Амбивалентность

— Ты не скосплеишь раба, — покачал головой Майрон, и его желтые глаза на миг сверкнули тем самым хищным, первобытным блеском. — Я планирую замаскировать тебя под балрога. Но тьму надо реально принять. И ты не сможешь развидеть эту часть себя потом. Хотя в воле твоей будет держать ее в узде. Вот потому и Камни надо было «до». Это будет в тебе. Это цена. Но, с этим можно жить, я же справляюсь. Новый удар по самолюбию и устоям Феанаро оказался самым сокрушительным. Одно дело — прикинуться безликой, жалкой пылью под ногами Врага, и совсем другое — впустить в свое благородное, сотворенное среди чистого света Амана фэа первозданный, удушливый хаос огненных демонов. Тех самых тварей, чьи плети еще недавно рвали его плоть на склонах Эред Горгорот, тех, кого он презирал всей душой как бездумные орудия разрушения. Майрон предлагал ему не просто надеть личину врага, а навечно взрастить внутри себя кусок этой уродливой, прожорливой тьмы, оставив ее шрам на своей душе до самого скончания Арды. Великий Нолдоран закрыл глаза, чувствуя, как по венам течет горячее, хмельное вино, а в сознании медленно кристаллизуется страшная, необратимая готовность. Цена была непомерной — осквернить собственный дух, стать отчасти тем, против кого он объявил войну. Но взгляд его упал на свинцовый ларец, где покоились запертые копии Сильмариллов, и эта немая деталь перевесила все сомнения. — Балрог так балрог, — тихо, но с леденящим хладнокровием произнес Феанаро, открывая глаза и в упор глядя на Майрона. — Мой огонь всегда был голоден, Майрон. Если для спасения моих творений ему нужно скормить кусок ангбандской скверны — я заставлю его сожрать эту черноту. Пусть эта дрянь останется во мне навсегда. Я удержу ее в узде, как удерживал непокорный металл в своих кузнях. Я готов. Открывай свои щели в стенах и показывай, как впустить в себя это чудовище, пока я еще помню вкус валинорского винограда. — Не впустить, — качнул головой Майрон, и его желтые глаза опасно сузились, вонзаясь в самую душу нолдо. — Выпустить. Это чудовище — твой собственный гнев. И он уже в тебе есть. Потому я и предлагаю этот путь. Тот, кто резал телери в гаванях и жег корабли в Лосгаре — в шаге от темного пламени. Сделай этот шаг. Слова Майра ударили под дых, разом вышибая из Феанаро остатки хмельной безмятежности. Великий эльда словно воочию увидел Альквалонде: алую кровь на белом мраморе причалов, испуганные глаза братьев по крови и леденящий, яростный треск лебединых кораблей, пожираемых огнем на холодном берегу. Он всегда оправдывал те страшные дни высшей необходимостью, священным долгом и волей своей нерушимой Клятвы. Ему казалось, что он нес свет и справедливость, пусть и через пепелища. Но сейчас этот рыжий отступник безжалостно сорвал с него покровы праведности. Осознание обожгло изнутри леденящей пустотой. Монстр, которого он так боялся впустить снаружи из черных ангбандских стен, давно жил внутри него самого. Его собственное, ослепительное пламя гения уже давно переродилось в удушливый, пожирающий все на своем пути темный огонь, едва отличимый от огня подземных демонов. Феанаро медленно опустил голову, и пряди его черных волос упали на лицо, скрывая глаза. Цепи на запястьях натянулись и замерли. Внутри него бушевала страшная буря: гордость отчаянно кричала, требуя отвергнуть эти обвинения, плюнуть в лицо прислужнику Моргота и заявить о своей чистоте, но безупречный, карающий разум нолдо не умел лгать самому себе. Он признал эту правду. Он действительно уже стоял на самом краю той пропасти, куда его толкал Майрон. — Значит, я уже стал оружием этой крепости, сам того не зная, — глухо произнес Феанаро, и когда он поднял взгляд, его глаза горели жутким, потусторонним, совершенно нездешним светом. — Ты прав, кузнец. Мой гнев не нуждается в чужой скверне. Раз уж я сам породил это чудовище, то мне им и управлять. Говори, как выпустить эту тварь наружу и облечь ее в форму, которая обманет твоего повелителя. Я сделаю этот шаг. — Шаг во тьму в том, чтобы принять