Вдыхай мои слёзы

Тэхён лежал на кровати, уставившись в одну точку на стене. Сил совсем не осталось, ни физических, ни моральных. Всё казалось бессмысленным. Каждый новый день приносил только боль и пустоту. Его как будто загнали в ловушку, из которой нет выхода. Он почти не спал: столько мыслей крутилось в голове, и ни одна из них не была радостной. Они были как колючая проволока, которая с каждым поворотом врезалась в сознание, оставляя кровоточащие раны. Слёз уже не осталось. Он выплакал их все за последние дни. Теперь внутри была только сухая, выжженная пустота, в которой уже нечем было плакать. Его тихо, беззвучно разрывало на части. С одной стороны, он хотел этого ребёнка. Он мечтал о нём столько лет. Ладонь сама тянулась к пока ещё плоскому животу, ложилась на тёплую кожу, гладила, будто успокаивала малыша внутри, обещая, что всё будет хорошо, но только Тэхён и сам не знал, будет ли это самое «хорошо». Но с другой стороны, страх, который сдавливал горло и не давал дышать. А что если он не сможет полюбить этого ребёнка? Что если, глядя на него, он будет видеть только Чонгука и ту боль, которую тот причинил? Что если эта ненависть к отцу перекинется на невинного малыша? Эта мысль пугала его до тошноты, до дрожи в руках. Он не хотел быть таким. Не хотел становиться тем, кто не способен любить собственного ребёнка. Но он не знал, сможет ли справиться с этим. Одно он знал точно: Чонгуку о том, что ребёнок от него, он и слова не скажет. Никогда. Тот не заслуживает знать. Не заслуживает радоваться, не заслуживает прикасаться, не заслуживает даже думать об этом. Тэхён унесёт эту тайну с собой, закопает её глубоко внутри, чтобы Чонгук никогда не узнал правду. Теперь оставалось только дождаться развода и уехать из города. Куда — он уже решил, но это было и неважно, главное — подальше от этого человека, от этих воспоминаний, от всего, что напоминало об альфе. А поедет он с ребёнком или без, он ещё не решил. Где-то в глубине души он надеялся, что к моменту, когда получит развод, у него будет ответ. Но пока — только пустота и неопределённость. Дверь открылась, и в комнату вошёл отец. Тэхён лишь мельком взглянул на него. Весь вид отца говорил о том, что он недоволен, настроен серьёзно и сейчас будет разговор, от которого не отвертеться. Тэхён внутренне сжался, приготовившись к очередному допросу, к очередной порции вопросов, на которые у него не было ответов. Отец присел на край кровати и мягко, по-отечески, погладил его по голове. Ладонь была тёплой, шершавой, такой знакомой с детства. От этого жеста у Тэхёна защипало в глазах. Хотелось снова стать маленьким, когда самой большой проблемой было то, что родители запрещали много сладкого. Он поднял взгляд на отца, и на его лице появилась грустная, вымученная улыбка. На глаза навернулись слёзы, но он сдержал их. — Всё в порядке, — хрипло прошептал Тэхён. Он врал. Врал нагло, бессовестно, но он был не готов обсуждать свои проблемы. Не сейчас, когда внутри так больно, что каждое слово может разорвать его на части. — Я вижу, — хмыкнул отец, и в этом «вижу» было столько понимания, что Тэхён почувствовал себя маленьким мальчиком, который разбил коленку и пытается скрыть слёзы. Отец продолжал гладить его по волосам медленно, успокаивающе, как в детстве, когда Тэхён болел или просто был расстроен. Он молчал некоторое время, давая сыну возможность привыкнуть к его присутствию, а потом тихо, почти шёпотом, обратился: — Сынок. Тэхён зажмурился, поджав губы. Он знал этот тон. Этот голос, в котором мягкость смешивалась с твёрдостью. От разговора не уйти. Избежать не получится. — В день свадьбы ты попросил меня не лезть в твою семью. Я не лез, — отец говорил спокойно, ровно, не повышая голоса. Но в каждом слове чувствовалась тяжёлая, выстраданная забота. — Я