Вдыхай мои слёзы

Тэхён сидел у себя в кабинете, глядя в одну точку. Ручка в пальцах монотонно постукивала о стол — тук-тук-тук, как маятник, который отсчитывал секунды до конца. Взгляд был стеклянный, невидящий, а душа опустошена настолько, что казалось, тьма внутри него поглотила все цвета, эмоции, чувства, даже вкус. Он прекрасно помнил день, когда впервые его любовь стала душить его самого. Когда он начал ненавидеть себя. Когда его идеальный мир, который он строил так тщательно, кирпичик за кирпичиком, дал трещину, впуская тьму. И эта тьма разрасталась, как чёрная плесень, съедая всё живое, что оставалось внутри. Тэхён готов был любить Чонгука всегда. Он понимал с самого начала, что взаимности не будет. И это не случится никогда. Он не требовал взамен ничего большего, ничего, на что Чонгук был не способен. Тэхёну было достаточно, что альфа просто рядом. Что они вместе. Что можно проснуться утром и увидеть его лицо на соседней подушке. Он привык к холоду. Со временем даже перестал его замечать, как человек привыкает жить в промозглой комнате и уже не чувствует, как стынут пальцы. Он довольствовался маленькими удовольствиями счастья — крохами, которые Чонгук бросал ему неосознанно. Когда Тэхён болел, Чонгук приносил лекарства, спрашивал, как тот себя чувствует. Иногда казалось, что он даже переживал, ну или Тэхёну хотелось так думать. Когда Тэхён готовил ужин, Чонгук иногда говорил: «Вкусно» — и от этого одного слова у омеги внутри разливалось тепло на несколько дней. Когда они смотрели фильмы, Чонгук мог случайно прижаться плечом или, засыпая, обнять во сне. Тэхён ловил эти моменты, хранил их, переживал заново в одиночестве. Ему было достаточно того, что у них было. Но он ошибался. Тэхён до сих пор помнил тот момент. Год назад. Суббота. Ночь. Они вернулись из ресторана, Чонгук был спокойным, как всегда, ни слова лишнего. Тэхён уже привык, что секс интересовал только его одного, что Чонгук просто позволял, не отказывал, но и не хотел. В ту ночь всё было как обычно: Тэхён старался, прикасался, целовал. И в самый интимный момент, когда Тэхён был особенно уязвим, когда отдавал себя без остатка, Чонгук выдохнул чужое имя: «Джихён». Одно слово. Тихое, почти невнятное, сказанное шёпотом. Тэхён замер на секунду. Сердце пропустило удар, потом забилось бешено, и воздух кончился. Он сделал вид, что не услышал. Продолжил двигаться, целовать, стонать. Но внутри, там, где жила его любовь, что-то треснуло. Не сломалось, нет, трещина пошла тонкая, едва заметная, как паутинка на стекле. Четыре года прошло. Долбаных четыре года Тэхён старался стать для Чонгука кем-то большим, чем просто мужем по глупости. Хотя бы другом. Хотя бы человеком, которого уважают. Он понимал, что Чонгук его не полюбит. Но ведь каплю уважения можно было заслужить? Разве это так много? Услышать в постели чужое имя, когда ты пытаешься дать наслаждение любимому человеку, когда ты стараешься изо всех сил, когда ты выкладываешься на сто процентов, было унизительно. Тэхёну казалось, что его облили грязью. Использовали не как человека, а как живую куклу, которая должна не чувствовать, не слышать, не видеть. Он подавил обиду. Заглушил её, зарыл глубоко, но чем больше он подавлял, тем больше себя ненавидел. За то, что не может уйти. За то, что не может разлюбить. За то, что согласен терпеть даже это, лишь бы быть рядом. Он становился противен сам себе. Каждое утро, глядя в зеркало, он не узнавал человека, который смотрел на него оттуда: с потухшими глазами, с натянутой улыбкой, с вечной надеждой на чудо, которое никогда не случится. Но окончательно его сломало не