бунт первого бунтаря, второй бунтарь, — уронил Майрон слова, которые упали как тяжелый меч прямо в сердце Феанаро. — Принять отрицание песни по чужим нотам. В уютных покоях на мгновение воцарилась такая звенящая, мертвая тишина, словно само время остановило свой ход. Эти короткие фразы вспороли сознание Короля Нолдор, выворачивая наизнанку саму основу его многолетней борьбы. Всю свою жизнь, начиная со споров в Тирионе и заканчивая безумным исходом из Амана, Феанаро считал себя единственным, неповторимым первопроходцем. Он искренне верил, что его бунт против воли Валар — это чистейшее, суверенное проявление его собственного духа, не имеющее ничего общего с гнилью Ангбанда. Он презирал Мелькора за кражу Сильмариллов, презирал Валар за их сытую, застойную гармонию и гордо нес знамя первого эльфа, посмевшего сказать твердое «нет» предначертанному ладу Арды. И вот теперь Майрон одним точным ударом разрушил этот красивый миф. Проблеск осознания ослепил Феанаро обжигающей, позорной правдой. Великий мастер понял, что в своем яростном нежелании петь по чужим нотам, в своем тотальном отрицании замысла Стихий он лишь в точности повторил путь того, первого бунтаря, который когда-то внес диссонанс в саму Музыку Айнур. Мелькор был началом этого отрицания, его первоисточником и черным корнем, а Феанаро, сам того не ведая, просто подхватил ту же самую партитуру разрушения и гордыни. Они были сотканы из разного теста, но их бунт дышал одним и тем же пламенем. Принять это означало признать свое духовное родство с убийцей своего отца. Это было горше, чем орочий кнут, и больнее, чем потеря рук. Феанаро сидел неподвижно, его пальцы судорожно скрючились, до крови впиваясь в ладони, а по лицу пробежала судорога глубокого, метафизического страдания. — Значит, исток у нас один, — наконец вытолкнул он из груди, и этот звук больше походил на сдавленный хрип раненого зверя. — Он первым отказался подчиняться, и я сделал то же самое. Мое отрицание — это его эхо. Жуткая плата за право быть собой, Майрон. Но если моя свобода пахнет его гарью, я приму и это. Я согласен признать это родство бунта, раз уж оно выжжено на моем фэа. Показывай, как превратить это общее проклятие в мою броню. — Этого уже достаточно, — тихо произнес Майрон, и его желтые глаза блеснули леденящим, торжествующим светом наставника, доведшего ученика до самого края бездны. — А теперь я уберу купол света. Прими тьму не покорно, но в черном пламени, яростью горящем навстречу первому сказанному «нет» в истории Эа. Майрон медленно поднял руку и резко разжал пальцы. Благостная, чистая аура, до сих пор согревавшая уютные покои и защищавшая пленника от удушливого дыхания крепости, мгновенно свернулась в ничто. Стены словно раздвинулись, и в комнату неодержимой лавиной хлынула истинная, вековая тьма Ангбанда, тяжелая от чужой боли, сочащаяся ядом и первозданным хаосом. И Феанаро понял. В этот краткий миг, когда ледяной мрак коснулся его кожи, готовый раздавить и поглотить его свободный дух, великий Нолдоран не стал возводить мысленных преград и не сжался в покорном страхе. Он распахнул свое сознание навстречу этой волне, но встретил её не как раб, а как равная, разрушительная стихия. Внутри его фэа со страшной силой рвануло вверх то самое древнее, неистовое пламя, которым он некогда жёг корабли в Лосгаре и крушил врагов у стен Митрима. Это была чистая, концентрированная ярость — гордый, испепеляющий огонь отрицания, бьющий наотмашь навстречу изначальной Тьме. Два пламени — черное пламя бунта Мелькора, сочившееся из стен, и внутреннее, яростное пламя бунта Феанаро — столкнулись внутри его существа, скрежеща и переплетаясь в безумном танце. Эльфийский король оскалился, его дыхание превратилось в хриплый, горячий свист, а глаза зажглись багровым, потусторонним сиянием, в точности повторяющим отсветы огненных бичей демонов пустоты. Он больше не защищался от Ангбанда; он сам становился его частью, вплавляя чужой мрак в свое суверенное, непокорное «нет». Пространство в комнате содрогнулось, когда