След, который заметёт песок

Пустыня стёрла моё прошлое лицо. Дай Ли стёрли моё будущее знание. Но странное дело: потеряв всё, что знала о грядущем, я вдруг перестала бояться. Я больше не знала, что случится завтра. Как все. Как они. Как любой человек в этом городе, который просто живёт и надеется. Может, в этом и есть свобода? Или это и есть настоящий плен? — Из мыслей Иши, когда гипноз рассеялся.

***

Транспорт, на котором мы ехали, напоминало гигантскую каменную гусеницу. Он полз по широкому жёлобу, проложенному над крышами домов, и двигалось не за счёт пара или колёс, а благодаря усилиям двух магов земли, сидевших в хвостовой части. Платформы, соединённые между собой каменными перемычками, плыли над городом — плавно, величественно, почти бесшумно. Только низкий, утробный гул доносился снизу, да ветер свистел в ушах. Я стояла у края платформы, вцепившись в каменный бортик. Вид открывался такой, что захватывало дух. Мы плыли над нижним кольцом — тем самым, где я бродила пару дней назад, где меня схватил тот пьяный, где я пряталась в переулках, пахнущих мочой и жареным луком. Сверху это выглядело иначе. Меньше. Чище. Без запахов и без страха. Крыши домов проплывали под нами, как плоты по реке. Узкие улочки казались тёмными ручейками. Люди — крошечными точками, копошащимися внизу. — Красиво, — прошептала я. — Ага, — Сокка встал рядом, тоже глядя вниз. — Когда не пахнет помоями, всё выглядит гораздо приличнее. — Ты про нижнее кольцо? — Я про всё. Офицер, которому мы помогли с буром — тот самый, с тараканьими усами — сдержал слово. Он сообщил о нас «куда надо», и теперь нас везли в центр города, к важным людям, которые должны были организовать встречу с Царём Земли. По крайней мере, так он сказал. Я не очень-то верила в «куда надо» и «важных людей». Но спорить не стала. Мы сидели на этой каменной гусенице, и она везла нас вперёд — этого пока было достаточно. Платформа мягко притёрлась к остановке. Мы сошли. Теперь Ба Синг Се открылось нам как другой мир. Здесь не было узких переулков, не было грязных луж под ногами, не было беженцев, спящих на земле. Широкие мостовые из светлого камня, аккуратные деревья вдоль дорог, фонтаны с чистой водой, позолоченные крыши храмов, уходящие в небо. Воздух пах цветами. Не теми, что в пустыне — чахлыми, колючими, едва живыми. А настоящими. Садовыми. Дорогими. — Совершенно не тот вид, что перед встречей с буром, — заметила я. — Там был низ, — коротко ответила Тоф. — Здесь — верх. Разница чувствуется даже через землю. Здесь камень дороже. Гладче. Аанг молча достал из-за пазухи свисток. Маленький, вырезанный из светлого дерева, в форме бизона — с рогами, с шестью лапами, с хвостом. Беззвучный свисток. Я никогда не видела таких раньше. Он поднёс его к губам. Дунул. Ни звука. Только лёгкая дрожь воздуха — я заметила её по тому, как шелохнулась пыль на мостовой. Аанг дунул снова. И снова. Он стоял посреди этой идеальной улицы, запрокинув голову к небу, и звал. Ждал. Надеялся. Никто не отозвался. — Аппа далеко, — тихо сказала Катара. — Но он жив. Я уверена. Аанг кивнул. Но свисток не убрал. И тут мы её увидели. Женщина приближалась к нам по мостовой — не шла, а именно плыла. Песочного цвета платье струилось вокруг неё мягкими складками. Длинные чёрные волосы, распущенные по плечам, были схвачены у виска изящной заколкой — серебряной, с каким-то камнем. Но главным было не платье и не заколка. Главной была улыбка. Она улыбалась во все зубы. Буквально. Широко, до дёсен, до последнего зуба — и в этой улыбке не было ни тепла, ни злобы, ни радости. Она была… профессиональной. Как вывеска. Как маска, приклеенная к лицу. — Привет! — произнесла она голосом, который идеально соответствовал улыбке — слишком звонким, слишком бодрым, слишком правильным. — Меня зовут Джуди. Мне поручено показать Аватару Ба Синг Се. Можете представиться! Мы переглянулись. — Я Аанг, — сказал Аанг. И потом показал на каждого, поочерёдно нас представляя.