это. День перед встречей выпускников. Тэхён видел, как собирался Чонгук. Видел, как тот перебирал рубашки, как нервно застёгивал пуговицы, как поправлял волосы перед зеркалом. Впервые за долгое время Тэхён видел мужа таким живым — с горящими глазами, с дрожащими пальцами, с румянцем на щеках. Чонгук волновался. Он волновался перед встречей с человеком, который вышвырнул его, растоптал, разбил. И это волнение было сильнее всего, что Тэхён видел за последние пять лет. Тэхён не спрашивал, в чём дело. Он знал. Знал, кто будет на этой встрече. Знал, почему Чонгук так старательно выбирает одежду, почему он смотрит на себя в зеркало дольше обычного. Тэхён собирался молча, наблюдал, чувствуя, как внутри всё обваливается. Кирпичик за кирпичиком. Та самая трещина, которая появилась год назад, разрослась, превратилась в пропасть. А когда они приехали в ресторан, когда дверь открылась и вошёл Джихён, Тэхён посмотрел на Чонгука, а тот забыл дышать. Его взгляд приклеился к чужому омеге, и в этом взгляде было столько всего: боль, тоска, любовь, надежда. Тэхён никогда не видел, чтобы Чонгук так смотрел на него. Никогда. И в ту секунду Тэхён понял. Понял окончательно, бесповоротно, как приговор. Он проиграл. Его любви никогда не хватит, чтобы хотя бы немного затмить любовь к Джихёну. Он не сможет заполнить эту пустоту. Никто не сможет. Потому что Чонгук не искал в Тэхёне замену. Он просто терпел, привык, использовал. Тэхён сдался. Не скандально, не с криками и битьём посуды, а тихо, молча. Он просто отпустил. Флешбек. Чонгук открыл дверь машины. Его взгляд всё стремился в сторону ресторана, туда, где за стеклянными дверями остался Джихён. Он даже не смотрел на Тэхёна. Вообще, как будто мужа не существовало. Как будто эти пять лет ничего не значили. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри, прямо по живому, проходится острый нож. Не спеша, с наслаждением разрезая всё, что ещё оставалось целым. Он смотрел на профиль Чонгука — напряжённый, живой, с горящими глазами, — и понимал, что никогда не видел его таким. Никогда. За все пять лет. Чонгук смотрел туда, где сидел тот, кого он любил по-настоящему. А Тэхён стоял рядом и умирал. Сколько волка ни корми, а он всё в лес смотрит. Только Чонгук не волк. Он щенок. Верный, преданный щенок, который готов лизать руки своему хозяину и вилять хвостом, даже если хозяин его пнул. Жаль только, что хозяин — не Тэхён. Тэхён был тем, кому щенка оставили на время. Присмотреть, покормить, погулять. А настоящий хозяин вернулся — и щенок, забыв обо всём, бежит к нему, не оглядываясь. Тэхён ему больше не нужен. Никакая любовь, никакая забота, никакие пять лет терпения не помогли. Потому что Чонгук — однолюб. В его сердце нет места для других. Оно занято. Навсегда. Тэхён стучался в наглухо закрытые двери, которые ему никогда не откроют. А ключ от этих дверей был только у одного человека. И этот человек сидел сейчас в ресторане, даже не подозревая, какую власть имеет над чужими судьбами. — Чонгук, — позвал Тэхён. Голос сорвался. Прозвучал жалко, тонко, как у испуганного ребёнка. Тэхён ненавидел себя за этот голос, но ничего не мог поделать. Стало так больно, как будто весь воздух разом выбили из груди, и вдохнуть невозможно. Лёгкие сжались, горло перехватило, и единственное, чего хотелось, — обнять Чонгука, прижаться, попросить лишь об одном: останься, пожалуйста, останься со мной. Давай уедем отсюда на край света. Я буду любить тебя так, как никто другой. Я уже люблю. Сильнее, чем он когда-либо мог. Но Тэхён не сказал ни слова. Потому что всё это было бессмысленно. Каждое слово, каждый шаг, каждый