держался в стороне, как ты и просил. Однако сейчас я не могу смотреть, как ты страдаешь. Поэтому спрошу прямо: что у вас случилось? Тэхён молчал. Слова застревали в горле, не желая выходить наружу. Он смотрел в стену, собираясь с мыслями. Отец не торопил. Он ждал терпеливо, спокойно, давая сыну время. — Мы разводимся, — наконец тихо прошептал Тэхён. И сердце снова сжалось острой болью. — Вот как, — задумчиво произнёс отец. Его ладонь продолжала гладить голову сына, успокаивая. — А я только начал привыкать к твоему обормоту. — В голосе отца послышалась наигранная досада, и Тэхён не сдержал слабой, почти незаметной улыбки. Он столько раз просил отца не называть Чонгука так, но того это только раззадоривало, и он специально подбирал самые обидные прозвища, чтобы позлить сына. Сейчас это прозвучало почти как что-то ласковое, почти как принятие. Как будто отец наконец признал Чонгука частью семьи. Но было уже поздно. — Значит, он решил подать на развод… — задумчиво протянул отец. — Нет, — Тэхён покачал головой, всхлипнув. — Это я подал. — Так почему же ты плачешь? — недоумевал отец. — Я запутался, — Тэхён поднял на отца взгляд. В глазах была такая беспомощность, такая детская растерянность, что у того на мгновение перехватило дыхание. — Я не знаю, что мне делать. — Ты подал на развод и теперь жалеешь об этом? — уточнил отец, внимательно вглядываясь в лицо сына. — Нет, — Тэхён покачал головой, и голос его стал твёрже. — Я хочу развод. Я хочу начать всё заново без него. Я не могу больше так жить, — он говорил сбивчиво, дрожащим голосом, и снова опустил взгляд. Ладонь рефлекторно легла на живот, пальцы сжали ткань пижамы. — Я боюсь, — прошептал он, подтягивая колени к животу и сворачиваясь в клубок. Так он лежал в детстве, когда мир казался слишком большим и страшным. Когда отец садился рядом, гладил по голове и говорил, что всё будет хорошо. Сейчас ему отчаянно хотелось услышать эти слова снова. Отец молчал. Он видел, как сын сжался в комок, как защищает живот руками. И не понимал, чего именно боится Тэхён? — Боишься начать новую жизнь? — нахмурился он. Тэхён отрицательно покачал головой, зарываясь носом в подушку. Он не знал, как сказать это. Думать одно, но произнести вслух — совсем другое. Слова вставали колом в горле, не желая выходить. — Отец… — начал он и замолчал. Сглотнул, провёл языком по пересохшим губам. — Что ты чувствовал, когда узнал, что папа ждёт ребёнка? Отец на мгновение замер, переваривая вопрос. А потом до него дошло. Он перевёл взгляд на руку сына, которая всё ещё лежала на животе. И тихо, ошарашенно спросил: — Ты беременный? Ладонь на голове Тэхёна замерла. Сын лишь коротко кивнул, не поднимая глаз. Двумя руками обнял живот, будто пытаясь защитить малыша даже от этих слов. — Я боюсь, что возненавижу его, — слёзы крупными горячими каплями закапали на подушку. Он не сдерживался больше. Он плакал тихо, беззвучно, и от этого плача становилось ещё больнее. — Я не хочу ненавидеть его, отец. Он ни в чём не виноват. Но я боюсь. Я боюсь, что каждый раз, глядя на него, я буду видеть Чонгука, — он тяжело дышал. Вот и всё. Он сказал это, и теперь стало ещё страшнее. Отец молчал несколько секунд. Потом его рука снова пришла в движение медленно, ласково. — Ты ненавидишь Чонгука, поэтому думаешь, что будешь ненавидеть и ребёнка? — мягко спросил отец. Тэхён снова кивнул, прикусив губу. — Ты ведь любил его… — Больше не хочу, — всхлипнул Тэхён. И от этих слов его скрутило ещё сильнее. — Я больше не хочу его любить… Отец помолчал. Погладил сына по голове. А потом тихо, но твёрдо сказал: — Тэхён-и, послушай меня. Не важно, кто отец ребёнка. Важно, кто его папа. Это твой ребёнок, не Чонгука. Твой. Ты носишь его под сердцем, ты дашь ему жизнь, ты будешь первым, кто возьмёт его на