Холодный Питер

Ревность к настоящему — понятна. Ревность к прошлому — хуже. Потому что там ты уже опоздал. Рештенко понял это случайно. Не через ссору. Не через разговор. А через экран телефона. Самоделкина сидела рядом на перемене, переписывалась. Обычное движение пальцев. Обычная лёгкость лица, которой он не видел, когда она говорила с другими здесь. Он не должен был смотреть. Но посмотрел. Имя мелькнуло в уведомлении: Миша🐼. И всё внутри у него на секунду стало тише. Слишком тише. — Ты с ним всё ещё общаешься? — спросил Жора позже, будто между делом. Софья подняла взгляд: — С кем? — С Шайдоровым. Она кивнула: — Да. И всё. Просто факт. Георгий кивнул в ответ. Но внутри это почему-то не улеглось. Он не имел права на это чувство. Он это понимал сразу. Но чувство не спрашивает разрешения. В тот день он стал молчаливее. Не обиженным. Не холодным. Просто чуть более закрытым. Софья это заметила. Конечно, заметила. — Ты опять отдалился, — сказала Софа вечером. Жора пожал плечами: — Не отдалился. — Ты другой. Пауза. Он посмотрел на неё. И вдруг спросил прямо: — Он тебе кто? Софья моргнула. — В смысле? Кто? — Шайдоров, — спокойно. И это “спокойно” было обманчивым. Девушка задумалась. — Друг. — Просто друг? И вот здесь она чуть нахмурилась. — Да. Но он не отпускал тему. — Из прошлого. Софья выдохнула: — Да. И это слово стало точкой, которая не закрылась. Георгий отвернулся к небу. И впервые за долгое время почувствовал что-то неприятно человеческое. Не конкуренцию. А дистанцию, в которую он не помещался. Прошлое. “Он был там до меня.“ Эта мысль не была логичной. Но была навязчивой. — Ты ему доверяешь? — спросил Жора тише. Софья посмотрела на него внимательно. — Конечно. И вот это “конечно” ударило сильнее, чем он ожидал Не потому что “лучше него”. А потому что “уже был”. Рештенко горько усмехнулся. Без радости. — Понятно. Софья напряглась: — Что “понятно”? Он пожал плечами. — Ничего. Но это “ничего” уже было другим. Не их обычным. Вечером он написал ей: Жора Ты часто с ним общаешься? Она долго смотрела на сообщение. Потом коротко ответила, без распинаний, без раздумий:

Иногда.

Слишком спокойно. Он смотрел на экран и понимал, что проблема не в нём. И не в Шайдорове. А в том, что у неё есть часть жизни, в которую он не встроен вообще. И никогда не был. Там где-то за границей, был Казахстан, был Миша, а его не было. И это впервые дало ему чувство, которое он не любил признавать. Не злость. А уязвимость.

***

На следующий день он пришёл раньше обычного. Селевко посмотрел на него: — Ты какой-то странный сегодня. Георгий пожал плечами: — Нормальный. Но это было неправдой. Потому что он впервые начал думать: а если есть часть её, где я всегда буду вторым? И самое неприятное было не это. А то, что ответ его уже не устраивал. Он увидел её в конце коридора. Софья смеялась. Редко. Настояще. И он понял: это смех из другого времени. И на секунду ему стало холодно не от Питера. А от того, что он вообще не знает этого “другого времени” так, как ему хотелось бы. И в этот момент он впервые не подошёл сразу. Просто остался стоять. И это была его собственная, тихая ревность — не к человеку. А к истории, в которой он не был рядом.