След, который заметёт песок

Паромная переправа пахла рыбой, потом и страхом. Люди сидели на тюках, спали на земле, грелись у костров. Я смотрела на них и чувствовала: что-то не так. Слишком спокойно. Слишком гладко. Словно мир замер в ожидании — или я пропустила что-то важное.

***

Очередь к кассам тянулась на сотню метров. Люди толкались, ругались, плакали. Дети цеплялись за юбки матерей. Старики сидели прямо на земле, потому что стоять больше не могли. — Мы никогда не возьмём билеты, — обреченно изрёк Сокка, глядя на толпу. — Возьмём, — уверенно прервала его Тоф. Она пошла вперёд, не спрашивая разрешения. Люди расступались — кто-то с уважением, кто-то с недоумением. Слепая девочка двигалась увереннее, чем они все вместе взятые. Мы подошли к кассе. Деревянная будка, обшарпанная, с маленьким окошком. За ним — мужчина с усталыми глазами и толстыми пальцами. — Документы, — сказал кассир, даже не подняв головы. Его пальцы уже отбивали ритм на столе. — Бейфонг, — ответила Тоф, протягивая бумажку. Старый пергамент с гербом и печатью. Мужчина наконец поднял глаза. Посмотрел на печать, а потом на лицо девочки, которая не видела, но смотрела так, будто прожигала взглядом. — Проходите, — одной рукой махнул рукой, другой заполнял билеты. — И ваши друзья. — И Момо, — добавил Сокка. Лемур чирикнул с его плеча. — Лемуры не нуждаются в билетах, — устало ответил кассир. — Этот нуждается. Момо чирикнул громче. Мужчина вздохнул и протянул шесть билетов. — Следующий. — Я же говорил, — сказал Сокка, когда мы отошли. — Что говорил? — Что он нам поможет. — Он не тебе помог. Он помог фамилии Бейфонг. — Тоже помощь. Тоф усмехнулась. Катара покачала головой. Я молчала. Смотрела на людей, которые остались в очереди. Они смотрели на нас с завистью. Кто-то — с ненавистью. Они не знают, куда мы идём, — думала. — Не знают, что нас ждёт. Завидуют билетам. А мы завидуем их незнанию. Мы двинулись к парому. Деревянный трап, шаткие перила. Внизу — вода. Я шла последней. Не потому, что боялась. Потому что смотрела на небо, на облака, на воду под деревянным трапом. И чувствовала — что-то не так. Людей было много. Слишком много. Женщины с детьми, старики, торговцы. Но не было тех, кто должен быть. Я остановилась. — Иша? — Катара обернулась. — Ты чего застыла? — Мы должны были встретить их, — сказала я. — Кого? — Людей нуждающихся в помощи. — Почему ты думаешь, что мы должны были их встретить? — спросил Аанг. Я не знала, что ответить. Потому что я помню. Потому что видела. Потому что в другой версии этой истории они стояли здесь, потерянные и напуганные, и мы помогли замужней паре. Беременной женщине и её мужу. — Просто чувство, — сказала я. — Ты всегда такая тревожная? — спросил Сокка. — Не всегда. Только когда что-то идёт не так. — А сейчас идёт? — Не знаю, — ответила я. — Но мне кажется, что должно было быть иначе. — Ты говоришь загадками, — заметила Тоф. — Я сама себе загадка. Аанг смотрел подозрительно. Глаза сузились. — Ты что-то скрываешь. — Все что-то скрывают, — защитно скрестила руки. — Ты больше, чем другие. — Может быть. Катара шагнула между нами. — Хватит! Нам только выяснять отношения не хватало. Мы скоро разойдёмся разными дорогами, когда найдём Аппу. Не надо ссориться. Слова повисли в воздухе. Я смотрела на пустое место у кассы. Представляла, как там стоит пара. Как женщина держится за живот. Как её муж сжимает пустой кошель. Но их нет! — Аватар! Голос сбоку. Звонкий, уверенный. Я узнала его раньше, чем увидела хозяйку. Девушка в зелёных доспехах. Короткие каштановые волосы, белая кожа, меч за спиной. Это же... — Суюки? — Сокка вытаращил глаза. — Привет, Сокка, — она улыбнулась. — Не думала, что увидимся тут. — Это точно, — всё ещё не меняя выражения лица выдавил он. — А ты? — Жива. Как видишь. Они стояли и смотрели друг на друга. Я заметила, как Сокка покраснел. Как Суюки отвела взгляд первой. — Ты не изменился, — сказала она. — Ты тоже, — ответил он. — Только… — Что? — Ничего, — он замялся. — Просто рад тебя видеть. — Я тоже рада. Катара улыбнулась. Тоф усмехнулась. — Вы на паром? — спросила Суюки. — Да, — ответил Аанг. — Нам нужно в Ба Синг Се. — А