Вдыхай мои слёзы

Чонгук почти не спал. Не то чтобы он пытался, просто лежал и смотрел в потолок. Дом Кимов оказался не просто большим, огромным. В прошлый свой визит он даже половину особняка не видел, хотя ему не до красот богатой жизни было. Ему подготовили комнату для гостей с какой-то болезненной роскошью: шёлковое постельное, свечи, цветы на прикроватной тумбочке. Как в отеле для молодожёнов. Чонгуку было плевать, он и в комнате кота мог бы поспать. Кстати, такая тут имелась. Хотя там такой кот породистый, что он оскорбился бы, если бы Чонгука впустили в его хоромы. Чонгук лежал на кровати в тишине и не чувствовал ничего. Ни страха, ни волнения, ни злости. Даже обида куда-то уползла, свернулась в тёмном углу и затихла. Осталось только смирение. Тяжёлое, как камень на груди. За окном медленно серело. Ночь сдавала позиции, уступая место утру. Первые лучи солнца скользнули по шторе, делая мир светлее. Но Чонгук не чувствовал ни тепла, ни света. В душе лишь мрак. Он лениво потянулся к телефону. Знал, что будет больно. Знал, что нельзя, но палец сам открыл приложение, сам нашёл профиль Джихёна. Чонгук заходил туда каждый день, как наркоман за дозой. Каждый раз надеялся, что станет легче. Не становилось. В ленте было новое фото. Доля секунды, фото полностью загрузилось, и Чонгук замер. На фото рука Джихёна с тем самым дурацким кольцом. А в ладони — тест на беременность с положительным результатом. Яркие, чёткие полоски, как приговор. А внизу подпись: «Скоро нас будет трое 💍👶 #счастливаясемья». Внутри что-то оборвалось. Последняя ниточка, которая держала его на этом свете. Смысл жизни. Надежда на лучшее. Тупая, идиотская надежда, что когда-нибудь, может быть, Джихён одумается, вернётся, скажет: «Я ошибся, прости». Не вернётся. У него будет семья. Ребёнок. Муж. Пентхаус в Пхеньяне. Вся та жизнь, которую Чонгук ему не мог дать. У него только любовь, глупая, наивная, болезненная. Дышать стало трудно, воздух не хотел проталкиваться в лёгкие. Чонгук сел на кровати, сжал грудь рукой — не помогало. Комната поплыла. Он задыхался, открывал рот, хватал воздух, но всё равно задыхался. Хотелось умереть, чтобы просто ничего не чувствовать. Потому что терпеть было невыносимо. Каждый вдох — как нож в рёбра. Каждая мысль — как битое стекло внутри. Всё тело выло, кричало, разрывалось на части, а снаружи — тишина, шёлковые простыни и утреннее солнце. — Тук-тук. Дверь открылась. Чонгук перевёл пустой, стеклянный взгляд на Тэхёна. Тот вошёл в спальню с подносом в руках. — Доброе утро! — ласково произнёс он, улыбаясь так ярко, как будто за окном не просто утро, а целый праздник жизни. Чонгук смотрел на него осуждающе. Нифига не доброе. Пиздец под названием «доброе утро». Всё стало только хуже. Тэхён поставил поднос на прикроватную тумбочку, сел на край кровати, взял Чонгука за руку. Пальцы тёплые, чуть влажные от волнения. — Всё будет хорошо, — с придыханием успокоил он, заглядывая в глаза. — Не переживай. Сегодня наш день. Чонгук не понимал, о чём он говорил. Какое «хорошо»? Какой «наш день»? У него мир только что рухнул окончательно. Не в тот момент, когда дверь закрылась перед носом с ромашками. Не когда Джихён сказал: «Мой одногруппник». А сейчас. С двумя полосками на пластиковом тесте. Всё. Точка. Прах. От прежней жизни не осталось даже пепла. А новая ему была не нужна, потому что в ней не было Джихёна. И