Солёная жажда. Финник Одэйр и Энни Креста

Ночь перед Ареной была удушающей и тревожной. Капитолий внизу не спал — он праздновал, сиял миллионами огней и выл клаксонами дорогих авто, предвкушая завтрашнюю бойню. На этаже Четвертого дистрикта же стояла тяжелая, ватная тишина. Я не выдержала. Сбросила шелковое одеяло, босиком дошла до панорамного окна и тихо выскользнула на балкон. Прохладный ночной воздух мгновенно остудил разгоряченное лицо. — Так и знал, что ты тоже не спишь, — раздался негромкий голос из темноты. Риан сидел в плетеном кресле, закинув ноги на парапет. В слабом свете луны его профиль казался высеченным из гранита. Он больше не был тем блестящим красавцем в смокинге на сцене — сейчас это был просто парень из Четвертого, который ждет рассвета, чтобы пойти на смерть. — Страшно? — спросил он, не оборачиваясь. — Сердце никак не успокоится, — призналась я, подходя ближе и опираясь на холодные перила. — Кажется, если закрою глаза, проснусь уже в планере. Расскажи мне что-нибудь, Риан. О доме. О чем-то хорошем. Чтобы этот гул внизу затих. Риан усмехнулся, и эта улыбка была удивительно теплой. — Хорошее... Знаешь, мы с Финником в приюте были той еще занозой в заднице у надзирателей. Однажды мы решили, что рыбе в столовой не хватает «свободы», и перетаскали весь дневной улов в фонтан перед зданием администрации. Финник стоял на шухере, такой серьезный, в свои десять лет, а я вываливал ведра. Утром там был такой скандал! Директор орал, что фонтан пахнет как старый траулер, а Финник стоял рядом с ним и с самым невинным видом спрашивал, не чудо ли это морское. Я невольно прыснула, представляя маленького, серьезного Финника, разыгрывающего святую невинность. — Мы всегда были вместе, — продолжал Риан, его голос стал тише. — Вместе в приюте, вместе поступили в Академию в двенадцать. Думали, что весь мир у наших ног. Нам казалось, что правила — это для слабаков. Он замолчал, медленно потирая правое предплечье. В этой ночной тишине жест выглядел почти сакральным. — Та ночь в Академии... Финику только только исполнилось четырнадцать, мне было тринадцать. Мы поспорили с ребятами, что сможем водрузить флаг нашего приюта — драную серую тряпку — на самый шпиль главного корпуса, прямо над знаменем Капитолия. Финник лез первым, он всегда был как кошка. Я шел следом. Мы почти добрались, смеялись, представляя лица наставников утром... А потом старая кладка под моими пальцами просто рассыпалась. Я затаила дыхание. Я слышала эту историю обрывками, но не знала, что именно там с ним произошло несчастье. — Я сорвался. Помню только свист ветра и то, как Финник крикнул мое имя. Я ударился о выступ крыши этажом ниже. Хруст был такой, что я сначала подумал — ветка сломалась. Но это была моя рука. Нас исключили в ту же ночь. Финник винил себя, хотя я сам был дураком. Он вызвался добровольцем на Игры в тот же год, когда назвали мое имя чтобы спасти меня, ведь с такой травмой я был обречен. Риан перевел взгляд на ночной город, и в его глазах отразились холодные огни Капитолия. Мне казалось, что именно сейчас, вспоминая тот день, он будто что-то пытается доказать себе и договориться со своим внутренним голосом. — На той Жатве, пять лет назад... Ты ведь, наверное, даже не помнишь меня на площади? — он горько усмехнулся. — Я стоял там, прижимая больную руку к боку. Когда вытянули мое имя, я почувствовал только облегчение. Думал: «Ну и пусть. В приюте я больше не нужен, в Академии на мне поставили крест. По крайней мере, на Арене всё закончится быстро». Он замолчал на мгновение, и я увидела, как его пальцы непроизвольно сжались на парапете. — А