где Аппа? — она огляделась. — Вы же на бизоне путешествуете. Аанг помрачнел. Катара опустила глаза. — Его украли, — сказал Сокка. — Украли? — лидер воинов Киоши удивилась. — Кто? — Бандиты в пустыне. — Мы ищем его, — добавила Катара. — След ведёт в город. — И вы идёте на паром? — Паром — единственный путь. Девушка посмотрела на Сокку. Долго. Потом перевела взгляд на меня. — А ты? — спросила она. — Ты не из их компании. — Я помогаю им. — Как тебя зовут? — Иша. — Иша, — повторила Суюки. — Хорошее имя. — Спасибо. Она снова посмотрела на Сокку. — Вы идёте через перевал? — Нет, — ответил он. — На пароме. — А почему не через перевал? Быстрее. — Мы не знали, — сказал Аанг. — Теперь знаете, — Суюки пожала плечами. — Но паром тоже хорош. Она улыбнулась. Сокка улыбнулся в ответ. Я смотрела на них и чувствовала — что-то не так. Они должны были сблизиться. Позже. В другой обстановке. Не на пароме, а на опасной тропе, где каждый шаг мог стать последним. Там, где страх сближает. Где смерть заставляет ценить жизнь. А здесь — только паром. Только билеты. Только спокойная вода за бортом. — Вы идёте? — спросила воительница. — Да, — ответил Сокка. — Тогда удачи. — Она коснулась его руки. Легко, едва заметно. — Найдёте своего бизона. — Найдём, — сказал он. После этих слов последовал поцелуй в щёку и Суюки ушла. Сокка смотрел ей вслед. — Твоё сердце колотится, — сказала Тоф. — Молчи. — Я ничего не сказала. — Ты сказала достаточно. — Я сказала правду. — Правда не всегда нужна. — Нужна, — ответила Тоф. — Всегда. Я смотрела на удаляющуюся фигуру Суюки. На её прямую спину, на меч за спиной. В другой версии, — думала я, — вы целовались. На скалах, под крики змея. — Идём, — сказал Аанг. — Паром отплывает. Мы поднялись на борт. Паром был большим — три палубы, дымовая труба, спасательные шлюпки по бокам. Люди сидели на скамьях, лежали на мешках, стояли у бортов. Дети бегали между ног взрослых. Старики грелись на солнце. Я отошла к корме. Села на ящик. Смотрела на воду. Паром отчалил. Медленно, почти неохотно, будто не хотел покидать берег. Я смотрела на удаляющийся берег и считала. Я изменила сюжет. Не специально, просто случайно. Прошла через пустыню быстрее чем нужно. Встретила Аватара на день раньше. Теперь беженцы — не успели на паром. Мы должны были пойти с ними через перевал. Должны были помочь с родами. Аанг должен был увидеть рождение. Должен был понять, что жизнь продолжается даже после потери. Должен был начать отпускать боль. Суюки и Сокка должны были сблизиться. Начать верить в будущее. А я... я лишила их этого. — Можно? — голос Аанга сзади. — Садись. Он сел рядом. Не близко — на расстоянии. — Ты всё думаешь о неизвестных беженцах? — Да. — Почему? Не могу смотреть в его сторону. Мне стыдно. — Потому что есть другие, — сказала я. — Кто не успел. — Кто? — Не знаю, — не могу сказать, страшно. — Но они есть. Им нужна помощь. А мы уплываем. — Мы не можем помочь всем. — Можем, — сказала я. — Если будем там, где нужно. — Ты говоришь загадками. — Я сама себе загадка. Подняв голову, встретила его взгляд. Аанг смотрел на меня. Серые глаза — мудрые и усталые. Он смотрел так, что я ощущала себя непутёвым ребенком, который не может сказать взрослым о том, что разбил вазу. — Ты не виновата, — сказал он. — В чём? — В том, что не успела. — А если я успела? — спросила я. — Если я знала, но не сделала? — Что ты знала? — Что всё будет иначе. — Иначе — не значит плохо, — сказал монах. — Может, к лучшему. — А если нет? — Тогда будем исправлять. Он встал. — Идём, — сказал. — Нас ждут. Я осталась у борта. Паром отчалил. Медленно, почти неохотно, будто не хотел покидать берег. Я обернулась. Берег удалялся. Люди на причале становились точками. Маленькими, беспомощными. Они остались, — думала я. — Те, кому нужна была помощь. Те, кто пойдёт через перевал. Без нас. Я не знала, что с ними будет. Не знала, доберутся ли. Раньше я знала. Была уверена. А теперь — нет. Ветер дул в лицо — холодный, солёный. Берег исчез. Впереди был только горизонт. Я изменила их путь, — сжала поручни. — И не знаю, куда он ведёт. Чайки кричали. Вода текла под днищем. Надежда умирала последней.