— Это Катара, Сокка, Тоф, Иша и Момо. — Добро пожаловать в наш прекрасный город! — Джуди всплеснула руками, и её улыбка стала ещё шире, хотя казалось, что это анатомически невозможно. Сокка кашлянул. — Послушайте, у нас есть важная информация про армию Народа Огня, — начал он, и его голос прозвучал неожиданно серьёзно. — Мы должны доставить её Царю Земли немедленно. — Отлично! — просияла Джуди. — Начнём экскурсию, а потом я покажу вам ваш новый дом. Думаю, он вам понравится. Повисла пауза. Сокка моргнул. — Вы, может быть, не расслышали, — медленно, как ребёнку, повторил он. — Нам надо поговорить с Царём. Про войну. Это важно. Джуди наклонила голову к плечу. Улыбка не дрогнула. — Вы в Ба Синг Се. Здесь все в безопасности. Она повернулась и пошла вперёд — плавно, пружинисто, будто её ноги не касались земли. Мы переглянулись ещё раз и двинулись за ней. Выбора не было. Карета, которую нам подали, была под стать верхнему кольцу — лёгкая, лакированная, с бархатными сиденьями. Мы ехали по широким улицам, и Джуди, сидя напротив, рассказывала, как экскурсовод в музее. — Это Нижнее кольцо, — начала она, показывая на знакомые кварталы. — Оно нужно для поддержания порядка. Здесь живут те, кто недавно приехал, а также ремесленники, люди, которые работают руками. Я смотрела в окно и видела в далеке те самые улицы, по которым бежала после встречи с пьяным. Те самые обшарпанные стены. Ту самую лавку, где старуха продавала лепёшки. Да, мы тут уже были. Помню. Меня передёрнуло. — Почему все эти бедные люди заперты в одной части города? — спросила Катара. Её голос прозвучал резче, чем обычно. Джуди не ответила. Она просто продолжала улыбаться, глядя в окно. — Поэтому я никогда не хотел попасть в Ба Синг Се, — тихо сказал Аанг. — Здесь живут совсем не так, как учили нас монахи. Джуди продолжала улыбаться. Я начинала понимать, что эта улыбка — не выражение эмоций. Это щит. Среднее кольцо встретило нас шумом и суетой. Здесь кипела жизнь — магазины, рестораны, конторы, люди в дорогой одежде, спешащие по делам. Вдалеке виднелись башни университета. — Среднее кольцо, — объявила Джуди. — Финансовый район, лучшие магазины города, рестораны и, конечно, наш знаменитый Университет Ба Синг Се. — Да, мы знаем одного профессора отсюда, — встрял Сокка. — Профессор Зей. Он отвёл нас в древнюю подземную библиотеку. Там мы нашли новую информацию про войну, которую Царю необходимо узнать. — История — это так интересно! — пропела Джуди. И снова ничего не ответила по существу. Тоф хмыкнула. Я промолчала. Верхнее кольцо начиналось с высокой стены, отделявшей его от среднего. За стеной было ещё красивее, чем на остановке. Особняки утопали в зелени. Мраморные статуи стояли на перекрёстках. Воздух здесь был другим — сухим, чистым, без примеси гари и пота. — В Верхнем кольце живут самые важные граждане, — рассказывала Джуди. — А ваш дом — совсем рядышком. И тут мы увидели его. Большое здание за высокой стеной. Ворота, отделанные золотом. И люди в чёрном. Они стояли вдоль стены — неподвижные, как статуи. В одинаковых тёмно-зелёных костюмах, в широкополых шляпах, надвинутых на глаза. Лиц не было видно — только подбородки и рты, сжатые в тонкие линии. От них веяло чем-то таким, от чего у меня волосы на руках встали дыбом. — А что за этой стеной? — спросила Катара. — Внутри — Царский дворец, — ответила Джуди. В её голосе впервые промелькнуло что-то похожее на трепет. — А эти люди — агенты Дай Ли. Министерства культуры Ба Синг Се. Они хранители всех наших традиций. — А мы уже можем увидеть Царя? — Аанг подался вперёд. Джуди рассмеялась — коротко, звоночком. — Нет-нет! Просто так увидеть Царя Земли нельзя. Мы приехали. Дом