Майрон резким, властным движением вернул ослепительный купол благостного света. Накатившая из стен удушливая тьма с воем отхлынула назад, в щели, но Майа не дал пленнику перевести дыхание. Он шагнул вперед и начал бить его наотмашь — безжалостно, точно, пробуждая от жуткого транса. Первые удары пришлись ладонью по щекам, хлестко и звонко, заставляя голову Феанаро дергаться из стороны в сторону, а в ушах отозваться глухим звоном. Но следом за физической болью обрушился куда более страшный удар — Майрон ментально швырнул в его сознание град ослепительных, чистых образов. Перед глазами растерзанного черным пламенем нолдо вспыхнули моменты сотворения Сильмариллов в их первозданной, святой красоте. Затем появилось лицо Нерданель, исполненное тихой мудрости и любви, а следом — его сыновья, еще совсем маленькие, светлые и чистые, какими они были в благословенном Амане до клятвы и пролитой крови. Последним, самым сокрушительным ударом, стало лицо отца, Финвэ, смотревшего на него с безграничной верой. Феанаро рванулся вперед, цепи на шее и запястьях зловеще зазвенели, и он пришел в себя, дико, судорожно задыхаясь, словно только что вынырнул из ледяной, глубокой трясины. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее, багровый огонь в глазах стремительно гас, сменяясь привычным, но глубоко уязвленным и испуганным взором эльдарского короля. — Обратно сложнее, чем туда, — жестко и хладнокровно произнес Майрон, тяжело дыша и глядя на него сверху вниз. — Как падать, ты уже понял. Запоминай, как вставать. Внутри Феанаро бушевал ураган из жгучего стыда, ярости и непереносимой душевной боли. Его великий разум, только что упивавшийся мощью черного бунта, теперь чувствовал себя безжалостно растоптанным. Использование образов его семьи и погибшего отца в качестве ментального хлыста было самым грязным и жестоким приемом, с которым он когда-либо сталкивался, но бритвенная логика метаморфа била без промаха. Настоящий ужас Феанаро заключался в осознании того, насколько легко он поддался этой Тьме и как тяжело теперь его израненному духу цепляться за остатки прежней, светлой чистоты, чтобы не остаться чудовищем навсегда. Майрон потянулся к столу, подхватил тяжелый глиняный кувшин, до краев наполненный тем самым благородным валинорским вином, и с глухим стуком поставил его прямо перед Феанаро, на расстояние вытянутой руки скованных пальцев. — Допивай и спи, — негромко произнес Майа, и в его голосе снова проступила прежняя, домашняя усталость, а желтые глаза потускнели. — У нас еще есть немного времени. А тебе пока хватит сломов. Иначе хрень получится, а не игра. Феанаро не ответил. Он сидел неподвижно, все еще судорожно и прерывисто дыша, а его бледные пальцы крепко обхватили прохладное горлышко кувшина. Вид чистых валинорских образов, которые Майрон безжалостно использовал как ментальное противоядие, до сих пор стоял перед его мысленным взором, отзываясь тупой, ноющей болью где-то в самой глубине фэа. Гордость великого короля требовала оттолкнуть этот сосуд, отказаться от сомнительной милости вражеского кузнеца и продолжать борьбу, но израненный дух отчаянно нуждался в передышке. Он понимал, что Майрон прав: если его разум сейчас окончательно расколется от перегрузки, вся их безумная затея с подделкой Камней рухнет, не успев начаться. Нолдо медленно поднес кувшин к губам и сделал несколько долгих, тяжелых глотков. Благословенное тепло Йаванны вновь разлилось по телу, мягко гася остатки обжигающей ангбандской гари и убаюкивая растревоженные мысли. Хмель, смешанный с колоссальной ментальной усталостью, наконец взял свое. Глаза Феанаро начали закрываться сами собой, голова тяжело опустилась на кожаную обивку кресла, а пальцы ослабили хватку, позволяя кувшину остаться на столе. Майрон молча наблюдал за тем, как величайший мастер эльдар погружается в тяжелый, спасительный сон посреди логова Врага, а за толстыми каменными стенами по-прежнему глухо и размеренно рокотали подземные кузни. * * * Пробуждение принесло с собой тяжелую, вязкую