Мессия

В этот день меня опять никто не разбудил. Я проспала почти что до обеда. Не удивительно, учитывая, сколько нервотрёпки и стресса для тела и мозга было вчера. Лёжа в своей мягкой тёплой кровати, я пялилась в телефон. Мне нужно было что-то сделать. Нельзя просто взять и потерять такую точку давления на Хоумлендера, как я. Это будет плохо, очень плохо. Не только для меня, но и для всех. Позвонить. Да, нужно было позвонить. Я набрала единственный записанный в телефоне номер. Папа. Очевидно, так записал себя именно он. В трубке раздавались гудки. Он не отвечал, логично, у него же обычно не было телефона с собой. Как только звонок завершился, я откинула гаджет на кровать. Головой уже понимала, насколько сегодня отвратительный день. С горем пополам, я сползла с кровати, а потом и на первый этаж, на кухню, доедать вчерашний пирог. Наверно, он был бы вкуснее, если бы моя тушка не поленилась его разогреть. Я жевала уже холодное блюдо, без интереса или аппетита. Просто автоматически пережевывала пищу. Ребека спала — я знала это точно, потому что, как только она просыпается, сразу же выходит из комнаты и запускает стирку, даже если потом уходит в свою комнату. Сейчас же, мои уши не слышали звуков стиральной машины. Мой завтрак — обед прервал Хоумлендер, прилетевший на наш задний двор, же без Грозы. Очень неожиданный визит, заставил меня закашляться утренним чаем. Пока я чуть прокашливалась, Джон уже зашел в дом и неловко встал рядом с одним из стульев за столом, тем, что стоял напротив моего. — Доброе утро, Рианна… могу я? — опять этот его вид — побитой собаки. И следа не осталось от вчерашнего негодования. В ответ я согласно кивнула головой. — Положить пирог? — глупый вопрос. Когда-нибудь я откушу себе язык. — А? Да… — очевидно, он опять немного удивился. Но всё же согласился. Я послушно встала и положила ему кусок пирога, так же достала ему стакан и налила ему туда молока, чуть поморщившись от запаха. — Приятного аппетита, — я опять села на своё место и продолжила есть. — Да, и тебе, — мужчина выглядел потерянным. Очевидно, он хотел поговорить, но вот только о чём — не знал, собирался с мыслями, пытался сложить что-то в голове. Тоже на автомате начал есть то, что лежит в тарелке. Пару минут царила неловкая тишина, словно без Беки, которая всё ещё спала, было в доме что-то не то. Помещение казалось пустым. — Почему ты… не любишь Штормфронт? — вопрос задан аккуратно, с мимолётным взглядом на меня из подлобья. Здрасти, приехали. Он мог выбрать что-то менее сложное? Конечно же, она ему пожаловалась. — Просто не нравится. Это внутреннее чувство, — я пожала плечами, рассматривая остатки пирога. — Она… какая-то странная, словно ненастоящая. — Ненастоящая? — он нахмурился, чуть мотнув головой, всё же поднял на меня лицо. — В каком смысле? — Я не знаю, как это объяснить, — я мотнула головой. — Мне не понравилось, как она относится к маме, — я подняла на него взгляд. — Я знаю что ты тоже плохо к ней относишься… Хоумлендер напряг челюсть, почти что начав оправдываться. В глазах у него читалось, что сейчас начнётся тирада про то, что я что-то не понимаю. Я быстро прервала даже не успевшую начаться речь. — Я знаю, что вы друг друга не любите, это случается, — чуть помолчав, я добавила. — Маму расстраиваете вы оба, ты и она… но ты мой папа, тебе я могу сделать поблажку, а ей нет. Джон молчал, уперев глаза в стол. Очевидно, сейчас в его голове происходил бурный мыслительный процесс, пока я продолжала монолог. — Ты мне нравишься. Но Бека меня вырастила и родила, она меня любит и желает мне лучшего… и я уж точно не буду от неё за это отрекаться. Было глупо думать, что я так поступлю, — небольшой укор пойдёт ему на пользу. — Не води больше Штормфронт сюда, я не хочу её больше терпеть, пусть и ради тебя. Я закончила. Наступила тишина. В его тарелке недоставало всего-то пары маленьких кусочков, но то, что он поел пирог, уже было достижением. Разве нет? — Хорошо… если ты этого хочешь. — вау. Очень лестно. Кто-то решил наконец меня послушать. Нужно его как-то за это вознаградить, дать поощрение, чтобы он запомнил, что правильная линия поведения ведёт к его цели. — Я… могу полетать с тобой, если хочешь. Подстрахуешь меня… я, немного боюсь высоты, — я сложила грязные приборы на пустую тарелку. — Да — без каких-либо раздумий ответил он, тут же оживился и выпуская из рук вилку. И, правда, щенок золотого ретривера. Джон встал со стула одновременно со мной и прошел к выходу, я последовала за ним.

