год учёбы Чонгука. Вот Джихён в свадебном костюме крутится перед зеркалом, хохочет, подписывает: «Котятки, какой лучше? №1 — классика, №2 — sexy». Под фото сотни комментариев: «Ты будешь самым красивым женихом», «Какой счастливчик твой жених», «Завидую». Чонгук смотрел на эти фотки часами. Увеличивал, разглядывал каждую деталь. Костюм, который Джихён выбрал в итоге. Туфли. Причёску. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их. Зачем? Всё равно никто не видит. Он почти не спал. Когда закрывал глаза, видел Джихёна. Тот стоял в дверях, в полотенце, и равнодушно говорил: «Мой одногруппник». Чонгук просыпался в холодном поту, сердце колотилось, и нужно было выпить, чтобы снова забыться. Он пил на деньги родителей. Те присылали на учёбу — он просаживал в баре. Ну и чёрт с ним. Всё равно никому не нужен. Всё равно экзамены он завалит. А ещё был Тэхён. Счастливый Тэхён. Который каждое утро писал: «Доброе утро, любимый! Как спалось?» Чонгук не отвечал. Тэхён не обижался. Писал снова. Присылал фотки банкетных залов, букетов, тортов. «Какой тебе больше нравится?» Чонгук ставил рандомный смайлик или писал: «Без разницы». И Тэхён радовался, как ребёнок. Это бесило. Это давило. Чонгук ненавидел его за это счастье. Ненавидел, потому что сам не мог чувствовать ничего, кроме тупой, гудящей боли. Сегодня Тэхён явился лично. Чонгук открыл ему дверь и, даже не поздоровавшись, направился в гостиную. Развалился на диване в старых трениках и растянутой футболке. Волосы слиплись, под глазами синяки, лицо серое. В комнате пахло так, что можно было резать ножом: грязная посуда, объедки, выветренный алкоголь. Бутылки стояли везде: на столе, на полу, на подоконнике. Тэхён аккуратно, морща нос, прошёл за ним. — Ну и свинарник у тебя здесь, — тихо пробормотал он. Брезгливо? Обеспокоенно? Чонгук не разобрал. — Не ждал гостей, — буркнул он, не поворачивая головы. Смотреть на Тэхёна не хотелось. Хотелось, чтобы все ушли. Чтобы он остался один. Чтобы его оставили в покое. Ну почему никто не может просто отъебаться? — Я хотел обсудить список гостей, — осторожно начал Тэхён, подходя ближе, но не садясь — стоял, как на иголках. — Сколько с твоей стороны будет? — Нисколько, — отрезал Чонгук. — Ты никого не пригласишь? Даже родителей? — Я сказал — никого, — злобно процедил Чонгук. Какое ему дело до гостей? Какая свадьба? Он же вчера, блять, собирался сдохнуть в этой комнате от цирроза печени, а этот пришёл обсуждать, кто будет сидеть за столом. — Кто будет оплачивать свадьбу? — спросил он, резко развернувшись. Он смотрел на Тэхёна исподлобья, с вызовом. — У меня нет денег. Вообще. Ноль. Я даже хлеб не могу купить, потому что последнюю тысячу пропил вчера. Тэхён не отшатнулся, не испугался. Улыбнулся, мягко, как ребёнку, который устраивает истерику. — Мои родители всё оплатят, Чонгук. Не переживай. — А я не переживаю! — почти выкрикнул Чонгук, вскакивая с места. — Мне плевать! Делайте что хотите! Хотите свадьбу? Будет вам свадьба! Хотите детей? Рожайте! Мне всё равно! Он рухнул обратно на диван, ударился спиной о коробку от пиццы. Не сильно больно, но хорошо, что хоть что-то чувствовал. Он тяжко вздохнул. Ему было всё лень. Лень говорить, лень двигаться, лень дышать. Вот бы кто-нибудь сжалился над ним и пристрелил к чертям. Чонгук бы даже сказал «спасибо» за это. В животе громко заурчало. Тело требовало еды, хотя мозг давно сдался. Тэхён услышал. — Ты голоден? — спросил он осторожно. — Нет! — рявкнул Чонгук. — Оставьте меня в покое! Зачем ты вообще пришёл? Я тебя не звал! Тэхён промолчал. Постоял секунду, глядя на Чонгука. Потом тяжко вздохнул и молча направился на кухню. Чонгук проводил его взглядом. Если до этого он жалел Тэхёна, то сейчас люто ненавидел его. Потому что у того была надежда, что Чонгук изменится, возьмёт себя в руки. Станет прежним. Но только вот Чонгук не хотел этого. Ему уже было плевать на себя. В один момент он даже думал на себя руки наложить, но не смог, потому что трус. Тэхён собрал мусор в пакеты. Вымыл раковину. Потом нашёл швабру, вымыл полы. Открыл окно. В комнату ворвался холодный воздух, перемешанный с запахом сырости и мокрого асфальта. Потом Тэхён встал у плиты, нашёл в холодильнике какие-то