темноту в мыслях и тупую, обжигающую боль, которая ломила виски после целого кувшина крепкого валинорского вина. Феанаро приоткрыл глаза, чувствуя себя разбитым и обессиленным, но самым невыносимым было другое — деликатная и крайне унизительная проблема. Гордый, скованный по рукам и ногам верховный Король Нолдор упорно молчал, предпочитая терпеть любые муки, лишь бы не просить своего тюремщика о столь постыдной услуге, но переполненный вином организм уже едва справлялся с давлением. Майрон подошел бесшумно. На его лице не было и тени насмешки, лишь привычное деловое спокойствие мастера. Он протянул изящную ладонь и небрежно, едва ощутимо коснулся пальцами висков пленника. В то же мгновение произошло невероятное — исчезли сразу две вещи. Сначала мгновенно испарилась похмельная муть, уступая место чистой, свежей ясности мыслей, а следом за ней ушла и та самая, мучительная телесная нужда. Внутри живота и пониже вдруг стало абсолютно, блаженно пусто, словно все излишки влаги просто растворились в небытии по воле высшего духа. Феанаро замер, ошеломленный этой небрежной демонстрацией могущества над плотью. Короткая, злая мысль промелькнула в его голове: «Хорошо быть Майа, зараза». Обладать способностью легким касанием отменять законы смертного тела — этому нельзя было научиться в эльдарских кузнях. Нолдоран выпрямился в кресле, насколько позволяли натянувшиеся железные цепи, и вперил в рыжего Майа прямой, требовательный взгляд. Похмелье отступило, разум был чист, а впереди оставалось слишком мало времени до пробуждения хозяина Ангбанда. — И что дальше? — коротко спросил Феанаро, готовый к новому кругу этого безумного обучения. — Быть темным ты сумел, — спокойно произнес Майрон, расправляя складки халата и усаживаясь на край стола. — Вернул тебя я, но ты понял принцип. А сейчас самое сложное. Амбивалентность. Быть и тем, и тем. Одновременно способным убить и обнять. Удерживая баланс и не отрицая ни одну часть себя. Феанаро замер, и его только что очистившийся от похмелья разум мгновенно впитал эти слова. Гордый король Нолдор всегда жил в мире абсолютных, бескомпромиссных крайностей. Для него существовал либо ослепительный свет Амана, либо беспросветная тьма Врага. Он либо любил до безумия, как своих сыновей и свои Камни, либо ненавидел до полного истребления, как Моргота и тех, кто вставал у него на пути. Идея о том, чтобы соединить эти противоположные стихии внутри одного фэа — не по очереди, переключая состояния, а одновременно, в одну и ту же секунду — казалась ему противоестественным, чудовищным парадоксом. Он посмотрел на свои скованные запястья, затем перевел тяжелый взгляд на Майрона. Перед его мысленным взором вновь пронеслись картины недавнего прошлого. Руки, которые бережно касались волос Нерданель и гранили величайшие самоцветы, были теми же самыми руками, что безжалостно сжимали рукоять меча в Альквалонде, проливая кровь братьев ради высшей цели. Способность убить и обнять уже жила в нем, воплощенная в его собственных деяниях, но до этого момента он искусно разделял эти сущности, прячась за праведным гневом. Осознание необходимости удержать этот шаткий, безумный баланс отозвалось внутри него глухим, тяжелым ропотом. Это требовало не просто силы воли, а тотального переустройства всего его эльдарского естества. Ему предстояло стать живым воплощением бушующего хаоса, который при этом скован ледяным, расчетливым самоконтролем. — Ты требуешь от меня невозможного, — негромко, но с пугающей глубиной в голосе произнес Феанаро. — Заставить пламя быть льдом, не теряя своей жажды жечь — это против природы эльдар. Но если это единственный способ удержать Камни... — А ты уже правильно нащупал, — уважительно сказал Майрон, и в его желтых глазах впервые промелькнуло настоящее признание силы эльдарского разума. Майа медленно поднялся со стола, подошел вплотную к креслу и протянул руку. Его ладонь, горячая и сухая, осторожно легла на скованное правое запястье Феанаро, как раз там, где тяжелое железо впивалось в