руки. Он будет твоим. Только твоим. Не думай о том, что он от Чонгука. Думай о том, что он твой. И он ни в чём не виноват. Тэхён поднял на отца заплаканные глаза. В них мелькнуло удивление, а потом — слабый, робкий огонёк благодарности. Он слушал слова отца, и они правда помогали. Каждое слово снимало с души ещё один камень. Он всё это время был зациклен на том, что ребёнок от Чонгука. Он боялся, что не сможет отделить малыша от человека, который причинил ему столько боли. Но отец прав. Ребёнок не Чонгука. Ребёнок его. Маленький человечек, который будет зависеть только от него. Который будет улыбаться ему, тянуть к нему ручки, звать его «папой». И в этом нет ничего от Чонгука. Ничего, кроме крови. А кровь — это просто биология. Любовь же — это выбор. И Тэхён может выбрать любить своего ребёнка. Может научиться. — Когда я впервые взял тебя на руки, я так боялся, что сделаю что-то не так, — продолжил отец, и голос его дрогнул. В уголках его глаз заблестели слёзы. — Ты был таким маленьким, таким беззащитным. Я боялся уронить тебя, боялся сделать больно, боялся, что я недостаточно хорош, чтобы быть твоим отцом. Но когда я взял тебя, когда ты улыбнулся мне, я понял — это любовь. Самая сильная любовь, которую я когда-либо чувствовал. И я обещал себе, что сделаю всё, чтобы ты был счастлив. Потому что ты сделал меня счастливым. Я плакал, держа тебя маленького на руках, а ты улыбался. Как только ты возьмёшь этого малыша на руки, ты всё поймёшь. Ты забудешь все свои страхи, все сомнения, всю боль. Останется только он. И твоя любовь к нему. Тэхён облегчённо выдохнул. Впервые за несколько недель он почувствовал, как напряжение уходит из плеч. Как разжимаются тиски, которые сжимали его грудь. Словно камень, который он носил в себе все эти дни, вдруг упал, оставляя вместо тяжести лёгкость. Он прикрыл глаза, и на его губах заиграла первая искренняя улыбка за долгое время. Тело расслабилось, дыхание выровнялось. Дышать стало легче. Он справится. Потому что он не один. У него будет малыш. Его ребёнок. Его маленькая кроха, которая будет смотреть на него с любовью. И ради этого стоит жить. Ради этого стоит бороться. Остальное уже не важно. ♤♤♤ Чонгук сидел в гостиной, сжимая в руках бокал с виски. Лёд позвякивал, ударяясь о стекло, и этот звук был единственным, что нарушало тягучую, давящую тишину квартиры. Он смотрел на журнальный столик, где уже несколько недель лежало заявление о разводе. Так и не подписанное. Чонгук не мог себя заставить поставить эту маленькую закорючку: несколько взмахов ручки, которые навсегда перечеркнут пять лет брака. Не хотел отпускать Тэхёна. Каждый раз, когда он брал в руки ручку, пальцы немели, а в груди разрасталась такая боль, что дышать становилось невозможно. Это была какая-то пытка. Тэхён каждый раз добивал его словами. Только Чонгук начинал думать, что у него есть шанс, что он сможет всё исправить, что сможет вернуть мужа, как Тэхён наносил новый удар, сбивая с ног. Чонгук уже не знал, как бороться. Его вымотали, сломали, превратили в тень человека, которым он был когда-то. Но даже в этой тени продолжала жить любовь. Та самая, которую он так долго не замечал. Которая пришла слишком поздно. Когда Тэхён сказал, что изменяет ему и уже давно, Чонгук не хотел верить. Всё казалось неправильным, неестественным. Он знал Тэхёна — тот не умел врать. Не умел причинять боль намеренно, даже когда был зол. Но Чонгук решил, что это не важно. Даже если Тэхён сказал правду, Чонгук винил только себя. Он довёл его до этого. Своим холодом, своей пустотой, своим нежеланием замечать человека, который любил его всем сердцем. Раньше бы он открыл глаза, раньше бы понял, что Тэхён — единственный свет в его серой жизни, ничего бы не произошло. Он сам разрушил их брак, сам оттолкнул мужа, сам