вздох. Все эти годы прожиты в бессмысленной надежде, в глупой вере, что если очень стараться, если любить достаточно сильно, то чудо случится. Не случилось и не случится никогда. Но, вопреки всему, Тэхён не жалел. По-своему он был счастлив. Эти пять лет, даже с болью, даже с унижением, даже с тем, что его назвали чужим именем в постели, — они были лучшими в его жизни. Потому что рядом был Чонгук. Потому что он мог видеть его каждое утро, готовить ему завтрак, засыпать рядом. Если бы можно было вернуться в прошлое и что-то изменить, Тэхён, наверное, постарался бы встретить Чонгука раньше Джихёна. Увидеть его первым. Подойти до того, как Чонгук влюбился в того, кто разбил его сердце. Может быть, тогда всё сложилось бы иначе. Может быть, Чонгук посмотрел бы на него такими же глазами. Но время не вернуть назад. А сейчас Тэхён просто смотрел на мужа, на его профиль, на его руки, сжимающие дверцу машины, и тихо убивал свою любовь. Убивал, хоронил, закапывал глубоко в себе. Похоронил её и себя — и никто этого не видел. Никто не узнает, какую цену он заплатил за эти пять лет. Никто не увидит его могилы, потому что она внутри. И он сам в ней — живой труп, которому всё равно, куда идти и зачем дышать. — Хорошего вечера, — сказал Тэхён. Единственное, что он смог выдавить из себя. Голос не дрогнул. Прозвучал ровно, спокойно, почти буднично. Как будто он желал коллеге приятного корпоратива. И это, наверное, правильно. Тэхён отпустил. Если Чонгук будет счастлив с Джихёном — пусть. Он не станет мешать. Не станет держать, не станет умолять, не станет напоминать о своём существовании. Раньше Тэхён не понимал фразу «если любишь — отпусти». Казалось, что любовь сильнее всего, что надо бороться, что если даётся хоть маленький шанс, даже не шанс, а иллюзия шанса, то надо держаться за него мёртвой хваткой. Но сейчас он понял. Он увидел, каким живым стал Чонгук, всего лишь увидев того, кого любит. В его глазах зажёгся огонь, которого у него не было годами. И Тэхён не хотел, чтобы этот огонь снова потух. Потух из-за него. Из-за Тэхёна. Он сел в машину. Захлопнул дверь. Посмотрел прямо перед собой — на пустую парковку, на фонари, на ночь, которая наступала. Двигатель завёлся с пол-оборота. И он уехал, не оглядываясь. Потому что знал: если оглянется, то увидит, как Чонгук бежит обратно в ресторан. К Джихёну. И этого Тэхён бы не выдержал. Глаза застилали слёзы. Дорога расплывалась, превращаясь в акварельное пятно из огней и теней. Тэхён не видел, куда едет, просто давил на газ, сворачивал куда-то, объезжал машины, даже не замечая их. Где-то сигналили, где-то ругались, но он ничего не слышал. В ушах шумело, в груди выло, а слёзы текли по щекам, и он не вытирал их. Потом резко остановился на обочине, потому что не мог терпеть боль, вырывающуюся наружу. И закричал. Душераздирающий, животный крик вырвался из груди, раздирая горло. Больно. Ужасно больно. Он не мог терпеть, не мог держать это в себе ни секунды дольше. Тэхён задыхался в слезах, давился ими. Они текли по лицу, по шее, заливали рубашку. Руками бил по рулю: раз, другой, третий, пока ладони не начали саднить. Истерика накрывала с головой, выкручивала наизнанку, ломала, трясла. Он кричал до хрипоты. До срыва голоса. До того момента, когда из горла выходил уже не звук, а беззвучный сип. Его ломало, колотило, он не мог успокоиться, не знал, как жить дальше. Внутри была такая пустота, что казалось, она засосёт его целиком, превратит в ничто, в точку, в чёрную дыру, из которой нет выхода. Тэхён сидел в машине на обочине, в какой-то промзоне, в темноте, и плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни. Даже