След, который заметёт песок

«В пустыне я не думала о том, как выгляжу. Там это не имело значения. Песок, пот, кровь — всё смешивалось в одно серое пятно. Но теперь, когда пустыня осталась за спиной, я вдруг поняла: я не знаю своего лица». — Из мыслей у реки.

***

Пустыня закончилась неожиданно. Как обрыв — только что песок, жёлтый, бесконечный, выжигающий глаза, и вдруг под ногами захрустела пожухлая трава. Сокка опустился на колени, провёл ладонью по сухим стеблям, закрыл глаза. Его губы шевелились — то ли благодарил, то ли молился. — Трава, — прошептал он. — Настоящая трава. — Она мёртвая, — заметила Тоф, проходя мимо. — Она не песок, — возразил Сокка, не открывая глаз. — Этого достаточно. Аанг стоял на границе, где жёлтое сменялось серым, и смотрел назад. Пустыня лежала за спиной — огромная, бесконечная, такая же чужая, как в первый день. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. — Не оборачивайся, — сказала Катара, кладя руку ему на плечо. — Она не отпустит. Аватар послушал и двинулся вперёд. Я пошла следом, чувствуя, как трава хрустит под ногами — сухо, ломко, но приятно после бесконечного скрипа песка. Воздух пах иначе — влажностью, зеленью, чем-то живым. После пустыни этот запах казался почти неприличным, как глоток чистой воды после недели жажды. — Иша, — позвал Сокка сзади. — Ты чего застыла? Я и не заметила, что остановилась. Стояла посреди пожухлой травы, смотрела на свои руки. — Думаю, — ответила, не оборачиваясь. — О чём? Я помолчала. Слова не хотели выходить. Они застревали в горле, как те куски сухой лепёшки, которые я глотала в лагере, запивая вонючей водой. — Я не знаю, как выгляжу, — наконец высказала свои мысли. Тишина стала плотной. Даже Сокка перестал шевелиться. Я чувствовала их взгляды — четыре пары глаз, уставившихся на мою спину. — Что? — переспросила Катара. — Я не знаю, как выгляжу, — повторила. — Своё лицо я никогда не видела. — Как это — не видела? — воин подошёл ближе, заглянул в лицо. — Ты же не слепая. — В пустыне нет зеркал, — ответила. — А вода, которую мы пили, была мутной как болото. — Ты никогда не смотрелась в реку? — спросил Аанг, подходя. — В пустыне нет рек. — В бурдюк? — предположил Сокка. — Или в котелок? — Вода в бурдюке не стоит спокойно, — я почувствовала, как голос становится глуше. — Она плещется. Только рябь, темнота. Ничего не разобрать. Тоф, которая до этого молчала, усмехнулась. — Я тоже не знаю, как выгляжу, — сказала она. — И никогда не узнаю. — Это другое, — возразила маг воды. — Ты слепая. А она — нет. — Но видела себя? — Тоф повернула голову в мою сторону. Невидящие глаза смотрели куда-то мимо — в мою щёку, в плечо, в небо за спиной. — Не помню, — ответила я. — То, что было до пустыни — стёрлось. Словно кто-то взял губку и провёл по памяти. Остались только ощущения. Кофе. Клавиатура. Свет в окне. А лицо — нет. — Кофе? — переспросил Сокка. — Что это? — Забудь, — сказала я. — Хорошо, — пожал плечами. — Забыл. Катара подошла ближе. Я чувствовала её дыхание — тёплое, прерывистое. Она смотрела внимательно, изучающе, как на карту перед боем. — У тебя тёмные волосы, — сказала она. — Длинные. Запутанные. Им нужна вода и расчёска. Я провела рукой по голове. Волосы были жёсткими, спутанными, с песком, который не вытряхнуть даже после сотни попыток. — Это я и так знаю, — сказала я. — Глаза карие, почти чёрные, — продолжила Катара, не обращая внимания. — Большие. Уставшие. С красными прожилками. — Это от пустыни. — Брови тёмные, чуть вразлёт. Скулы высокие. Кожа смуглая, обветренная. — Это тоже от пустыни. — Губы, — девушка