заставил искать тепло в чужих руках. И он всё равно думал, что сможет всё вернуть. Что сможет доказать Тэхёну, что теперь всё будет иначе. Что он научился любить. Но Тэхён нанёс следующий удар. Новость о том, что Тэхён выходит замуж, выбила почву у него из-под ног. Чонгук не знал, как это пережить. Злился, бесился, рвал и метал, а потом снова винил себя. Винил в том, что опоздал. Что не успел. Что Тэхён больше не хочет ждать. Чонгук даже хотел подписать документы и отпустить. Хотел, чтобы Тэхён был счастлив, даже если это счастье будет без него. Но оказался эгоистом. Не смог. Рука не поднялась. За эти месяцы, что он прожил без Тэхёна в их общей квартире, чувства к омеге только усилились. Раньше Чонгук не замечал этого: был слеп, глуп, зациклен на прошлом, на Джихёне, на том, что могло бы быть, если бы всё сложилось иначе. Он не видел настоящего. Не видел Тэхёна. Не видел его улыбок, его заботы, его любви, которую тот дарил каждый день, не требуя ничего взамен. А теперь, когда омега ушёл, пришло осознание. Каждое утро без его тёплого дыхания на затылке, каждый вечер без его вопросов «как прошёл день», каждая ночь в пустой холодной постели — всё это кричало о том, как глуп был Чонгук. Как много потерял. И как говорил Тэхён, квартира заставляла страдать: каждый угол, каждая вещь, каждое место хранили воспоминания, которые давили на него. Чонгук тянул время. Искал любой повод, любую лазейку, чтобы оттянуть момент подписания. Надеялся, что сможет придумать хоть что-то, чтобы этой свадьбы не было. Чтобы Тэхён вернулся. Чтобы дал ему ещё один шанс. Он собирался с мыслями, искал слова, которые могли бы убедить Тэхёна хотя бы выслушать. Но вместо этого получил третий удар. Тот, который разбил Чонгука окончательно. Ребёнок. Тэхён ждал ребёнка. Тот самый ребёнок, о котором он мечтал все эти годы, о котором молился, которого хотел больше всего на свете. Только этот ребёнок не от Чонгука. Не от мужа, который пять лет не мог дать ему счастья. От другого. От того, с кем Тэхён теперь строил новую семью. Чонгук прикрыл глаза, сжимая с силой бокал. Он вспоминал, как Тэхён вошёл в его кабинет, как смотрел на него. За эти два месяца Чонгук так соскучился по нему, что каждый день был пыткой. Он хотел улыбнуться, когда увидел Тэхёна, но, наткнувшись на ледяной, пустой взгляд, не смог. Всё внутри сжалось, стало маленьким и ничтожным. Он хотел обнять его. Хотел рассказать всё, объяснить, сказать те самые слова, которые Тэхён так долго ждал от него. Но Тэхён не позволил. Не захотел слушать. Ему было плевать на Чонгука. Оно и понятно — у него начиналась новая жизнь. Новый муж, ребёнок, семья, в которой его будут любить по-настоящему. Чонгук не хотел с этим мириться. Он не хотел отпускать. Боролся, как мог, но внутри уже понимал, что проиграл. Что Тэхён заслуживает быть счастливым. Что Чонгук должен ему не мешать. Что его любовь, такая запоздалая и ненужная, уже ничего не изменит. Он поставил бокал на журнальный столик. Лёд звякнул о стекло, и этот звук показался оглушительным в полной тишине. Чонгук взял ручку. Пальцы дрожали. Он смотрел на графу для подписи, на пустое место, где должна стоять его фамилия, и чувствовал, как сердце разрывается на части. Он должен отпустить. Должен перестать быть эгоистом. Должен дать Тэхёну шанс на счастье, даже если это счастье будет без него. Чонгук поднёс ручку к бумаге. Рука не слушалась, дрожала, но он заставил себя опустить её ниже. Ещё чуть-чуть. Один росчерк. Всё, что осталось сделать. И в этот момент в квартире раздался дверной звонок. Пронзительный, требовательный, режущий тишину, заставляя Чонгука замереть. Ручка замерла в миллиметре от бумаги. Он поднял голову, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее. Кто мог прийти в такое время? Тэхён? Он отложил