когда все твердили, что Чонгук ему не пара, даже когда Чонгук кричал на него, даже когда услышал чужое имя в постели. Никогда. И когда слёзы кончились, когда внутри осталась только выжженная пустота, Тэхён откинулся на сиденье, прерывисто дышал, иногда рвано всхлипывая, всё тело дрожало. Он прикрыл глаза, хотелось лишь не чувствовать ничего. Умереть. Он не знал, что делать дальше. Ехать домой? Он не хотел возвращаться в пустую квартиру, был уверен, что муж сегодня не вернется. Чонгук, наверное, в ресторане с Джихёном. Тэхён представил, как Чонгук сейчас улыбается, смеётся, касается, целует Джихёна. И сердце снова сжалось от боли, такой острой, что захотелось выть. Но он уже не мог — сил не осталось. Тэхён просто сидел в машине, смотрел на тёмное небо через лобовое стекло и чувствовал, как внутри медленно затихает всё. Боль, обида, надежда. Всё умирало, погружалось в ту самую тьму, которую он так боялся. И теперь она, казалось, была единственным, что у него осталось. Телефонный звонок раздался неожиданно, заставляя Тэхёна вздрогнуть. В ушах всё ещё шумело после истерики, голосовые связки саднили от крика. Он посмотрел на экран — светилось имя секретаря — Чонин. Тэхён горько хмыкнул. Чонин работал с ним больше трёх лет. Хороший секретарь — внимательный, ответственный, никогда не подводил. И Тэхён знал о его чувствах. Альфа признался на корпоративе год назад. Напился, растерянный, сбивчивый, говорил, что давно любит, что готов ждать, что понимает: Тэхён замужем, но не мог больше молчать. Тэхён тогда аккуратно, но твёрдо дал понять, что ничего не будет. Не потому, что Чонин плохой. Просто сердце Тэхёна было занято. Навсегда занято человеком, который даже не смотрел в его сторону. Чонин понял. У него хватило ума и достоинства не давить, не надеяться, не ждать чуда. Он не переходил границы, не делал намёков, не смотрел двусмысленно. Только служебные отношения — строго, профессионально, с уважением. Они оба решили забыть про тот корпоратив, про пьяные слова, про неловкость. И забыли или сделали вид. Тэхён был благодарен Чонину за это. За то, что тот не превратил его жизнь в ещё один ад. За то, что был рядом на работе — спокойный, надёжный, предсказуемый. — Алло, — устало выдохнул Тэхён, проводя рукой по лицу. Пальцы были влажными от слёз, щёки горели. — Господин Ким, извините, что так поздно звоню, — голос Чонина звучал торопливо, обеспокоенно. — Я понимаю, время уже позднее, но вы просили меня проанализировать документы на понедельник, а я забыл их в вашем кабинете. Не могли бы мы завтра съездить в офис, чтобы я их забрал? Мне нужно успеть к понедельнику, иначе… — К чёрту работу, — перебил Тэхён. Слова вырвались сами собой — хриплые, злые, с каким-то надрывом. Он не хотел говорить это так резко. Чонин не заслужил. Но внутри была такая пустота и одновременно такая боль, что на всё остальное просто не осталось сил. Ни на вежливость, ни на терпение, ни на дежурные фразы. На том конце провода повисла тишина. На секунду, на две. Тэхён слышал, как Чонин дышит — ровно, но чуть быстрее обычного. — Господин Ким? — голос секретаря стал настороженным. — С вами всё в порядке? Тэхён молчал. Он не знал, что ответить. Всё в порядке? Нет. Всё разбито, растоптано, уничтожено. Но разве можно сказать это подчинённому? Разве можно признаться, что только что он похоронил свою любовь, что его муж сейчас, наверное, в ресторане обнимает другого, что пять лет жизни вычеркнуты и даже не за что зацепиться, чтобы не сорваться в пропасть? Он не хотел кидаться в крайности от отчаяния. Понимал, что это глупо, что боль