потом вышел Финник. Он забрал мой жребий. Забрал мою смерть на себя. Весь Дистрикт-4 тогда смотрел только на него. Золотой мальчик, доброволец... Он уже тогда умел заставить мир вращаться вокруг себя. Я опустила голову, чувствуя, как щеки обжигает стыд. Риан был прав. Я помнила ту Жатву. Помнила, как затаила дыхание, когда Финник Одэйр вышел вперед. В тот день мои мысли, как и мысли тысяч других девчонок, были заняты только им — его дерзостью, его красотой, его невероятной жертвой. Я даже не задумывалась о том, чьё именно имя было на той бумажке. О том, что за этим «золотым мальчиком» стояла чья-то спасенная, но искалеченная жизнь. — Извини, Риан... — прошептала я. — Не извиняйся, — он мягко прервал меня. — Я не виню тебя. Сложно заметить тень, когда перед тобой сияет солнце. Расскажи мне... у тебя-то есть что-нибудь светлое, что ты возьмешь с собой завтра? О доме? Не поверю, что было всё плохо. Он повернулся ко мне, и его взгляд стал внимательным. — Я видел твои синяки, Энни. Стилисты — волшебники, на параде и сегодня в кресле Цезаря ты была безупречна, как фарфоровая кукла. Но я знаю, откуда такие следы. И... — он на секунду замялся, — я не специально, но я слышал ваш разговор с Финником на балконе. Про твоего отца. Мне очень жаль, что я не смог заметить раньше, я бы… я… — Ты бы что? Побил его? Миротворцы не гладят по головке за драки. Если бы ты его покалечил, тебя бы отправили на рудники или сразу под трибунал. А меня? Да мой папаша выместил бы всю ярость на мне, как только бы ты скрылся за углом. Любая твоя открытая помощь сделала мою жизнь еще невыносимее. Давай переведем тему, пожалуйста… Я непроизвольно потянула за рукав шелковой пижамы, словно пытаясь прикрыть то, что уже было скрыто. Но Риан не смотрел с жалостью. В его глазах было понимание человека, который сам прошел через ад приюта. — Расскажи мне о том, что помогало тебе улыбаться там, на берегу, — попросил он тихо. Я закрыла глаза, и гул Капитолия начал утихать, вытесняемый звуком настоящих, живых волн. — Пляж... — начала я, и на губах сама собой появилась слабая улыбка. — Самое лучшее было вечером, когда отец засыпал или уходил напиваться. Мы с младшими сестрами и братом убегали к самой кромке воды, туда, где песок еще теплый от солнца, но уже влажный. Я видела это так ясно: маленький Кай, вцепившийся в мой подол, и близняшки, бегающие за крабами. — Мы садились в круг, и я плела им фигурки из выброшенных водорослей. Я рассказывала им сказки. Не страшные легенды о чудовищах из бездны, которыми нас пугали в школе, а свои. О подводных городах, где нет голода, где дома сделаны из гигантских раковин, а вместо фонарей светят жемчужины. О том, что море — это не просто вода, а огромный добрый зверь, который нас бережет. Они засыпали прямо там, на песке, под мой голос. В те минуты... в те минуты я чувствовала себя по-настоящему сильной. Будто я могу выстроить вокруг них стену, которую никто не пробьет. Даже отец. Риан слушал не перебивая. — Вот и сохрани это, — сказал он, когда я замолчала. — Эту свою стену. Завтра Арена попытается забрать у тебя всё, Энни. Но эти сказки... эту любовь к ним... это они забрать не смогут. Это твой Дистрикт, который всегда будет с тобой. А помнишь те вечера у Барни? — спросил он тихо. — Когда ты приходила на причал? — Помню, Риан. Ты всегда оставлял мне место на краю пирса, где меньше всего пахло соляркой. — Я помню, как ты впервые призналась мне, что любишь его, — Риан горько улыбнулся, глядя на свои сцепленные пальцы. — Финника. Мы тогда сидели на перевернутой лодке, чинили снасти, а ты всё спрашивала про него. Ты доверяла мне свои