продукты. Странно, что они ещё там были. Чонгук не смотрел на него, он сидел в своей привычной позе, глядя в потолок. Слушал, как шипит масло на сковородке, как звенит посуда, как Тэхён тихо напевает себе под нос какую-то грустную песню, от которой внутри становилось ещё тоскливее. «Почему он это делает?» — думал Чонгук. — «Почему не пошлёт меня нахуй? Почему не скажет: Ты жалкое ничтожество, я не собираюсь с тобой возиться»? Потому что любит. Потому что дурак. Потому что хочет верить, что Чонгук изменится, одумается, начнёт его замечать. Не изменится. Не одумается. Не заметит. — Можешь сходить в душ, пока я готовлю, — улыбнулся Тэхён, выглядывая из кухни. В глазах забота, смешанная со страхом. Как будто он боялся, что Чонгук откажется. Чонгук устало выдохнул, поднялся, поплёлся в ванную. Спорить с этим ебанутым он не мог. Если Чонгук говорил «нет», Тэхён молчал и ждал, когда тот всё же это сделает. Потому что Тэхён, сука, очень терпеливый! Чонгук зашёл в ванную комнату, разделся, встал под холодную воду. Дрожал. Не от холода — от всего. От жизни, которая покатилась в тартарары. От себя, которого он ненавидел. От этого омеги, который заботился о нём и улыбался, как дурак. Он простоял под душем минут десять. Выключил воду, посмотрел в зеркало. Из зеркала смотрел чужой человек — с запавшими щеками, красными глазами, взлохмаченный, больной. Чонгук его не узнавал. — Ты — чудовище, — сказал он отражению. Он вышел. На столе стояла тарелка с горячим рисом и яичницей. Тэхён сидел напротив, подперев щёку рукой, и смотрел на Чонгука так, будто тот был самым дорогим человеком на земле. — Садись, — ласково улыбнулся Тэхён. Чонгук сел. Взял ложку. Начал есть. Механически, не чувствуя вкуса. Желудок наполнялся, но легче не становилось. Он ненавидел каждую ложку, потому что этот омега приготовил её для него. Потому что этот омега надеялся. — Вкусно? — робко спросил Тэхён. — Нормально, — буркнул Чонгук, не поднимая глаз. Он доел, отодвинул тарелку, встал. Пошёл к дивану, снова глядя в потолок. Очень надеялся, что он сделал всё, чего хотел от него Тэхён. — Спасибо, — выдавил он нехотя. Слова дались с трудом, будто их выдирали из горла. — Пожалуйста, — нежно ответил Тэхён. И после паузы тихо, почти шёпотом: — Хочешь, я буду готовить для тебя каждый день? Чонгук закрыл глаза. Внутри поднялась волна — не любви, не благодарности, а тошноты от себя. От того, что он принимает эту заботу, как паразит. От того, что не мог сказать: «Остановись. Я не люблю тебя. Я никогда тебя не полюблю. Ты тратишь время зря». Но он молчал. Потому что правда убивает надежду. А надежда Тэхёна — единственное, что держало Чонгука на плаву? Или единственное, что топило его окончательно? Он не знал. Он вообще запутался во всём этом. Тэхён помыл посуду и уже собирался уходить, но остановился в дверях. — Я ухожу. Завтра зайду. — Ага. — Чонгук? — Что? — Я люблю тебя. Чонгук лишь устало выдохнул. Не мог ему сказать то же самое в ответ. Он хотел это слышать от другого. А слышал от того, кого не заслуживал. — Спокойной ночи, — тихо прошептал он, не открывая глаз. Дверь закрылась. Чонгук лежал в темноте. Пахло чистыми полами и яичницей. В руке — телефон. На экране — новая фотография Джихёна. Чонгук открыл глаза и снова погрузился в свой ад. На фото Джихён в машине у своего альфы, улыбается, счастливая мразь. Чонгук заснул, всем сердцем желая не проснуться. Но увы… Утром будет хуже. Утром Тэхён снова придёт. Утром Джихён выложит новое фото. Утром Чонгук проснётся и поймёт, что не умер во сне. И это будет самое страшное. ♤♤♤ Тэхён пришёл после пар в этой дурацкой толстовке Чонгука, которая уже стала Тэхёна, с пакетом в руках. На этот раз притащил домашней еды: контейнеры с супом, рисом, каким-то мясом. — Привет, — улыбнулся Тэхён, входя. Чонгук даже не поздоровался, снова направился к дивану. Он сел, уставившись в экран телефона. Просто делал вид, что занят, чтобы не смотреть на Тэхёна. В квартире снова был бардак. Не такой, как в прошлый раз, но близко. Бутылки, коробки, грязные носки на батарее. Тэхён постоял, огляделся, но ничего не сказал. Поставил пакет на стол. — Ты, наверное, голоден, — робко произнёс он. — Я сам приготовил. Чонгук