оказался красивым. Одноэтажный, из белого камня, с оранжевой черепичной крышей и расписными дверями, на которых были изображены драконы и цветы. Внутри — несколько комнат, чистая мебель, циновки на полу, фонарики под потолком. Всё новое, аккуратное, дорогое. — Вот ваш новый дом, — объявила Джуди, и её улыбка стала почти гордой. — Располагайтесь. К дому подбежал мужчина с пергаментом. Запыхавшийся, потный, он сунул свиток Джуди в руки и убежал, даже не поклонившись. Джуди развернула пергамент. Пробежала глазами. Подняла голову. — Хорошие новости! Ваше прошение об аудиенции у Владыки Земли было принято! Его рассмотрят через месяц. Это гораздо быстрее, чем обычно. Тишина. — Месяц? — переспросил Сокка. — Вы серьёзно? — О да! — просияла Джуди. — Обычно ждут гораздо дольше. Вам очень повезло. Она ни разу не перестала улыбаться. Ни на секунду. Эта женщина меня пугала. — Если мы проживём здесь месяц, — медленно произнёс Аанг, — надо заняться поисками Аппы. — Я с радостью буду сопровождать вас, куда захотите, — мгновенно отозвалась Джуди. Она даже поклонилась — изящно, плавно, как танцовщица. — Нам не нужна нянька, — отрезала Тоф. — О, я не буду мешать! — Джуди прижала руки к груди. — Но если я уйду, то буду плохой хозяйкой. Мы начали поиски сразу же. Первым пунктом стал хозяин зоомагазинов — точнее, того, что в этом мире называлось «звериным двором». Толстый мужчина с маслянистыми глазами и пальцами, унизанными дешёвыми перстнями, долго тряс головой, услышав вопрос. — Летающий бизон? — переспросил он. — Никогда о таких не слышал. Даже не знал, что такие бывают. — А если бы кто-то захотел продать зверя, — Аанг шагнул вперёд, и его голос прозвучал напряжённо, — чтобы об этом не узнали… Куда бы он пошёл? — Где чёрный рынок? — прямо спросил Сокка. Мужчина побледнел. Его глаза метнулись в сторону — и я, проследив за его взглядом, заметила, как Джуди, стоявшая у дверей, едва заметно качнула головой. Отрицательно. При этом она улыбалась. Всё так же широко. Всё так же страшно. Аккуратно дотронулась до локтя Сокки, чтобы незаметно обозначить эту картину ему. — Это незаконно, — выдавил мужчина. — Чёрного рынка нет. Мы пошли дальше. Университет встретил нас запахом старых книг и пыли. Студент, к которому мы обратились — худой, с бегающими глазами — сказал, что нам нужен профессор Зей. — Он преподаёт культуру пустыни, — пояснил студент. — Вы знаете что-нибудь о войне? — спросила Катара. — Я не изучаю политику, — быстро ответил он и ушёл, почти побежал, прежде чем мы успели задать ещё хоть один вопрос. Мы ходили до вечера. Заглядывали в лавки, в чайные, в ремесленные мастерские. Спрашивали про летающего бизона. Спрашивали про войну. И везде получали одно и то же: улыбку Джуди за спиной, испуганные взгляды, быстрые ответы «нет» и «не знаю». Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Город молчал. — Мне очень жаль, что никто не видел вашего бизона, — сказала Джуди вечером, когда мы вернулись к дому. — Может быть, вам нужно отдохнуть? Она улыбнулась. Поклонилась и уехала. Сразу почувствовала облегчение. И только тогда, когда её карета скрылась за поворотом, мы заметили старика. Он сидел у окна дома напротив — в старом кресле, с чашкой чая в руках, и смотрел на нас. Не так, как смотрят праздные зеваки. Он смотрел пристально, изучающе. Мы переглянулись, и молча, без слов, двинулись к его дому. Дверь открылась после первого же стука. Старик стоял на пороге — седой, сутулый, с морщинами, глубокими, как трещины в пустыне. — Я слышал, ты Аватар, — сказал он вместо приветствия. — Я Понк. — Что творится в этом городе? — без предисловий спросила Катара. — Он дрожит, — вдруг произнесла Тоф. Она стояла чуть поодаль, босая, прижав ладони к стене. — Этот человек дрожит. Я чувствую. Понк опустил глаза. — Здесь не принято говорить о