кожу. — Вспоминай Альквалонде, — негромко, почти гипнотически произнес он, и от этого шепота стены покоев словно подернулись белым приморским туманом. — Самый жестокий из ударов, который ты нанес. Почувствуй в своей руке вес клинка и истекающее кровью тело, что нанизано на нем. Феанаро закрыл глаза, и чужое касание мгновенно пронзило его память, превращая блеклые воспоминания в осязаемую, страшную реальность. Шум штормового моря и крики чаек ворвались в его сознание с пугающей четкостью. Его пальцы внутри оков судорожно сжались, явственно ощущая холодную, скользкую от чужой крови рукоять верного меча. Перед мысленным взором с беспощадной ясностью возник один из самых верных признанных мастеров гаваней, эльда из Тэлери, чье лицо Феанаро знал еще по мирным дням в Амане. Внутренний взор нолдо зафиксировал упругое, страшное сопротивление плоти, когда сталь пробивала легкий серебряный доспех, и то, как тяжело навалилось на эфес чужое, обмякающее тело. Феанаро почувствовал ладонью предсмертную дрожь, бьющуюся сквозь металл, услышал хриплый, угасающий выдох прямо над своим ухом и ощутил, как горячая, липкая кровь заливает пальцы, стекая по предплечью. Он не просто вспоминал — он заново проживал эту секунду, чувствуя всю чудовищную тяжесть отнятой жизни, которую его собственная воля оборвала в один миг. — А теперь убери это, — негромко произнес Майрон, мягко отпуская его правое запястье. — Отпусти совсем. Тяжелая, сочащаяся кровью сталь Альквалонде растаяла в мыслях, оставив после себя лишь горькое, остывающее эхо. Майа сделал полшага в сторону и осторожно коснулся левой руки Феанаро, чьи пальцы все еще судорожно сжимали кожаную обивку подлокотника. — Вспомни, как этой рукой гладишь волосы первенца, — тихо, почти невесомо шепнул рыжий кузнец. — Маленького. Какие они нежные, и какие чувства затапливают тебя в этот момент. Черный туман и брызги прибойной крови мгновенно рассеялись. Перед внутренним взором Феанаро возникли залитые чистым светом Древ чертоги Тириона, тишина его собственной мастерской и маленькое, хрупкое существо, доверчиво прижавшееся к его колену. Эльдарский король явственно ощутил подушечками пальцев невероятную, шелковистую мягкость младенческих кудрей Маэдроса. Сердце, еще секунду назад сжатое ледяными тисками жестокости, до самого края затопила безграничная, ослепительная волна отцовской нежности, гордости и щемящего тепла. Этот свет, дремавший в самых потаенных уголках его искусанного Клятвой фэа, хлынул наружу с такой силой, что Феанаро умудрился улыбнуться. Его губы дрогнули, являя мягкую, бесконечно далекую от гнева улыбку, и невзирая ни на тяжелые черные оковы, ни на всю окружающую жуть ангбандской крепости, его лицо озарилось чистым, первозданным светом, который в этот миг казался светлее и праведнее самих Сильмариллов. — А теперь каждая твоя рука должна вспомнить свое ощущение, — негромко произнес Майрон, и его ладони одновременно легли на оба запястья Феанаро, намертво замыкая ментальное кольцо. — И ты принимаешь себя целиком, во всей полноте. И гнев, и нежность. Ты достаточно велик, чтобы вместить все. Феанаро сделал глубокий, прерывистый вдох и закрыл глаза. В ту же секунду две противоположные, разрывающие душу вселенные с грохотом столкнулись внутри его сознания. Правая рука вновь до боли явственно ощутила скользкую от крови рукоять клинка и предсмертную судорогу брата по крови, убитого в гаванях. Левая рука в то же самое мгновение утопала в шелковистых, невероятно мягких кудрях маленького первенца. Безграничная, всепоглощающая любовь и лютая, беспощадная жестокость хлынули навстречу друг другу, не пытаясь вытеснить соперницу. Великий Нолдоран задрожал всем телом, железные звенья цепей на шее и ногах яростно зазвенели о деревянные ножки кресла. Ему казалось, что его фэа сейчас просто вывернется наизнанку, разорвавшись на мелкие осколки под давлением этого чудовищного внутреннего парадокса. И в этот страшный миг он до самого дна понял, о чем говорил Майрон. После такого опыта было невозможно остаться