никогда уже не будет. — Я всё приготовил, — голос Тэхёна дрожал от волнения. Он повернулся, показал рукой на чёрный свадебный костюм, висящий на плечиках. — Вроде ничего не забыл. Галстук, запонки, туфли… Ты посмотри потом, если что, скажешь. Чонгук заторможенно перевёл взгляд на костюм. Он для него не свадебный, а похоронный. Чонгук хотел всё забыть. Стереть эти два месяца. Вернуться туда, где они с Джихёном сидели во дворе университета, и Джихён улыбался ему, целовал, называл лучшим ботаником. До всего этого пиздеца. — Я так волнуюсь, — нервно усмехнулся Тэхён. Он наклонился и оставил на губах Чонгука лёгкий поцелуй. Мятная паста, тепло, нежность. Всё то, что Чонгук должен был чувствовать. Но не чувствовал. — Я люблю тебя, — прошептал Тэхён. Он не стал дожидаться слов в ответ — и не дождался бы. Вышел из спальни, оставив Чонгука одного. ♤♤♤ Чонгук не понимал, почему он ещё жив. Сердце должно было остановиться ещё утром, когда он увидел две полоски на тесте. Или неделю назад, когда отец Тэхёна пригрозил уничтожить его семью. Или два месяца назад, когда дверь закрылась перед носом с ромашками. Но сердце билось. Глухо, упрямо, как будто издевалось. Он надел этот грёбаный свадебный костюм. Завязал галстук, который казался удавкой. Посмотрел в зеркало — оттуда смотрел чужой человек. Красивый, собранный, идеальный жених. Только глаза мёртвые. Две стекляшки. В какой-то момент стены начали давить. Чонгук встал, ноги сами понесли его прочь из комнаты. Коридоры дома Кимов оказались лабиринтом — длинные, пустые, с портретами, которые, казалось, смотрели с осуждением. Он шёл быстро, потом побежал, просто чтобы вырваться. Вдохнуть уличного ветра. Спрятаться от всего этого. Но он замер возле одной из дверей, потому что услышал надрывный крик Тэхёна. — Чимин, заткнись! Чонгук остановился. Ноги приросли к паркету. — Тэхён, одумайся! — послышался второй голос, взволнованный, почти истеричный. Наверное, тот самый Чимин. — Он не любит тебя! Он любит Джихёна! Все это знают! Весь универ говорит! Чонгук замер. Сердце пропустило удар, потом бешено заколотилось. В комнате стало тихо. Чонгук понятия не имел, что там происходило, но не мог уйти, ждал реакции Тэхёна на слова друга. — Где? — снова заорал Тэхён во весь голос. В нём было столько боли, что у Чонгука ноги подкосились. — Где этот Джихён? Ты его видишь? — послышался грохот, будто тяжёлые вещи швыряли. — Джихён, где ты? Может, здесь? Нет Джихёна! — Тэхён, пожалуйста… — Чимин! — Тэхён заорал так, что стены, казалось, задрожали. Чонгук зажмурился, хотелось провалиться сквозь землю. — Я в свадебном костюме! — голос Тэхёна звенел, ломался, но в нём была железная, ненормальная решимость. — Чонгук станет МОИМ мужем! Если даже все будут против — я всё равно выйду за него! Пауза. Всхлип. И снова — со всей дури, как будто он выкрикивал это назло всей вселенной: — Если даже на Земле будет зомби-апокалипсис, я всех переубиваю и выйду за Чонгука! Чонгук отшатнулся, словно его ударили. Он сделал шаг назад, потом второй. Не знал, куда идёт, но двигался. Казалось, если остановится — рассыплется на мелкие осколки. Прямо здесь, в этом чёртовом коридоре, среди портретов миллиардеров и хрустальных люстр. Он вышел на балкон. Дверь распахнулась, ударила по косяку. Холодный воздух обжёг лицо. Чонгук вцепился в перила, сжал их так, что побелели костяшки. Смотрел вниз: сад, деревья, клумбы. Красиво. Дорого. Мерзко. В голове крутился голос Тэхёна. Надрывный, отчаянный, бешеный. «Я всех переубиваю». Он серьёзно? Он реально настолько болен? Настолько одержим? Чонгук закрыл глаза. Ветер трепал волосы, холодил шею. Галстук душил. Он ослабил узел, но легче не стало. Почему Тэхён так любит его? За что? Что в нём такого? Это не любовь. Это болезнь. Какое-то безумие. Чонгук открыл глаза. Посмотрел на свои дрожащие руки. Он не знал, от чего — от холода или от того, что внутри всё разрывалось. — Дурак, — прошептал Чонгук в пустоту. Непонятно — про себя или про Тэхёна. ♤♤♤ Сколько он простоял на балконе, Чонгук не знал. Время потеряло смысл. Минуты, часы — какая разница, когда внутри всё остановилось. Он смотрел на сад, на деревья, на небо, но ничего не видел. В голове — белый шум. В груди — пустота. Дверь распахнулась с грохотом. Тэхён ворвался злой, в слезах. Белый костюм смялся, рубашка выбилась из брюк, волосы растрёпаны. Глаза красные, нос распух. Он выглядел не лучше, чем сам Чонгук. Чонгук посмотрел на Тэхёна и как-то жалко стало его. Не жалость даже — что-то более острое, режущее изнутри. Понимание. Чонгук прекрасно понимал его чувства, потому что так же любил Джихёна. — Что ты здесь делаешь? — всхлипнул Тэхён, отворачиваясь, пряча лицо. Его плечи дрожали. — Не знаю, — тихо ответил Чонгук. Хотя ответ, наверное, был. Он умирал. Не физически, а душой. Каждый день по чуть-чуть. И этот балкон, этот холодный ветер, этот белый костюм Тэхёна — просто декорации к его собственным похоронам. Хотя вопрос правильный. Что он здесь делает? К чему эта свадьба? К чему всё это? — Тэхён, — позвал он. Омега повернулся. Посмотрел на него заплаканными глазами, и что-то в его лице дрогнуло. А потом он шагнул вперёд, бросился на шею, обнял так крепко, будто хотел раствориться в Чонгуке. Вжался всем телом, спрятал лицо в изгибе шеи. Чонгук не ответил на объятия. Стоял как кукла — руки по швам, взгляд в никуда. Не оттолкнул, но и не прижал, просто позволил. Тэхён всхлипывал ему в плечо. Горячие слёзы капали на воротник дорогой рубашки. Чонгук смотрел поверх его головы и вдруг решился сказать то, что должно было всё остановить. Ту правду, которую Тэхён отказывался замечать. Не накричать, а поговорить спокойно. — Зачем тебе это всё? Тэхён поднял голову. Мокрые ресницы, дрожащие губы. — Я ведь тебя не люблю, — произнёс Чонгук. Слова прозвучали легко, потому что были правдой. Чистой, как стёклышко. Острой, как битое стекло. — Я знаю, — сдавленно выдохнул Тэхён. И слёзы снова покатились по щекам. Он не вытирал их. Стоял и плакал, глядя Чонгуку в глаза. — Знаю, — повторил он. — Потому что я люблю тебя. Чонгук смотрел на него и узнавал себя. Свою боль. Свою безнадёжную, тупую любовь к человеку, которому он оказался не нужен. Тэхён сейчас был зеркалом. Тэхён поднял руки, накрыл его щёки ладонями. Пальцы дрожали, ладони были горячими. Он судорожно вдыхал, как будто воздух кончался. — Я люблю тебя, Чонгук, — прошептал он одними губами. — И мне достаточно того, что ты со мной. Даже если ты никогда меня не полюбишь. Чонгук молчал. Это был чистый мазохизм. Тэхён сам себя резал по живому, сам себя закапывал заживо — и называл это любовью. Чонгук ничего не мог ответить. Потому что сам бы отдал всё на свете, лишь бы сейчас быть рядом с Джихёном. Только Джихён его вышвырнул. А Тэхён держится мёртвой хваткой, и Чонгук