войне, — тихо произнёс он. — Я не могу сказать ничего… стоящего. Я долго ждал, чтобы переселиться в этот дом. Мне не нужны проблемы. Он помолчал. Потом поднял глаза — выцветшие, но цепкие. — Я просто хотел предупредить. Остерегайтесь Дай Ли. И закрыл дверь. На следующий день мы не знали, что делать. Аанг сидел на полу и учил меня местной игре. Она напоминала «камень-ножницы-бумагу», только вместо этого здесь были стихии. Вода тушит огонь. Огонь жжёт землю. Земля поглощает воздух. Воздух разгоняет воду. Думаю излишне говорить, что проигрывала я каждый раунд. — Ещё раз, — терпеливо говорил он. — Давай, — вздыхала я. Сокка в углу играл со своим бумерангом — подбрасывал, ловил, снова подбрасывал. Тоф сидела с миской орехов и хрустела, не обращая ни на кого внимания. Момо спал на подоконнике. В комнату влетела Катара. — Я придумала! — выпалила она. — Как нам увидеть Царя Земли! — А как же «просто так увидеть Царя Земли нельзя»? — процитировала Тоф с набитым ртом. — Сегодня вечером Царь устраивает приём в честь своего медведя. Пауза. — В смысле — утко-медведя? — уточнил Аанг. — Нет, — Катара потрясла пергаментом, который держала в руке. — Здесь написано «просто медведя». — Значит, это наверняка скунсо-медведь, — уверенно сказал Сокка. — Или броне-медведь, — добавила Тоф. — Просто медведь, — повторила Катара. Я сидела на циновке и думала о том, какие же странные животные в этом мире. В пустыне водились песчаные акулы — наполовину ящерицы, наполовину рыбы, которые плавали в барханах, как в воде. И верблюдо-страусы — длинноногие, горбатые, с клювами вместо морд. И скорпио-мухи — мелкие твари с жалом и крыльями, которые жужжали над ухом по ночам. А теперь ещё и просто медведь. Обычный. Это почему-то казалось самой странной вещью из всего, что я здесь видела. — Внутри будет куча людей, — продолжала Катара. — Можно будет проскользнуть. — Не получится, — отрезала Тоф. — Почему? — Высшее общество вас сразу учует. Вам не хватает манер. — Прошу прощения? — Катара выпрямилась. — Это мне не хватает манер? — Я училась вести себя в обществе, но отказалась от этого. А ты не училась вообще. — Но ты училась, — Сокка ткнул пальцем в Тоф. — Значит, и нас научишь. — Да! — подхватил Аанг. — Я управляю всеми стихиями. Ну, огонь ещё не выучил. Думаю, с манерами как-нибудь разберусь. — Смотри, — Сокка подхватил с пола какую-то тряпку, накинул на плечи как мантию и прошествовал через комнату, задрав подбородок. — Я — благородный господин Сокка из Верхнего кольца. Прошу меня простить, я слишком изыскан, чтобы с вами разговаривать. Я прыснула. Аанг тут же подхватил игру — схватил со стола палочку для еды, прижал к верхней губе, изображая усы. — Прошу прощения, — произнёс он фальцетом, — не подскажете, где здесь подают чай для благородных монахов? Я не выдержала. Схватила со стола миску, перевернула, надела на голову как шляпу. — Дорогие господа, — протянула я, старательно копируя интонации Джуди, — добро пожаловать в наш прекрасный Ба Синг Се. Войны нет. Проблем нет. Ваши манеры безупречны. Улыбайтесь. Мы втроём ударились в хохот. Тоф хрустела орехами и качала головой. — У Катары, может, что-то и получится, — резюмировала она. — Но вы трое — точно нет. — А я думал, у меня талант, — обиженно протянул Сокка. Спустя пару часов из комнаты вышли две незнакомки. Я не сразу узнала их. Катара — в голубом шёлковом платье, с веером в руке, с уложенными волосами, в которых блестели шпильки. Тоф — в тёмно-зелёном, с двумя косичками, тоже с веером, но держала она его так, будто это было оружие. На обеих был макияж — тот самый, который, видимо, считался здесь модным. Румяна — ярко-розовые, почти алые круги на скулах. Тени — фиолетовые, густо наложенные до бровей. Губы — тёмно-вишнёвые. Я смотрела на них и вспоминала фотографии из учебников истории моего мира. Там