прежним. Тот удобный, привычный самообман, за которым он долгие годы искусно прятал свои полярные крайности, оправдывая резню высшим долгом, с треском ломался и осыпался серым пепелищем. Защитные барьеры разума рухнули. Верховный король Нолдор впервые в жизни встретился с самим собой лицом к лицу — без прикрас, без горделивых королевских покровов, во всей пугающей, колоссальной полноте своего существа. Он увидел, что он одновременно является и величайшим созидателем, способным дарить чистый свет, и хладнокровным палачом, несущим смерть. И обе эти ипостаси были его неотъемлемой сутью. — Вот теперь ты сможешь быть балрогом, помнящим о сыновьях и Клятве, — негромко произнес Майрон, медленно убирая ладони с его запястий и отступая на шаг. — И творцом Камней, способным улыбнуться тьме. Переключайся сам. Циклом. Потренируйся. Феанаро остался наедине со своей обновленной, сплавленной из крайностей сутью. Хмель окончательно уступил место ледяной сосредоточенности мастера, перед которым поставили задачу невероятной сложности. Он глубоко вдохнул, закрыл глаза и сознательно отпустил удерживаемый баланс, позволяя правой руке взять верх. Покои мгновенно заполнила удушливая, багровая волна. Лицо нолдо окаменело, черты заострились, а в полумраке комнат явственно проступил хищный, беспощадный силуэт огненного демона, чья воля дышала разрушением Альквалонде и пеплом Лосгара. Но посреди этого бушующего адского пламени, в самом его сердце, нерушимым гранитным утесом высилась память о сыновьях и той страшной Клятве, что вела его вперед. Это не был слепой, безумный монстр Ангбанда — это был балрог с холодным, расчетливым разумом верховного короля. Удержав это состояние несколько долгих минут, Феанаро сделал мысленный щелчок. Багровое зарево свернулось, втягиваясь обратно в поры кожи, и из темноты вновь явился чистый, ослепительный свет творца. Эльда мягко улыбнулся нахлынувшей волне отцовской нежности, но теперь эта улыбка не бежала от окружающего мрака. Свет Сильмариллов в его сознании спокойно и уверенно соприкасался с черными границами ангбандских стен, принимая их присутствие как должное. Он повторил этот переход снова. И снова. Тьма и свет, ярость и нежность сменяли друг друга по его воле, словно безупречно сбалансированные шестеренки в грандиозном механизме Ауле. С каждым новым циклом движения его фэа становились все более плавными, быстрыми и незаметными. Он учился скользить по грани двух миров, обретая абсолютный контроль над каждым оттенком своего колоссального духа. Майрон лениво потянулся вперед и едва заметно коснулся тяжелых железных колец, стягивавших шею, руки и ноги пленника. Черный металл, до этого казавшийся несокрушимым, глухо звякнул, потерял свою монолитную силу и в одно мгновение осыпался к подножию кресла грудой безжизненных ржавых звеньев. Феанаро медленно поднялся, расправляя затекшие плечи и впервые за долгое время ощущая свободу движений. — Я поставлю тебя на внешний периметр, — буднично произнес Майрон, отходя к столу и небрежно стряхивая невидимую пыль с халата. — Зрелище пыток пленников тебя может-таки выбить из равновесия, потому не будем рисковать. Я тренировал дуальность эпохами, на твою огранку столько времени нет. Чтобы не попасться Владыке, того, что ты будешь на периферии, охраняя врата, пока хватит. В конце месяца он даст мне корону для чистки. Слова Майрона вернули Феанаро к суровой реальности их заговора. Внешний периметр Ангбанда, холодные скалы под открытым небом и вечный караул у врат — это было идеальное укрытие, где багровое пламя фальшивого балрога не вызвало бы ни у кого лишних вопросов. Нолдоран понимал, что Майа абсолютно прав в своих опасениях: даже со всей своей новой амбивалентностью, столкновение со стонами и мучениями собственных сородичей в глубоких казематах могло пробудить в нем волну неконтролируемой, чистой эльдарской ярости, которая мгновенно выдала бы его, нет, хуже — их обоих. Упоминание короны и точных сроков заставило сердце создателя Сильмариллов забиться сильнее. Конец