***

Мы парили где-то над небольшим лесом, находящимся вна территорией базы. Не так высоко, как я подлетела вчера, всё же большая высота, меня всё ещё слишком пугала. — А тебе не кажется… что у Штормфронт, есть какие-то… странные нацистские замашки? — конечно же, я просто мастер осторожных намёков. Нахмуренные брови Джона только это подтверждают. — Не знаю… я… не особо обращал внимание. — Когда ты только её представлял, мне показалось, что она как-то слишком увлечена моей внешностью и… особенностью. Как будто я какое-то супер-оружие, — выражаться надо понятнее: я уже уяснила это, когда вчера вечером обдумывала свою глупость. Не должен восьмилетний ребёнок говорить сложными словами. — Да брось, ты просто напомнила ей её дочь в детстве, — мужчина отмахнулся. Естественно он думал то, что хотел. — Ну ладно… если ты так уверен, — я пожала плечами. — Давай возвращаться, мама могла проснуться.

***

Но Ребека всё ещё спала, проснулась как раз, когда Хоумлендер улетал, успела только выйти посмотреть, как я гляжу ему вслед. Больше, у меня с ним, во время его визита особо разговоров не было, так что я сомневаюсь, что он действительно что-то да понял. Мой мозг, с самого пробуждения терзал вопрос о том, что будет дальше? Теперь, когда я поломала линию, ранее предначертанную оригиналу. Что будет со мной, а с Ребекой? И что будет с Хоумлендером. Сойдёт ли он с ума, так же как в сериале? Мойка посуды всё ещё меня успокаивала. Пена всё так же переливалась всеми цветами радуги, возвращая меня в моё настоящее детство. В старую потрёпанную однушку, где я пускала мыльные пузыри, принесённые матерью после очередной работы. Не то чтобы воспоминания о прошлой жизни мне так уж нравились — наоборот, они даже немного угнетали. Моя жизнь прервалась слишком уж рано. Казалось, только вчера мне было чуть за двадцать. Я не успела буквально ничего. Только-только выпустилась из колледжа и начала работать. Жизнь только начиналась — я ещё не успела почувствовать её вкус как следует. Столько сожалений, столько утерянных амбиций и возможностей напоминало мне обычное мыло без запаха. Интересно, мне будет ещё что-нибудь настолько напоминать былые деньки? А… могу ли я сойти с ума так же, как Хоумлендер? Я уже замечала за собой некоторые неконтролируемые потуги. Подобное пугало не на шутку. Каждый раз, когда я натыкалась взглядом на следы от своих пальцев на подоконниках и дверных косяках, мне становилось жутко от той силы, которой обладаю. Как там говорилось? Большая сила означает большую ответственность? Мне доводится чувствовать подобное почти каждый день, банально острый слух и зрение: я слышу, как Ребека возится в своей комнате или готовит еду, могу понять, какой ингредиент она сыпет или какой режим включён на стиральной машине. Это пугает. Конечно, уверена, у Джона, с его рентгеновским зрением и невероятно чуткими ушами, ещё хуже. Мои размышления прервал звук открывающейся двери спальни матери. Мыло давно само ушло в слив раковины. Я просто уже пять минут смотрела на тарелки и свои руки под струями холодной воды. — Доброе утро, мам, — натянула я улыбку, как только Бека спустилась с лестницы. — Доброе, дорогая… — голос её был чуть хриплым, а невероятной синевы глаз- а немного опухшими и ещё более печальными, чем обычно. День определённо обещал быть ужасным.

***

Сутки шли своим чередом. Занятия, дом, сон. Всё это разбавляли только визиты Джона по первому моему звонку. Как только гудки заканчивались и мой телефон отлетал на кровать, проходило всего с десяток минут, как на заднем дворе появлялся герой номер один. Не особо надолго, мы просто летали и говорили. Пустые разговоры ни о чём. В основном я старалась убедить его, что Штормфронт не лучшая союзница. Ещё он рассказал мне о своём детстве, ничего подобного, просто про лабораторию, про то что у него не было родителей, и про то, что всё, о чём рассказывают в прессе, про его жизнь это одно голимое враньё. Бека же не показывалась при его визитах, я знаю, что она не спала, но, очевидно, отказывалась даже смотреть на то, как он налаживает со мной контакт, как разговаривает о моих интересах, как предлагает слетать с ним в башню. Я не винила её. Пусть прошло всего дня два или три, но она выглядела всё хуже и хуже, словно загнанная в угол. Ей определённо связывало руки то, что я не гоню Хоумлендера из дома, что спокойно с ним разговариваю, но в тоже время я всё так же оставалась её дочерью, её смыслом жизни. Пусть головой я и понимала, что хорошие отношения с отцом — это гарант хоть какого-то спокойствия, но внутренне я словно разрывалась: мне было жаль Ребеку, искренне жаль женщину, что терпела меня все эти годы, однако и с Джоном почему-то общаться прекращать не хотелось. Его мне тоже было жаль. Он готов был на многое ради меня, начал смотреть на меня с сотой долей благоговения, с которой смотрела на меня мать. Отвратительное противоречие. Теперь я немного понимаю, что чувствуют дети при разводе. Не настолько чётко, но всё равно близко. Чувства разрываются между двумя родителями, и даже логика говорит жить на два фронта.