тоже так красились. Когда-то это считалось красивым. Наверное, и здесь считается. — Выглядите потрясающе, — искренне сказала я. — Не говори с простолюдинами, Катара, — холодно произнесла Тоф и щёлкнула веером. Катара прыснула, но тут же взяла себя в руки. — Мы проберёмся на приём, — сказала она уже серьёзно. — А потом пустим вас через боковые ворота. Они ушли. Мы остались втроём. — Пора, — сказал Сокка, поднимаясь. — Пора, — согласился Аанг. Они начали собираться — быстро, деловито. Я тоже поднялась, но Сокка остановил меня. — Иша, слушай, — он потёр переносицу. — Там, в переулке у чайной, который мы проходили утром, я видел вывеску. «Корзины и плетения». Понимаешь, к чему я? — Не очень. — Я засёк это место ещё вчера, — пояснил он. — Там, в подвале, мастерская. Плетут корзины из тростника, который привозят из пустыни. Я хочу понять, из какого оазиса. Если есть канал поставок из пустыни, может, через него можно узнать что-то про Аппу. У торговцев свои связи, они не подчиняются Дай Ли. — А почему я? — Потому что ты из пустыни, — просто сказал он. — Ты знаешь этот тростник. Знаешь, как он пахнет, как выглядит, какой из какого оазиса. Я не отличу Ши Вонг от Мист Палмс, а ты отличишь. Просто зайди, посмотри, запомни. Это быстро. Я кивнула. Задача была простая. Понятная. И — что самое приятное — у меня была роль. Я вышла из дома и направилась в сторону среднего кольца.

***

То, что случилось потом, я помню урывками. Узкая улочка. Вывеска с корзиной. Потом — тень, упавшая с крыши. Чёрная фигура. Шляпа. Руки в перчатках, которые метнулись ко мне быстрее, чем я успела дёрнуться. — Нарушение параграфа четыре-семь, — произнёс голос. — Распространение сведений о войне. Я не поняла, о чём он. Я вообще ничего не успела понять. Я ударила — как учил Ко. Пяткой по голени. Вывернула кисть. Почти вырвалась. Но их было трое. Каменные наручники сомкнулись на запястьях. Земля давила на руки, не давая шевелиться. — Сопротивление, — отметил другой голос. — Это добавим. Удар. Темнота.

***

Я проснулась от того, что меня тащили. Голова болталась, как тряпичная. Ноги волочились по каменному полу. Я попыталась поднять веки — тяжёлые, будто налитые свинцом. Узкий коридор. Серые стены. Тусклые факелы на стенах, отбрасывающие пляшущие тени. Похоже на тюрьму. Меня втащили в камеру. Она была маленькой, каменной, без окна. Один стул — каменный, вросший в пол. На стене — железный круг на уровне глаз, если сидишь. Круг держался на тонких балках и напоминал часть какого-то механизма. Дверь напротив была открыта, и я видела точно такую же камеру — пока пустую. Та же обстановка. Тот же стул. Тот же круг. Меня усадили. Грубо. Наручники не сняли. И тут я услышала голос. Где-то в коридоре. Молодой, срывающийся на крик. — Вы должны мне поверить! Они из Народа Огня! Я видел! Я знаю! Вы не понимаете, они здесь, в городе! В камеру напротив втолкнули парня. Он был худой, темноволосый. Одежда потрёпанная, но когда-то, наверное, хорошая. На лице — отчаяние, смешанное с яростью. Он ударился плечом о косяк, дёрнулся, но его уже тащили к стулу. Он повернул голову и встретился со мной глазами. Я не узнала его. Не сразу. Что-то в его лице показалось знакомым, но мысли ворочались медленно, как камни в землеотводе. — Ты! — выдохнул он, глядя на меня. — Ты тоже это поняла? Ты знаешь? Скажи им! Я не ответила. Меня уже усаживали на стул, прижимая плечи к холодному камню. Агенты Дай Ли двигались молча, слаженно, без единого лишнего жеста. Один из них встал в центр круга. Поднёс зажжённый фонарь к верхней точке. Коснулся — и фонарь начал вращаться. Медленно. По кругу. По железному кругу перед моими глазами. — Успокойся, — произнёс голос. — Смотри на свет. Фонарь вращался. Огонь внутри него пульсировал — не настоящий, какой-то неестественный, гипнотический. Я пыталась