ручку, медленно поднялся. Ноги не слушались, но он заставил себя идти к двери. Каждый шаг давался с трудом. В голове крутились мысли: что, если это Тэхён? Что, если он передумал? Что, если пришёл, чтобы сказать, что не хочет развода? Чонгук знал, что это глупая, бесполезная надежда. Но она всё равно жила в нём. Чонгук распахнул дверь и замер. На пороге стоял господин Ким. Всё в том же строгом деловом костюме, который, казалось, прирос к нему. Чонгук иногда ловил себя на мысли, что этот человек, наверное, даже спит в костюме — настолько неотъемлемой частью его образа был деловой вид. Как всегда, изучающий взгляд с головы до ног, будто он сканировал Чонгука на предмет брака, оценивал, прикидывал, насколько тот опустился за эти месяцы. Чонгук уже привык к этому за пять лет. Не боялся, не злился, даже почти не замечал. Просто знал, что господин Ким всегда смотрит так на всех, на всё. Чонгук догадывался, зачем тот пришёл. Только за тем, чтобы забрать документы, ускорить развод, избавить сына от этого неудачного брака. Он горько усмехнулся и посторонился, пропуская незваного гостя в квартиру. Господин Ким не сказал ни слова. Молча вошёл, медленно прошёл по коридору в гостиную, лениво оглядываясь по сторонам. Чонгук следил за ним. Казалось, он оценивает обстановку, чтобы сделать очередной вывод о том, что его сын жил в неподобающих условиях. Чонгук так же молча жестом указал на кухню, прихватив свой бокал по пути. Господин Ким последовал за ним, не задавая вопросов. На кухне Чонгук взял ещё один бокал, плеснул в него виски и поставил перед отцом Тэхёна, который уже сел на то самое место, где обычно сидел его сын. Чонгук сел напротив, откинувшись на спинку стула. Он уже давно не боялся этого человека. С того самого дня, как понял, что может защитить родителей — обеспечил им спокойную старость, обезопасил от любых угроз. — Пришли за документами? — спросил Чонгук, горько хмыкнув. Он смотрел на отца Тэхёна и не знал, чего ожидать. Может, тот снова начнёт давить, угрожать, требовать. Может, скажет, что Чонгук должен уйти из жизни его сына раз и навсегда. — Я пришёл поговорить, — ответил господин Ким. Он говорил ровно, но с какой-то непривычной усталостью. Будто он тоже устал от всего этого. — О чём? — Чонгук приподнял бровь. Он не понимал, о чём можно говорить после того, как всё уже решено. — Тэхён сказал, что вы разводитесь, — начал господин Ким, и в его голосе послышалось что-то похожее на вопрос. Будто он искал подтверждения тому, что и так знал. — Тэхён с новым женихом уже познакомил вас? — Чонгук усмехнулся, но усмешка вышла кривой, злой. — Надеюсь, вы теперь довольны выбором сына? Господин Ким нахмурился, и в его взгляде мелькнуло неподдельное удивление. — Что? — переспросил он. — О чём ты? Чонгук замер. Что-то было не так. Неужели Тэхён не рассказал отцу о свадьбе? О новой семье? О ребёнке, который появится на свет? Это было странно. Тэхён всегда делился с отцом важными вещами. Зачем скрывать такое? — Разве Тэхён не пригласил вас на свою свадьбу? — Чонгук подался вперёд, вглядываясь в лицо отца Тэхёна. Он искал в нём хоть каплю понимания, хоть намёк на то, что тот знает. Но видел только полное недоумение. — Он не рассказал, что скоро вы станете дедушкой? Господин Ким горько усмехнулся, покачал головой. В его глазах что-то промелькнуло. Разочарование? Боль? Чонгук не мог понять. — Так ты знаешь про ребёнка, — устало выдохнул он с каким-то разочарованием. — Знаю, — коротко ответил Чонгук, сжимая челюсть. На душе становилось паршиво. Он не хотел говорить об этом. О ребёнке, который не от него. О том, как Тэхён смотрел на него с вызовом, когда сообщил эту новость. — Вот почему вы разводитесь, — голос господина Кима похолодел. — Ты не хочешь этого ребёнка. Чонгук растерялся от такого