не Джихён — он не мог оттолкнуть Тэхёна. — Моей любви хватит для нас двоих, — всхлипнул омега. Он наклонился и поцеловал. Поцелуй был солёный — от слёз, горький — от отчаяния. Губы дрожали, сбивались, но целовал он так, будто это последний раз. Будто Чонгук — его кислород. — Только не бросай меня, — прошептал Тэхён, отстранившись на миллиметр. — Пожалуйста. Не бросай. Чонгук молчал. Он не мог бросить его. Не потому, что ему было жаль Тэхёна — хотя жаль, до чёртиков. А потому, что боялся. Боялся отца Тэхёна. Боялся за родителей. Чонгук неуверенно положил руку ему на спину и медленно провёл по ней. Тэхён прижался к нему, крепче обнимая. Родители ведь не виноваты, что их сын — идиот. Что ввязался в эту историю. Что не смог вовремя остановиться. Они не виноваты, что Чонгук сам себя разрушил. Боль отступала, а вместо неё приходила поглощающая пустота. ♤♤♤ Церемония проходила в доме Кимов. Огромный зал, превращённый во что-то среднее между дворцом и оранжереей: цветы, ленты, белые драпировки. Гости заняли места — кто-то из высшего общества, кто-то из друзей семьи. Чонгук никого не знал и не хотел знать. В конце зала, под аркой из живых роз, стоял импровизированный алтарь. Ведущий, какой-то альфа в строгом костюме, ждал их с улыбкой, которая должна была символизировать торжество любви. Чонгук шёл по импровизированному проходу, чувствуя, как Тэхён вцепился в его руку мёртвой хваткой. Пальцы омеги дрожали, но он улыбался. Улыбался всем: гостям, фотографам, родителям. Счастливый. Сияющий. Гости улыбались, поздравляли, но Чонгук не слышал никого. Он вообще перестал что-либо чувствовать. Хотелось пустоту заполнить алкоголем, но душа его без дна: сколько ни лей, всё провалится в чёрную дыру. Они встали перед алтарём. Ведущий что-то говорил про любовь, про верность, про счастливую жизнь. Чонгук смотрел в счастливые глаза жениха и хотел бы вырвать свои, чтобы не видеть никого. Ни этот белый зал, ни эти цветы, ни этого омегу, который смотрит на него так, будто Чонгук — целый мир. В пустых бездонных глазах Чонгука — лишь темнота. В душе теперь — лишь полный мрак. Он как сосуд с пеплом, с прахом — прах собственной души, эмоций, чувств. В нём больше нет ничего. Чонгук закрыл глаза — должны же были скатиться слёзы, но нет солёных капель. Перед глазами — силуэт: родной, любимый человек, но даже образ в темноте не мог заставить заново чувствовать. Лишь воспоминания в голове, которые уже не могут тронуть душу. Хотел бы забыть, стереть, но уже поздно — они не причиняют боль. Уже не причиняют. — Согласен ли ты, Чонгук, взять в мужья Тэхёна? — спросил ведущий. Чонгук посмотрел на Тэхёна. Тот замер, боясь дышать. В его глазах — мольба, надежда, любовь. Всё то, чего у Чонгука больше нет. — Да, — безэмоционально произнёс он. Голос не дрогнул. Потому что внутри нечему дрожать. Тэхён облегчённо выдохнул. По щекам его потекли слёзы счастья. Он надел кольцо на палец Чонгука. Чонгук взял второе кольцо. Рука не дрожала. Он надел его на палец Тэхёна медленно, аккуратно. Как кукла, которая выполняет команды. — Можете поцеловать жениха, — объявил ведущий. Тэхён не стал ждать. Он бросился на шею, прижался всем телом, поцеловал отчаянно. Чонгук стоял, позволяя себя целовать, не отвечал, просто стоял. Гости хлопали. Кто-то кричал «горько». Папа Тэхёна плакал от умиления. Отец Тэхёна стоял с каменным лицом, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Чонгук