отвести взгляд и не могла. Свет притягивал, затягивал, как воронка. — Правила нельзя нарушать, — голос звучал монотонно, размеренно, в такт вращению фонаря. — Нельзя говорить о войне. Нельзя распространять ложные слухи. Нельзя подрывать порядок. Слова проходили сквозь меня. Не задерживались. Как вода сквозь пальцы. Как песок в пустыне, когда ветер сдувает его прочь. Фонарь вращался. А потом исчез и он. Я стояла на кухне. Нашей кухне. Той самой, которую я забыла. Жёлтый свет лампы над столом — тёплый, живой, совсем не похожий на красное зарево бура. Мамины руки месят тесто. Я смотрю на них и не могу оторваться — на морщинки вокруг костяшек, на муку под ногтями, на тонкое серебряное колечко, которое она никогда не снимала. Она оборачивается через плечо. — Ты опять не спала? — Не спала, мам. — Иди сюда. Она протягивает мне кусочек теста — мягкий, податливый, пахнущий мукой и чем-то ещё, домашним, уютным. Я беру его, мну в ладонях. Мы лепим вместе. Я леплю кривую птицу, она — идеальный полумесяц. Она напевает что-то — я не помню слов, но помню мелодию. Она звучит во мне сейчас так ясно, как будто мама здесь, рядом, и поёт над ухом. — Мам, — говорю я, и мой голос дрожит. — Что, родная? — Я скучаю. Она улыбается. Не как Джуди. По-настоящему. И от этой улыбки у меня щиплет в носу. Картинка меркнет. Сменяется. Папа. Он сидит в кресле у окна. Старое кресло, продавленное, с протёртыми подлокотниками. Газета шуршит в его руках — он всегда читал газеты по утрам, даже в выходные, даже когда спешил. За окном — дождь. Серый, осенний, бесконечный. Капли стекают по стеклу, оставляя извилистые дорожки. Он поднимает голову и смотрит на меня поверх очков. Очки у него были смешные — круглые, в тонкой оправе, и он постоянно поправлял их на переносице. — Ты чего застыла? — Думаю. — О чём? Я не отвечаю. Он откладывает газету. Складывает её аккуратно, пополам, потом ещё раз — он всегда так делал, и это меня почему-то бесило, а теперь от этого жеста сжимается горло. — Иди сюда, — говорит он. Я сажусь рядом. На подлокотник, как в детстве. Он кладёт руку мне на плечо — тяжёлую, шершавую, с въевшейся в кожу краской (он что-то красил в гараже, я уже не помню что). От него пахнет табаком и чаем. Он молчит, просто сидит рядом, и я чувствую: он понимает. Всё понимает. Ему не нужны слова. — Всё будет хорошо, — говорит он. — Ты справишься. Ты всегда справлялась. — Пап, я боюсь. — Я знаю. Он не говорит «не бойся». Он говорит «я знаю». Это честнее. Это правильнее. Я закрываю глаза и позволяю себе просто быть — дочерью, в старом кресле, под шум дождя. Фонарь вращается. Картинка сменилась. Теперь это была не кухня. Не гостиная с дождём за окном. Это была моя комната. Я узнала её сразу — до каждой мелочи. Плакат на стене, потёртый по углам. Стопка книг на подоконнике — кривая, готовая рассыпаться. Кружка с недопитым кофе на столе. Всё точно такое же, как в тот день. Обычный день. Серый. Будний. Ничего не предвещало. Я стояла у окна. За стеклом моросил дождь — мелкий, противный, октябрьский. Небо было низким, тяжёлым, будто придавленным к земле. Я смотрела на мокрые крыши соседних домов и думала о чём-то неважном. О том, что в холодильнике осталось полпакета молока. О том, что зонт сломался. Глупые мысли. Мелкие. Обычные. Такие, о которых не думаешь перед смертью. Толчок был слабым. Совсем слабым — как будто кто-то тяжёлый прошёл по коридору. Я даже не обернулась. Мало ли — соседи сверху двигают мебель. А потом пришёл второй толчок. Он был другим. Резким, как удар под дых. Пол ушёл из-под ног — буквально, в прямом смысле. Я покачнулась, схватилась за подоконник и удержалась. Кружка с кофе соскользнула со стола и разбилась об пол — звонко, остро, как выстрел. Книги посыпались с подоконника веером, ударяясь об пол мягкими шлепками. В голове пронеслась