помолчала. — Трескаются. Кровь запеклась в уголках. Воды не хватало. — В пустыне воды всегда не хватает. — Нос прямой. Небольшой шрам на левой щеке. Я подняла руку. Коснулась пальцами того места, которое она описала. Кожа была неровной, шершавой — шрам зажил, но не до конца. Наверное, останется навсегда. — Откуда он? — спросил монах. — Не помню, — тут я задумалась. — Может, упала. Может, ударили. — Кто? — голос Сокки стал жёстче. — В пустыне много тех, кто может ударить. — А брат? — спросила Тоф. — Брат — нет, — ответила я. — Он не поднимал на меня руку. — Тогда кто? — Не важно. Теперь это просто шрам. Девочка повернула голову в мою сторону. Её слепые глаза смотрели куда-то мимо, но я чувствовала — она видит. По-своему. — Я могу описать тебя иначе, — сказала она. — Не глазами. Другим способом. — Каким? — Ты пахнешь пустыней, — Тоф сделала вдох. — Песок въелся в кожу, пропитал волосы, забился под ногти. Этот запах не смыть. Он будет с тобой всегда. Я втянула воздух. Чувствовала только сухость, усталость и немного реки, которая текла впереди. — Твоё сердце бьётся ровно большую часть времени, — продолжила «Слепой бандит». — Но иногда сбивается — когда ты думаешь о чём-то. Или о ком-то. — О брате? — спросила Катара. — Не знаю. Может, о брате. Может, о доме. Может, о том, что было до пустыни. Я промолчала. — Ты двигаешься тихо, почти бесшумно, — добавила Тоф. — Как будто привыкла прятаться. Красться. Исчезать. — Я привыкла, — сказала я. Аанг молчал. Стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Смотрел на меня — не так, как Катара, изучающе. Иначе. — Что? — мне стало неуютно. — Ты выглядишь как человек, который много пережил, — наконец сказал он. — Но не сдался. — С чего ты взял? — По глазам. И по тому, что ты идёшь с нами. Одна. Без оружия. Без магии. Только нож и упрямство. — Нож я потеряла в пустыне. — А упрямство? — Упрямство осталось. Он улыбнулся впервые за много дней. — Идём, — сказала Катара. — Река близко. Там умоетесь. И посмотрите на себя, сколько хотите. Река оказалась шире, чем я ожидала. Вода текла медленно, почти неподвижно, отражая серое небо и рваные облака. На берегу — мелкая галька, редкие кусты, несколько корявых деревьев с обломанными ветками. — Останавливаемся здесь, — сказал Аанг. — Надолго? — поинтересовался Сокка. — На ночь. — А если Нация Огня...? — Тогда мы будем далеко, — перебил Аватар. — Сейчас нам нужны вода и отдых. Катара опустилась на колени у реки первой. Набрала воду в ладони, поднесла к лицу, напилась. Потом умылась — провела мокрыми пальцами по щекам, по лбу, по шее. — Холодная, — сказала она. — Но чистая. Тоф села рядом. Протянула руки к воде, но не пила — просто держала ладони в реке, чувствуя течение. — Приятно, — сказала она. — Вода не пахнет. Просто вода. — Лучше, чем в пустыне? — спросил Сокка, тоже опускаясь на колени. — В пустыне не было воды. — Поэтому — лучше. Сокка напился. Потом вылил остатки себе на голову. Момо, сидевший у него на плече, возмущённо запищал и перелетел на ветку ближайшего дерева. — Ты промочил лемура, — заметила Тоф. — Ему полезно, — ответил Сокка, отряхиваясь. — Он должен быть просветлённым не только духом, но и телом. — Он просветлённый кактусом. — Кактус и вода — две стихии. Они дополняют друг друга. Момо фыркнул с ветки. Неодобрительно. — Иди сюда, — позвал Аанг. Лемур не двинулся. — Сейчас улетит, — сказал Сокка. — Не улетит, — ответил хозяин зверя. — Он просто думает. — О чём? — О том, стоит ли прощать тебя за холодный душ. Воин повернулся к лемуру. — Прости, — сказал он торжественно. — Я был не прав. Твоя шерсть заслуживает