страхи за него. А я... я просто слушал. Я опустила глаза. Тогда, на причале, Риан был моим единственным слушателем. Просто привыкла к его присутствию как к шуму прибоя — постоянному, надежному и почти незаметному. Общее дело сплотило нас, когда мой отец начал работать у Барни. — Ты всегда был рядом, — прошептала я, во мне начали зарождаться сомнения, но по его лицу было несложно догадаться, что он имеет ввиду. — Почему ты никогда не говорил, что... — А что бы это изменило? — он легко перебил меня, и в его голосе не было злости, только усталая мудрость. — Ты смотрела на горизонт, ожидая когда-нибудь получить крохи его внимания, Энни. А я просто помогал тебе чинить сети, чтобы тебе было легче ждать. Риан поднял взгляд, и на мгновение в его глазах промелькнуло нечто такое, от чего у меня сжалось сердце. Невысказанная, запертая на семь замков нежность. Опять он был на вторых ролях. Сначала — в Академии, потом — на Жатве, а теперь и в моем сердце. — Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то смотрел так на тебя, Риан, — тихо сказала я. — Завтра на меня будет смотреть весь Панем, — он снова надел маску безразличия и поднялся с кресла, собираясь уходить — Этого достаточно для одного парня из Четвертого. Я посмотрела на свои ладони, которые в лунном свете казались совсем белыми, почти прозрачными. Вопрос, который я подавляла в себе все эти годы, наконец сорвался с губ — тихий, надломленный, как треск сухой ракушки под ногой. — Риан... как ты думаешь, это когда-нибудь закончится? Он замер, перестав потирать искалеченную руку. Я видела, как напряглись его плечи под тонкой тканью футболки. — Сколько еще детей должно погибнуть, прежде чем они насытятся? — мой голос дрогнул, и я почувствовала, как к горлу подкатывает горький ком. — Мне так страшно... и так невыносимо грустно от того, что завтра мы станем частью этого механизма. Что наши жизни — это просто топливо для их праздника. Разве так должно быть? Разве мы рождаемся только для того, чтобы стать лакомым кусочком на экране? Риан долго молчал, глядя на сверкающую панораму Капитолия, которая снизу казалась огромным светящимся алтарем, требующим жертв. — Не знаю, Энни. Честно — не знаю, — его голос звучал глухо, но в нем не было безнадежности. — Иногда мне кажется, что этот мир сошел с ума навсегда. Но... — он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах странный, лихорадочный блеск. — Я верю, что когда-нибудь всё изменится. Что придет день, когда Дистрикты перестанут бояться. Он сделал шаг ближе, и его присутствие в этой холодной ночи ощущалось как единственный источник тепла. — Я верю, что наступит время, когда мы не будем бояться растить своих детей, зная, что их имена не попадут в стеклянную чашу. Что их будущее не будет зависеть от того, насколько хорошо они умеют убивать или нравиться толпе. Он горько усмехнулся, но тут же посерьезнел. — Может, мы этого не увидим. Но если мы сдадимся прямо сейчас, у тех, кто придет после нас, не будет даже надежды. Помни об этом завтра. Каждый твой вздох на Арене — это плевок в лицо этой системе. Твое выживание — это твой личный бунт. Я кивнула, вытирая непрошеную слезу. Внизу, в Капитолии, пробили часы, отсчитывая последние часы нашей свободы. — Иди спать, Энни, — мягко сказал он. — Пусть тебе приснятся твои сказки и твое доброе море. Это лучшее оружие против того, что ждет нас на рассвете. Я ушла с балкона и в ту ночь я действительно спала — без сновидений, словно само море решило укрыть меня в своих глубинах, оберегая перед самым сильным штормом в моей жизни. Примечание: Риан и Энни на балконе https://pin.it/5NA4gas0n