***

Но затишье не могло длиться долго. Бутчер. Билли Бутчер. Имя, что крутится в моём мозгу с частотой примерно один раз в день. Заноза в заднице, что не давала мне покоя даже подсознательно. И не зря. Стоило ожидать, что Стэн Эдгар захочет опять скрыть меня от отца. Но закинуть в дом усыпляющий газ, нейтрализовать мою мать, давить на мой слух высокими частотами. Завернуть ничего не понимающую меня в верёвки и закинуть в машину? Ох, это было слишком. Да ещё и отдельно от матери. Какое отвратительное гадство. Машина неслась на всех парах, пока я сидя в прострации, отходила от шока, смотря на капли крови на моей ладони. Звук немного повредил мне уши. Ничего критичного — они зажили как только раздражитель исчез. Однако сам факт того, что из моих ушей буквально потекла кровь? Жутко. Ещё страшнее, что Вильям Бутчер сделал это даже не задумываясь. Грубо замотал меня верёвкой и закинул в машину, в которой мы сейчас и ехали. Только он, я, и Кимико, что внимательно на меня смотрела. Перед нами ехала машина с Ребекой. Я слышала, как она кричит, как яростно пытается вырваться, как плачет. Я вздрогнула до того, как машина спереди перевернулась. — Вашу ж мать, Бека! — крик Бутчера пронзил воздух. Машина впереди перевернулась, нашу же чуть откинуло назад. Мои глаза были широко раскрыты.Я смотрела, как Бутчер и Кимико вылезают из машины, подбегая к перевёрнутой груде железа впереди. Даже не замечая того, я порвала верёвки, что сковывали мои движения и выскочила на улицу, даже не закрыв за собой дверь. — Мама! — уже привычное обращение к Ребеке вырвалось само собой. Я, забыв, что умею летать, подбежала к ней, как будто и правда была ребёнком. — Рианна, — искалеченная, она всё равно сжала меня в объятиях. Гладила по голове, плакала. Мне стало стыдно. Я же не её дочь, в конце концов. — Всё будет хорошо. Я с тобой, слышишь… — было видно, что ей трудно отстраняться от меня. — Нам надо идти. И мы пошли. Через лес. Перед нами был Вильям. Я сверлила его спину взглядом. — Мам, кто это? — тихо спросила я Беку. Было видно, как Бутчер дёрнул ушами, пусть и делал вид, что не подслушивает. Она даже не успела ответить, как перед нами приземлилась Гроза. В меня полетели молнии, отбросив от Ребеки в дерево. Бутчера тоже не пощадили, но я явно была чуть в лучшем состоянии чем он, всё же я была прочнее чем обычный человек. — Ты… грёбаная сука, — Штормфронт прижала Ребеку к дереву, сдавив шею. Казалось я слышу хруст шейных позвонков? Нет, нет, нет. Только не сейчас, всё не должно быть так. Удар. Ещё один. Билли пытался отогнать Грозу, но той, похоже, было всё равно. Нужно что-то сделать. Голова почему-то ужасно болела, в висок отдавал жар. Глаза почти сами собой загорелись красным. Прицельный, точный выстрел в голову нацистки почему-то спровоцировал какой-то резонанс её и моих сил. Вильяма опять откинуло, мать же…упала на землю. Вокруг меня словно был один большой мыльный пузырь: почему-то обгоревшая трава виднелась везде в радиусе пяти метров, но не задела меня и всё, что накрывала прозрачно — радужная сфера. Грозу почти размазало по по выгоревшей площадке, она не пела на немецком, как должна была, у неё вообще теперь не было бо́льшей части головы, только одна большая выгоревшая дыра вместо виска. Я сидела на земле, опёршись о ствол почти сгоревшего дерева. С характерным «чпокающим» звуком сфера лопнула, а у меня в глазах начало темнеть. В последние секунды в голове проносились только сожаления о том, что я, похоже, слишком глупа, чтобы действительно что-то изменить. Сквозь закрывающиеся глаза я заметила, как Бутчер ползёт к своей живой, но почему-то не двигающейся жене.