молчал. Тэхён лишь поджал губы и начал раскладывать контейнеры. Запахло жареным луком, морковкой, свежим хлебом. Чонгук недовольно покосился на всё это. Желудок привычно заурчал, но он подавил это чувство. Не хотел. Не заслуживал. Надоел этот цирк. — Чонгук, — тихо позвал Тэхён. — Ты поешь хотя бы. — Не хочу, — отмахнулся Чонгук, чувствуя, что внутри уже закипала злость. — Тебе нужно есть. Чонгук поднял голову. Взгляд тяжёлый, тупой, полный раздражения. — Я сказал — не хочу, — с ненавистью процедил каждое слово. Тэхён поджал губы, но промолчал. Подошёл ближе, сел на край дивана. Не прижимался, не обнимал — сидел рядом, сложив руки на коленях. И молчал. Секунд двадцать. Потом выдохнул и начал: — Чонгук, я хотел поговорить… У нас скоро свадьба. Я подумал, может, до этого… познакомимся с твоими родителями? Ну, хотя бы позвоним им. Мои родители спрашивают, когда можно пригласить их в гости. Твои ведь не знают, да? Они в другом городе? Мы можем съездить познакомиться. Чонгук замер. Потом медленно, очень медленно повернул голову. Глаза — пустые, как два битых стекла. — Нет. — Почему? — Тэхён склонил голову, пытаясь поймать его взгляд. — Мы же женимся. Им нужно знать. — Им не нужно знать! — злобно прошипел Чонгук. — Чонгук… — Я сказал — нет. Какое ты имеешь право лезть в мою семью? Мы даже не… Он оборвал сам себя, закусив губу. Голова снова начала раскалываться, как всегда, когда Тэхён начинал этот разговор о свадьбе: о будущем, о планах, о чём-то, чего Чонгук не хотел, не просил, не заслуживал. — Чонгук, пожалуйста, — голос Тэхёна дрогнул. — Я просто хочу, чтобы у нас всё было как у людей. Чтобы твои родители знали, что у тебя есть я. Что ты не один. — А я один, — тихо, могильным голосом произнёс Чонгук. — Что? Чонгук резко встал. Диван скрипнул, телефон выпал из рук. Внутри кипела ярость. И вдруг что-то щёлкнуло — тот самый предохранитель, который он пытался держать на месте уже неделю. Сорвался. — Ты что, тупой? — заорал Чонгук. — Ты реально не понимаешь? Тэхён отшатнулся. Глаза испуганно расширились. — Чон… — Заткнись! — рявкнул Чонгук. — Сколько можно? Ты приходишь каждый день, носишь эту хуйню, моешь полы, готовишь. Ты чё, не видишь, что мне это нахуй не нужно? Он шагнул к Тэхёну. Тот вжался в спинку дивана, но не встал. Только смотрел снизу вверх огромными глазами, в которых уже начала собираться влага. — Ты думаешь, если будешь заботиться обо мне, я скажу «спасибо»? «Ой, Тэхён, какой ты замечательный, я тебя люблю»? — Чонгук скривился в издевательской улыбке. — Не дождёшься. — Я не… — голос Тэхёна сорвался на хрип. — Я просто хочу… — Что ты хочешь?! — взорвался Чонгук. — Чтобы я тебя полюбил? Так не будет! Никогда! Слышишь? Ни-ко-г-да! Он кричал. В ушах звенело, в груди пекло, кулаки сжались сами собой. Хотелось ударить. Не Тэхёна — стены. Себя. Разбить что-нибудь вдребезги. — Ты мне нахуй не сдался со своей свадьбой! — Чонгук говорил, и каждое слово выплёвывал как грязь. — Я не люблю тебя! Я вообще ничего не чувствую! Пустота! Понимаешь? Там ничего нет! И тебя там нет! Тэхён сидел, сжавшись в комок. Губы дрожали, подбородок трясся, но он молчал. Только слёзы начали скатываться по щекам одна за другой. — Ты можешь идти нахуй, — устало выдохнул Чонгук, уже тише, уже без крика. — Со своей заботой. Со своей любовью. Всё это не для меня. Он отвернулся, уставился в стену. Спина напряжена, плечи подняты. В груди — пустота и боль. Не от того, что сказал, а от того, что это правда. Тэхён не двигался несколько минут. Потом медленно встал. Контейнеры с едой так и остались стоять на столе открытые, нетронутые. Он не стал их упаковывать. Не стал ничего говорить. Чонгук слушал, как Тэхён уходил, шаги, которые отдалялись, а после послышалось, как дверь закрылась. Чонгук рухнул обратно на диван, закрыв глаза. Он сказал правду. Так будет лучше. Не для него самого, а для Тэхёна. Тэхён заслуживал лучшего. Но внутри всё равно так и оставалось мерзко. Он думал, что, сказав правду, будет легче. Но ему стало хуже. Не от того, что Тэхён ушёл, а от того, что он вернётся завтра. И Чонгук снова будет делать вид, что ему плевать. Или — не делать вид. Но правда всё равно оставалась неизменной: Чонгук не мог полюбить Тэхёна.