***

Паром назывался «Лунный свет». Старое судно с облупившейся краской и палубой, которая скрипела при каждом шаге. Капитан — однорукий старик с повязкой на глазу — молча проверил билеты и кивнул в сторону трюма. Мы спустились в трюм. Там было темно. Сначала — просто темно, потом — темно и тесно, потом — темно, тесно и душно. Единственный источник света — маленький фонарь под потолком, который раскачивался в такт волнам, отбрасывая тени на лица людей. Людей было много. Они сидели на мешках, лежали на голых досках, прижимались друг к другу. Дети плакали — тихо, устало, не веря, что кто-то их услышит. Старики молчали — смотрели в одну точку пустыми глазами. Женщины перешёптывались — боялись громких слов. Мы нашли свободный угол у самого борта — несколько мешков с рисом, старые одеяла, ржавая бочка. Момо спрыгнул с плеча Сокки, обнюхал бочку, чирикнул. — Не нравится, — перевёл Сокка. Момо чирикнул громче, словно подтверждая. Мы сели. В тесноте, в темноте, среди чужих людей, которые боялись так же, как мы. Только их страх был о войне и о потере дома. Наш — о бизоне. О друге. О том, успеем ли мы. — Сутки пути, — сказал капитан, спускаясь в трюм. — Еда — раз в день. Первый час прошёл в тишине. Не той, что в пустыне — давящей, мёртвой, от которой закладывает уши. А той, что бывает, когда люди слишком устали, чтобы говорить. Когда слова не нужны — они понятны без звуков. Мы сидели в кругу. Аанг — у стенки, обхватив колени. Катара — рядом, плечом к плечу. Тоф — на мешке, руки на коленях, пальцы ощупывают ткань. Сокка — напротив, прислонившись к бочке. Я — с краю, ближе к выходу. Момо спал на груди у Сокки, дёргал лапами — снились ему, наверное, кактусы и танцующие звёзды. Потом Сокка не выдержал. — Расскажите что-нибудь, — сказал он. — Или я запою. — Не надо, — попросила брата Катара. — Я спою. — Сокка. — Я серьёзно. Мне скучно. — Скука — это не смертельно, — заметила Тоф. — Скука хуже смерти. Смерть — это быстро. А скука — это медленно, с подробностями. — Ты драматизируешь. — Я констатирую факты. — Какие? — Что я хочу есть. И спать. И что моя спина затекла, потому что мы сидим на мешках с рисом. — Пересядь, — посоветовала Тоф. — Не могу. Момо спит. — Разбуди. — Не разбужу. — Тогда терпи. Сокка вздохнул, закрыл глаза, открыл снова. — Я скучаю по нормальной еде, — сказал он, глядя в потолок. — По горячей. По вкусной. По той, которую не нужно жевать полчаса, чтобы проглотить. — Ты же ел лепёшки в пустыне, — напомнила Катара. — Лепёшки — это не еда. Это наказание. — Мы выжили, — сказал Аанг, не открывая глаз. — Мы выжили, — согласился Сокка. — Но это не значит, что я должен любить лепёшки. — А что ты любишь? — спросила Тоф. — Мясо, — он мечтательно закатил глаза. — Жареное, с дымком, с хрустящей корочкой. Чтобы сок капал, когда режешь. — У нас нет мяса, — нахмурилась Катара. — Я знаю. Я просто мечтаю. Это бесплатно. — Мечты — бесплатны, — согласилась Тоф. — Но они не кормят. — Кормят душу. Я смотрела на них. Вот как они держатся — не обещаниями, не громкими фразами, не клятвами. Просто — рядом. Когда нужно — молчат. Когда нужно — говорят. Не переступают границы, но всегда готовы поддержать. Они знают друг друга. Знают слабости, знают боль, знают, когда лучше не трогать. У них свои шутки, свои ритуалы, свой