нашёл взглядом своих родителей. Папа смотрел обеспокоенно, кусал губы. Отец невозмутим, но пальцы сжимали край пиджака. Они не хлопали. Они просто смотрели на сына, который только что женился на чужом человеке. Чонгук отстранился от Тэхёна. Кольцо на пальце непривычно оттягивало руку. Он посмотрел на него — золото блестело в свете люстр. А дальше для Чонгука всё шло как в тумане. ♤♤♤ Свадьба закончилась. Гости разъехались. Родители простились. Улыбки погасли, шампанское выпито, цветы завянут к утру. Когда наступила ночь, Чонгук и Тэхён поднялись в спальню. Ту самую, где всё началось — с пьяной ночи. Тэхён собрал какие-то вещи и сразу же ушёл в ванную, плотно закрыв за собой дверь. Чонгук остался один. Он сидел на краю огромной кровати, застеленной белым шёлком, и смотрел в одну точку. На стене висела картина: какой-то пейзаж, море, скалы. Чонгук не видел моря. Он видел только пустоту, такую же, как внутри. Свадебный костюм он уже снял. Остался в белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Галстук валялся на полу. Дверь ванной открылась. Тэхён вышел в шёлковом халате, распахнутом на груди. Волосы мокрые, на лице никакой косметики, только румянец от горячей воды. Он старался выглядеть соблазнительно: чуть прикусил губу, провёл рукой по шее, обнажая ключицы. Чонгук посмотрел на него и ничего не почувствовал. Тэхён приблизился, сел рядом на кровать и потянулся к Чонгуку. Хотел поцеловать его, но Чонгук увернулся. Не резко, не грубо. Просто отклонил голову в сторону, и губы Тэхёна скользнули по щеке, не достигнув цели. — Мне нужно в душ, — устало произнёс Чонгук. Тэхён замер. Улыбка сползла, но он быстро справился с собой: кивнул, отодвинулся, стыдливо поправляя халат. — Конечно. Да, хорошо. Иди. ♤♤♤ Он вернулся в спальню через полчаса. Тэхён уже лежал в кровати, робко улыбнулся мужу. Чонгук выключил свет, остался только ночник у кровати. Он лёг с краю, спиной к Тэхёну. Натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Хотелось быстрее уснуть, и желательно завтра не просыпаться. За спиной послышались шорохи, одеяло зашевелилось. Тэхён осторожно пододвинулся ближе. Ладонь Тэхёна скользнула по талии. Пальцы легли на живот, замерли. Чонгук не дёрнулся, не отодвинулся. Просто продолжал лежать, глядя в стену. Тэхён прижался к его спине всем телом. Он поцеловал Чонгука в плечо невесомо, как крылом бабочки. Потом уткнулся носом между лопаток и оставил там долгий, медленный поцелуй. Губы задержались на коже, будто хотели запомнить вкус. — Я люблю тебя, — тихо прошептал Тэхён. Чонгук не ответил. В спальне стояла такая тишина, что он слышал его дыхание. Он медленно накрыл ладонь Тэхёна, которая лежала у него на животе. Просто накрыл — не сжал, не погладил, не переплёл пальцы. Положил сверху и замер. Тэхён замер тоже, потом судорожно выдохнул. Тэхён больше не целовал. Не стал просить чего-то ещё. Просто лежал, прижавшись к спине Чонгука, и чувствовал его ладонь на своей руке. Чонгук смотрел в стену. В голове — пустота. Но под ладонью — чужое тепло, чужое сердце, чужая любовь. Её было так много, что она могла бы согреть целый мир, но Чонгук всё равно мёрз. Ночник горел ровным светом. За окном шумел ветер. А в огромной кровати, под шёлковыми простынями, лежали двое — муж и муж. Один любил так сильно, что готов был умереть. Второй любил так сильно, что уже умер.