обвинения. Он смотрел на отца Тэхёна и не понимал, о чём тот говорит. Они говорили на разных языках. Будто разговаривали через сломанный телефон, где слова долетают искажёнными. — Причём тут я? — вырвалось у него негодование. — Ребёнок не мой! Тэхён сам сказал мне об этом! Господин Ким смотрел на него с таким выражением, будто Чонгук был полным идиотом, который бесил своей тупостью. И в этом взгляде не было сомнений. Только усталая уверенность в том, что Чонгук говорит чушь. — Наверное, потому что это твой ребёнок, — прозвучал ответ. Чонгук ошарашенно распахнул глаза. В голове пронеслась целая буря: растерянность, удивление, а потом — понимание. Тэхён соврал ему. Соврал. И если Тэхён соврал про отцовство, если господин Ким ничего не знает о свадьбе, то, возможно, и всё остальное — ложь. Измена, новый жених, новая семья — всё, что Тэхён наговорил ему, могло быть выдумкой. Но зачем? Зачем Тэхёну нужно было врать? — Он соврал мне… — прошептал Чонгук неверяще. Он опустил взгляд, в голове лихорадочно крутились мысли. Почему? Зачем? Если Тэхён хотел развода, зачем было придумывать такие жестокие вещи? Зачем говорить про измену, про другого мужчину, про ребёнка, что он не от него? Чтобы разозлить? Чтобы отомстить за годы молчания Чонгука? Голос господина Кима донёсся до его слуха, как через вату. — Чонгук. Он поднял голову. Взгляд его был растерянным. — Зачем он мне соврал? — вопрос был риторическим, но он смотрел на отца Тэхёна так, будто тот мог дать ответ. Но господин Ким молчал. Он тоже не знал. Он был так же потерян, как и Чонгук. Господин Ким взял бокал, отпил немного виски, даже не поморщился. На несколько минут в кухне повисла тишина. Оба сидели, не глядя друг на друга, каждый думал о своём. Чонгук перебирал в голове все слова Тэхёна, пытаясь найти в них хоть крупицу правды. И не находил. Слишком много лжи. Слишком много боли. — Я не знаю, что между вами произошло, — наконец прервал молчание господин Ким. — Но вам нужно поговорить. Уговори его не делать аборт. Чонгук вздрогнул. Аборт? Тэхён хочет избавиться от ребёнка? От их ребёнка? От той самой жизни, о которой он мечтал пять лет? От которой плакал по ночам, когда тесты показывали одну полоску? Да что с ним? Почему он себя так ведёт? Господин Ким впервые о чём-то просил, а не приказывал. Это была почти мольба. Он выглядел уязвимым, беззащитным, таким, каким Чонгук не видел его никогда. Казалось, что у этого человека нет слабых мест, что он сделан из камня и стали. Но у всех есть слабости. И у господина Кима — его сын. Единственный человек, ради которого он готов был нарушить все свои правила. — Я поговорю с ним, — пообещал Чонгук, кивая. — Спасибо, что рассказали, — он говорил искренне. Никогда бы не подумал, что они смогут вот так поговорить — без угроз, без претензий, просто как два человека, которым небезразлична судьба одного омеги. Но жизнь — странная штука. Иногда союзниками становятся те, о ком ты никогда не думал. — Я до сих пор не понимаю, что мой сын нашёл в тебе, — устало вздохнул господин Ким. Он говорил без злости, только смирение. — Но ты единственный, из-за кого он был счастлив. Он задумчиво посмотрел на Чонгука, будто снова и снова искал ответ на свой вопрос. Чонгук молчал. Внутри он собирал себя по осколкам, потому что в этот момент у него появилась надежда. Маленькая, робкая, но она была. Тэхён солгал. Тэхён не собирался замуж, не изменял ему, не ждал ребёнка от другого. Тэхён просто хотел сделать больно. Чтобы Чонгук отпустил его. Чтобы он сдался. Но Чонгук уже не мог сдаться. Он поднял глаза на господина Кима. — Я тоже с ним счастлив, — сказал он уверенно. Господин Ким ничего не ответил. Он просто посмотрел на Чонгука долгим, изучающим взглядом. И в этом взгляде, наконец-то, мелькнуло что-то похожее на одобрение.