пройдёт, что надо просто пережить эту ночь, а завтра станет легче. Но сейчас, в эту самую минуту, когда темнота сжимала горло, а в голове не было ни одной светлой мысли, Тэхён осознал: он боится оставаться один. Если он сейчас останется один — он сделает что-то. Не специально, не осознанно, просто сорвётся. Нажмёт на газ, вылетит на встречку. Или найдёт аптечку в бардачке и выпьет всё, что там есть. Или просто закроет глаза и не откроет их больше. Ему нужен был кто-то рядом. Кто-то, кто не даст совершить глупость. Кто-то, кто остановит, если он решит, что жить больше незачем. — Господин Ким, — голос Чонина стал тише, мягче, почти шёпотом. — Хотите, я приеду к вам? Где вы сейчас? Тэхён закрыл глаза. Прислонился затылком к подголовнику и почувствовал, как по щеке снова скатилась слеза. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким: разбитым, жалким, мокрым. Не хотел, чтобы Чонин, который и так любит его, увидел эту слабость. Не хотел давать ложную надежду. Но выбора не было. — Хочу… — устало выдохнул он шёпотом. Конец флешбека. Тишину в кабинете нарушил стук в дверь. Тэхён даже не повернулся, не поднял головы. Сидел за столом, уставившись в одну точку, и ему было абсолютно плевать, кто там пришёл. Всё уже не имело значения. — Господин Ким, — подал голос Чонин. Тэхён лишь тяжко вздохнул. Как он устал от этого ада. От себя, от своей жизни, от всего. Он не знал, как теперь смотреть в глаза секретарю. Ему было стыдно. Противно от самого себя. От того, что оказался слабаком, что позволил эмоциям взять верх, что совершил непоправимое — дал Чонину надежду. Ту самую, которую у него самого отняли, но которую он, сам того не желая, зажёг в другом человеке. — Ваш чай, — Чонин аккуратно поставил чашку на стол. Тэхён услышал тихий звон фарфора, но не шевельнулся. Он только кивнул. Даже слова нормального не мог выдавить, горло сдавливало так, будто невидимая рука душила его, не давая ни вздохнуть, ни говорить. — Тэхён, — позвал секретарь. На этот раз не официально, а просто по имени. Осторожно, почти шёпотом, как будто боялся спугнуть. Омега испуганно замер. Он сжал руку в кулак под столом, чтобы скрыть дрожь. Пальцы не слушались, мелко тряслись, и он вцепился ногтями в ладонь, надеясь, что боль перекроет этот позорный страх. Он не хотел причинять боль человеку, который ни в чём не виноват. Который его любит. Который, наверное, уже начал греться в надежде на что-то большее, чем просто быть подчинённым. Тэхён знал эту надежду. Она сжигала изнутри. Она сожгла его самого… — Посмотри на меня, — тихо попросил Чонин. Но Тэхён не мог. Потому что знал: если посмотрит, то увидит в глазах Чонина то, что ему сейчас не нужно. Или нужно, но он не имеет права этого брать. Он помнил тот взгляд. Помнил, как Чонин смотрел на него растерянно, влюблённо, отчаянно. Помнил каждое прикосновение той ночи. Помнил каждый поцелуй, каждое «я люблю вас», сказанное шёпотом в темноте. Помнил, как выгибался в чужой постели от чужих ласк. Помнил, что ему было хорошо. Помнил, что его любили. И ненавидел себя за ту ночь. За слабость, за отчаяние, за то, что воспользовался чужими чувствами как временным обезболивающим. — Давай поговорим, — сказал Чонин. Он говорил спокойно, даже ласково, и от этой ласки Тэхёну становилось только хуже. Потому что он не заслужил. Ни ласки, ни понимания, ни этого терпения. Он прикрыл лицо ладонями, упёрся локтями в стол. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, стать никем, чтобы его никто не видел таким — разбитым, жалким, грязным от собственного стыда. Чонин не ушёл. Он сел напротив, сложил руки на столе и молча ждал. Не давил, не требовал, не задавал лишних вопросов. Просто был рядом. И Тэхён сдался. Потому что вечно бежать не получится. Потому что за свои поступки надо отвечать. Потому что Чонин заслуживал правды, даже если эта правда резала без ножа. Он убрал ладони от лица и поднял на секретаря усталый взгляд. Знал, как паршиво выглядит, и это было унизительно. Но Чонин смотрел на него без брезгливости, без жалости. Только грустно улыбнулся уголками губ. — Ты жалеешь, — сказал он. Не спросил, а констатировал факт. Потому что всё понимал. Потому что был не глупее Тэхёна и видел то, что тот пытался скрыть. — Прости меня, — хрипло прошептал Тэхён. Всё, что он мог сказать. И это было правдой. Искренней, чистой, без капли фальши. Он правда сожалел. Не о том, что сделал, а о том, что не смог дать взамен. О том, что использовал человека, который ничего плохого ему не сделал. Чонин поджал губы. Медленно кивнул, отводя взгляд в сторону. Секунду смотрел куда-то в угол кабинета, на стену, на свои руки — неважно. Потом выдохнул. — Я всё понимаю, — а после горько усмехнулся, покачав головой. — У меня не было шансов изначально. Тэхён смотрел на него и видел себя. Себя пятилетней давности, такого же наивного, такого же отчаянно влюблённого, такого же готового на всё, лишь бы быть рядом. Чонин сейчас был точной копией того Тэхёна, который когда-то сидел на балконе и целовал чужие губы, зная, что его не любят. И от этого зрелища становилось физически больно. Он не хотел, чтобы Чонин пережил то же, что пережил он сам. Лучше переболеть сейчас, выплакать, перегореть — и жить дальше. Чем потом быть разбитым, растоптанным, выброшенным как ненужная вещь. Тэхён пожертвовал многим ради своей любви: дружбой с Чимином, который пытался достучаться до него, пытался объяснить, что с Чонгуком он не будет счастлив. Не слушал. Никого не слушал. Шёл напролом, с закрытыми глазами, веря, что если любить достаточно сильно, то чудо случится. Не случилось. А когда любовь отвернулась, он остался ни с чем. Не стало ни мужа, ни друга, ни себя. — Я не хочу, чтобы ты становился как я, — устало произнёс Тэхён. — У нас бы было всё по-другому, — сказал Чонин. Он перевёл взгляд на Тэхёна, и в этих глазах была такая уверенность, такая твёрдость, будто он не сомневался ни секунды. Тэхён смотрел на него и чувствовал, что видит отражение — только не себя нынешнего, а того, кем был пять лет назад. Горячего, наивного, готового бросить вызов всему миру. — Одной любви не хватает, Чонин, — Тэхён грустно улыбнулся, хотя на душе было паршиво. Так паршиво, что любая улыбка казалась издевательством. — Поверь, бессмысленно любить того, кто любит другого. Он замолчал, подбирая слова. — Я не хочу ломать тебя… — договорил Тэхён. «Как сломали меня» — осталось недосказанным. Повисло в воздухе между ними, как прозрачная стена. Невидимая, но такая прочная, что ни один из них не решился её коснуться. Чонин молчал. Смотрел на Тэхёна долго, внимательно, изучающе. И в его взгляде не было обиды, не было злости, не было требований. Только тихая, глубокая горечь, которую он, наверное, будет носить в себе ещё очень долго. — Я понял, — наконец сказал он и встал из-за стола. Тэхён смотрел, как тот уходит, и не пытался остановить, потому что так будет правильно. Но Чонин остановился у двери и, не поворачиваясь, спросил: — Подпишете заявление о переводе в другой филиал? Тэхён всё понимал, каким бы хорошим работником Чонин ни был, дальше вместе они не могли работать, поэтому кивнул: — Подпишу… И секретарь вышел. И снова тишина воцарилась в кабинете. И снова Тэхён остался один наедине со своими мыслями…