уважения. Момо чирикнул. Спрыгнул с ветки, перелетел на плечо к Аангу. Закрыл глаза. — Прощён, — услужливо перевёл монах. Я стояла у самой воды и смотрела на своё отражение. Тёмные волосы, спутанные, с песком, который не вытряхнуть. Карие глаза — большие, усталые, с красными прожилками. Скулы высокие, лицо худое, осунувшееся. Шрам на левой щеке — белый, тонкий, почти незаметный в сером свете. — Кто ты? — прошептала я. Отражение не ответило. — Ты чего? — спросил Сокка, заметив, что я застыла. — Смотрю, — ответила я. — И что видишь? — Чужое лицо, — сказала я. — Незнакомку. — Это ты, — сказала Катара. — Знаю, — ответила я. — Но не чувствую. — Привыкнешь, — наставительно указал Аанг. — Как к пустыне. Как к холоду. Как к жаре. — А если нет? — Привыкнешь. У тебя нет выбора. Он отвернулся. Ночью, когда все уснули, я вышла к реке. Луна висела низко, жёлтая, тяжёлая, похожая на гнойник на теле неба. Вода в её свете казалась чёрной, маслянистой, как та, которую мы пили в пустыне — только без песка и без отвратительного привкуса. Тени от кустов падали на берег, дрожали, шевелились. Я села на корточки у самой кромки. Вгляделась в отражение. То же лицо. Тёмные волосы, карие глаза, шрам. Ничего не изменилось с тех пор, как я смотрела днём. Та же чужая девочка лет четырнадцати смотрела на меня из воды, чуть наклонив голову, будто спрашивала: «Кто ты?» — Я не знаю, — прошептала я. Отражение не ответило. Я провела пальцем по воде — круги разошлись, лицо исказилось, распалось на куски. — Я не знаю, — повторила я. Вода успокоилась. Девочка вернулась. Я смотрела на неё и чувствовала только пустоту. Где-то там, в другом мире, осталось моё настоящее лицо. Оно смотрело в другое окно, пило другой кофе, жило другой жизнью. А здесь — только этот шрам, эти круги под глазами, эти губы, которые забыли вкус нормальной еды. — Я не вернусь, — сказала тихо. — Никогда. Губы дрогнули. Глаза защипало. Слёзы потекли сами — не было сил их сдерживать. Они капали в реку, смешивались с водой, исчезали. Лицо в отражении стало мокрым, размазанным. — Я не вернусь, — повторила. — Никогда. Никто не ответил. Только вода плескалась о камни, только ветер шевелил кусты, только луна висела в небе — холодная, равнодушная, чужая. — Иша? — голос сзади. Я вздрогнула. Обернулась. Катара стояла на берегу, кутаясь в рваное одеяло. — Ты чего не спишь? — спросила она. — Не хочется. Она подошла ближе. Села рядом, не спрашивая разрешения. — Плачешь? — спросила она, глядя не на меня, на воду. — Нет. — Врёшь. — Немного. — О чём? — О доме, — пояснила. — О том, что было. О том, что не вернётся. Маг молчала. — Ты скучаешь? — спросила я. — По дому? — она помолчала. — Да. По отцу. По деревне. По снегу. — А по маме? — не надо затрагивать эту тему, но мне надо продолжить разговор. — Мама умерла, — тихо сказала Катара. — Когда я была маленькой. — Мне жаль. — Не надо. Она была сильной. — И ты сильная. — Я стараюсь, — Катара повернулась ко мне. — Ты тоже сильная. Иначе не выжила бы. — Выжить — не значит быть сильной, — покачала головой. — Это значит быть упрямой. — Одно и то же. Я промолчала. Катара встала. Отряхнула одежду. — Идём, — сказала она. — Завтра рано вставать. — Иди, я догоню. После этого я осталась у реки в одиночестве. Луна всё так же висела низко. Вода всё так же текла. Отражение всё так же смотрело на меня — чужая девочка с чужими глазами. — Прощай, — прошептала. Встала и пошла в лагерь. Сзади осталась река. Впереди — костёр, который почти догорел, и чёрные силуэты спящих людей. Я легла на песок — нет, не на песок, на траву — закрыла глаза. Слёз больше не было.