язык. Я не понимала его. Пока нет. Но смотрела и запоминала. — Иша, — позвал Сокка. — Что? — Ты чего молчишь? — Думаю. — О чём? — О пустыне. О брате. О том, как всё изменилось. — В лучшую сторону? — Не знаю, — ответила я. — Но я здесь. — Ты здесь, — согласился он. — И это хорошо. — Почему? — Потому что ты не жалуешься, — сказала Тоф. — В отличие от некоторых. — Я не жалуюсь, — возразил воин. — Ты только что жаловался на еду. — Это была констатация факта. — Это была жалоба. — Это была мечта. — Мечты о еде — это жалобы под другим соусом, — сказала девочка. Сокка замолчал. Катара улыбнулась — краем губ, едва заметно. Спустя время он уснул. Быстро, как будто только и ждал разрешения. Момо вздохнул во сне — маленький, пушистый, беззаботный. — Как дети, — сказала Катара тихо. Смотря на них чувствовала, что внутри становится теплее. Не от воздуха, не от тесноты, не от чужого тепла. Аватар сидел в углу, обхватив колени. Не спал, но и не говорил. Просто смотрел в одну точку — на ржавую бочку, на мешки, на щель в потолке, где виднелось серое небо. — Аанг, — позвала Катара тихо. — Что? — Ты как? — Нормально. — Врёшь. — Немного. Она не стала спрашивать. Только подвинулась ближе, плечом к плечу. Не обняла, не погладила. Просто — села рядом. Сделала так, чтобы он знал: она здесь. Этого оказалось достаточно. — Твинклтос, — позвала Тоф. — Что? — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после войны? — Нет, — ответил он. — Не до этого. — А зря. После войны тоже будет жизнь. — Успеется. — Не всегда, — сказала Тоф. — Иногда не успевается. Аанг повернул голову, посмотрел на неё. — Ты о чём? — Ни о чём. Просто мысли вслух. — Странные мысли. — Я слепая, — усмехнулась Тоф. — У меня всё странное. Аанг не ответил. Отвернулся к щели в потолке. Катара смотрела на меня. — Иша, — сказала она. — Что? — Ты не пожалела, что пошла с нами? — Не знаю ещё, — ответила я честно. — Спроси через неделю. — Спрошу, — она улыбнулась. — Обязательно. — А ты? — спросила я. — Ты не пожалела, что взяли меня? — Нет, — сказала Катара. — Ты нужна. — Для чего? — Не знаю, — ответила она. — Но нужна. Я не поняла, что она имела в виду. Но спорить не стала. Тоф сидела на мешке, прислонившись спиной к борту, глаза закрыты, но не спала. Я заметила — её пальцы лежали на досках, ощупывали дерево, чувствовали вибрации парома. — Что ты слышишь? — спросила. — Воду, — ответила Тоф, не открывая глаз. — Она шумит. Я смотрела на них и училась. Училась не задавать лишних вопросов. Не лезть туда, где не просят. Не предлагать помощь, когда о ней не просят. Молчать — когда нужно молчать. Говорить — когда просят. В пустыне я знала, что делать. Здесь — нет. Здесь всё было другим: воздух, вода, правила. Но я училась. Медленно. Ошибка за ошибкой. Но училась. Кормили через четыре часа. Повар — толстый мужчина с кривой ухмылкой — спустился в трюм с большим котлом. За ним — мальчик с охапкой мисок. — Еда! — крикнул повар. — Получайте. Люди зашевелились. Беженцы потянулись к котлу, как растения к солнцу — медленно, но неумолимо. Сокка проснулся мгновенно. — Еда? — спросил он, садясь. — Еда, — подтвердила его сестра. — Что? — Не знаю. Сейчас узнаем. Повар раздавал миски. Серая жижа, от которой пахло рыбой и картошкой и чем-то ещё, неопределимым. Неприятным. Или нет? Я не могла понять. — Что это? — спросил Сокка, беря миску. — Еда, — ответил повар. — На что она похожа? — На то, что есть. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. Парень понюхал и поморщился. — Это рыба, — сказал он. — Рыба, — подтвердил повар. — Рыба не должна так пахнуть. — Эта — должна. Ешь давай. Голодные не привередничают. — Я не голодный. — Тогда отдай тому, кто голоден. Сокка посмотрел на миску. Потом на ребёнка, который сидел в углу и смотрел на него голодными глазами. — Ладно, — сказал он. — Я поем. Он откусил. Прожевал. Проглотил. Поморщился снова. — Ужасно, — высказался. Я взяла свою миску. Поднесла к лицу. Запах был резким, непривычным, почти отталкивающим. Рыба — варёная, без специй, без соли? Нет, соль была. Чувствовалась на языке. После пустыни, после лепёшек, которые приходилось жевать, давясь, после вонючей воды из бурдюков, после дней без еды и ночей без сна — этот суп казался роскошью. Горячо. Солёно. Немного горчит. Рыба, картошка, вода. Всё. Вкусно. — Тебе нравится? — в ужасе спросил Сокка, глядя на моё лицо. — Да, — подтвердила. — Ты тоже ненормальная. — Это пустыня, — сказала я. — Она меняет вкусы. Монах ел молча, без выражения. Не морщился, но и не радовался. Просто — ел. Размеренно, спокойно, как делал всё. Ложка за ложкой, глоток за глотком. — Тебе всё равно? — спросила Катара. — Мне не всё равно, — ответил Аанг. — Но я монах. Я привык к простой еде. — А сейчас — простая? — Сейчас — еда, — сказал он. — Этого достаточно. — Ты всегда такой философ? — спросил Сокка. — Только когда я сыт. Катара улыбнулась. — Иша, — сказал Аанг, отставив пустую миску. — Что? — Ты всегда так мало ешь? — Привыкла, — ответила я. — В пустыне не было много. — А сейчас есть. — Я не верю, что это надолго. — Надо верить, — сказал он. — Не умею. — Научишься. Он сказал это просто, как о чём-то само собой разумеющемся. Не учи, не спорь, не доказывай. Просто — научишься. Я не ответила. Но внутри что-то шевельнулось — маленькое, тёплое, похожее на надежду. — Иша, — снова позвал он. — Что? — Ты знаешь, почему мы тебя взяли? — Нет. — Потому что ты не сдаёшься, — сказал Аанг. — Даже когда страшно. — Я сдаюсь, — ответила я. — Просто не сразу. — Этого достаточно. Я не поняла, что он имел в виду. Но в груди стало теплее. Сокка доел. С сожалением посмотрел на пустую миску. — Хочу добавки, — сказал он. — Не дадут, — ответила Тоф. — А если попросить? — Попроси. — Повар! — Чего? — крикнули сверху. — Добавки можно? — Нет! — Почему? — Потому что! Сокка вздохнул. — Жестокий мир, — сказал он. — Мир всегда жесток, — ответила Тоф. — Когда ты голоден. Никто не стал спорить. Мы сидели в темноте. Сытые, уставшие, чужие друг другу. Но вместе. Паром качался. Вода шумела за бортом. Люди вокруг разговаривали. Ребёнок в углу плакал. Мать укачивала его. Старик читал молитву, закрыв глаза. Женщина перебирала чётки. Аанг смотрел на щель в потолке, где виднелось небо. — Что ты там видишь? — спросила Катара. — Облака, — ответил он. — Они плывут. Тоф сидела, прислонившись к борту. Глаза закрыты, но не спала. Я смотрела на них и думала о брате. О пустыне. О том, что осталось за бортом — в прямом и переносном смысле. Ко, — думала я. — Ты там. Я здесь. Мы живы. Надежда умирала последней. Или не умирала вовсе.