месяца — это был шанс, желанный и смертельно опасный. До тех пор ему предстояло слиться с безликой массой темных тварей, терпеливо неся стражу у ворот цитадели своего злейшего врага и удерживая внутри себя безумный баланс между светлым гением Амана и карающим мечом Альквалонде. * * * Тяжелые гранитные плиты внешнего периметра Ангбанда дышали мертвящим холодом, но под личиной демона Феанаро этого не чувствовал. Его новое тело, сотканное из плотного темного марева и удушливого подземного жара, окутывало эльфийскую суть надежным, непроницаемым панцирем. Огненный бич лениво волочился по камням, высекая редкие багровые искры. Внешне он ничем не отличался от десятков других тварей, замерших на зубчатых стенах цитадели. Внутри же, на самом дне сжатого до предела фэа, теплилась бритвенно-острая ясность сути его как Нолдорана, удерживаемая суровой волей. Внизу, за пределами удушливого смога Тангородрима, горизонт внезапно очистился. С запада, прорывая вековую мглу Севера, хлынул ослепительный, чистый свет. Сердце Феанаро, скрытое за багровым пламенем, пропустило удар. По равнине Ард-гален разворачивалось великое воинство под серебряными и синими знаменами. Это были эльфы Второго Дома, ведомые его единокровным братом. Нолофинвэ все-таки совершил невозможное — перешел через ледяные торосы Хэлкараксэ и привел свое войско к вратам Врага. Доспехи и щиты идущих внизу Нолдор сияли так ярко, словно они до сих пор несли на себе благословение Двух Древ. Феанаро смотрел на стройные ряды копейщиков, на гордо поднятые штандарты брата, и внутри его демонической личины заворочался прежний, первозданный гнев. Это был тот самый Ноло, который когда-то оспаривал его право на отцовское наследство. Тот самый Ноло, которого он безжалостно бросил на обледенелых берегах Амана, спалив корабли. И сейчас этот гордец стоял у порога Моргота, живой, сильный, готовый объявить Врагу свою собственную войну. Черное пламя на плечах лже-балрога вспыхнуло ярче, повинуясь всплеску чудовищной ярости. Против воли пальцы Феанаро судорожно сжались, готовые вскинуть огненную плеть и обрушить всю мощь подземного огня на головы пришедших. Ему хотелось крикнуть им, что их поход напрасен, что их Король сидит на цепи в покоях оборотня, а их Сильмариллы куются заново руками Майрона. Внизу, на залитой бледным светом равнине, Нолофинвэ резко осадил своего коня. Его серебряные доспехи вспыхнули, отражая холодные лучи далеких звезд, когда он поднял голову и уставился прямо на зубчатую стену. Взгляд брата, полный чистой, незамутненной ненависти и королевского величия, безошибочно выхватил из темноты окутанную черным дымом фигуру лже-балрога. Расстояние между ними было огромным, и до вершины цитадели доносился лишь свист ледяного северного ветра, но Феанаро, обладавший феноменальным, бритвенно-острым зрением Нолдор, отчетливо видел каждое движение чужого лица. Он с легкостью прочитал по губам брата те слова, что Ноло шептал в ярости, глядя на вражескую стену. — Ненавидишь нас, тварь?! Мы еще встретимся в бою, — безмолвно произнесли губы Нолофинвэ, и рука его в сияющей перчатке демонстративно легла на рукоять меча. Внутри демонического тела Феанаро прошел глубокий, вибрирующий толчок. О, какая ирония. Величайшая, злая шутка судьбы разворачивалась прямо сейчас у ворот этой проклятой крепости. Его единокровный брат, его вечный соперник, которого он так презирал и считал лишь жалкой тенью своего величия, сейчас стоял внизу как благородный спаситель и мститель Арды. Ноло гордо бросал вызов безликому чудовищу Ангбанда, даже не подозревая, что под этой уродливой шкурой из пепла и темного пламени скрывается его старший брат. Лже-балрог медленно, с тяжелой грацией демона склонил голову набок, упираясь когтистыми ладонями в холодный гранит бойницы. Черное пламя на его плечах едва заметно дрогнуло. «Мы встретимся, брат, — подумал Феанаро. — Мы обязательно встретимся». Он продолжал неподвижно стоять на стене, пока Нолофинвэ не отвернулся, уводя коня обратно к сияющим рядам своего воинства.