мысль — глупая, неуместная: «Землетрясение. Надо встать в дверной проём. Нас учили в школе». Я сделала шаг к двери. Не успела. Третий толчок был не толчком. Это был удар. Снизу вверх, чудовищной силы, как будто под домом что-то взорвалось. Меня швырнуло на пол. Я ударилась плечом о ножку стола, и рука сразу онемела. В ушах зазвенело. А потом дом начал кричать. Это был не мой крик. Это кричало само здание. Стены застонали — низко, утробно, на пределе слышимости. Где-то наверху лопнуло стекло и со звоном посыпалось. Пол завибрировал подо мной, пошёл волнами — я чувствовала, как паркет встаёт дыбом, доски выгибаются, трещат, ломаются. Штукатурка с потолка посыпалась белой крошкой, как снег. Я попыталась встать. Поднялась на четвереньки. Поползла к двери. Она была в трёх метрах — всего трёх. Я видела её. Видела дверную ручку, которая дёргалась вверх-вниз. Видела щель, в которую пробивался свет из коридора. Три метра. Я не успела. Потолок рухнул. Не сразу. Сначала по нему побежала трещина — тонкая, как волос, потом шире, потом она разошлась, разверзлась, и из неё хлынула пыль — серая, едкая, удушливая. Я закашлялась, зажмурилась. А потом сверху обрушилось всё. Я не видела, что именно меня придавило. Чувствовала только удар — страшный, всепоглощающий, от которого мир на секунду исчез. Не было ни звука, ни цвета, ни мысли. Только белая вспышка где-то в глубине черепа и волна боли, которая накрыла и схлынула почти сразу. А потом наступила тишина. Я лежала на полу. На животе. Щекой прижатая к паркету. В нос бил запах — бетонная пыль, мокрая штукатурка, что-то едкое, химическое. Где-то капала вода — мерно, ритмично, кап-кап-кап. Этот звук был единственным, что связывало меня с миром. Я попыталась пошевелиться. Ноги не слушались. Я не чувствовала их — вообще. Только тяжесть. Огромную, нечеловеческую тяжесть, которая вдавила меня в пол. Я попыталась подтянуть колено к животу — и не смогла. Попыталась шевельнуть пальцами ног — ничего. Только пустота там, где должно быть тело. Это было странно. Не больно. Страшно. Я скосила глаза — насколько могла, насколько позволяла шея, которая почему-то двигалась плохо — и увидела край того, что на меня упало. Бетонная плита. Огромный кусок потолка с торчащей арматурой. Он лежал поперёк моей поясницы. И под ним моих ног не было видно. Совсем. Я смотрела на это и не могла осознать. Мозг отказывался верить. «Этого не может быть», — думала я. — «Это сон. Это бред. Это не со мной». Я снова попыталась двинуть ногой. Ничего. Только где-то на границе сознания — слабое, почти неощутимое покалывание. Как будто нога затекла и онемела. Но это была не нога. Это было всё. Всё, что ниже плиты. И тогда пришёл холод. Он начался откуда-то изнутри — не снаружи, не от пола, не от бетона. Изнутри. Медленный, неумолимый, он поднимался от поясницы вверх, к животу, к груди. Как вода в трюме. Как ледяная река, которая заливает лёгкие. Я чувствовала, как он ползёт по позвоночнику — миллиметр за миллиметром — и забирает меня. Часть за частью. Я знала, что это значит. Не умом. Телом. Каждая клетка моего существа вдруг поняла: это конец. Не ранение. Не перелом. Не то, из чего выкарабкиваются. Конец. Я умирала. Не быстро, не мгновенно. Медленно, в полном сознании, в тишине. Это было хуже всего. Тишина. Где-то там, снаружи, был мир. Я знала это. Там кричали люди, выли сирены, грохотали обломки. Но здесь, в моей раздавленной комнате, было тихо. Только вода капала. Только сердце стучало — слишком быстро, слишком громко, как загнанный зверь в клетке. Я попыталась позвать на помощь. Открыла рот. Из горла вырвался только хрип. Голос не слушался. Лёгкие были забиты пылью — каждый вдох давался с трудом, со свистом, с болью в рёбрах. — Помогите, — прошептала я. Или подумала, что прошептала. Я не знала. Никто не ответил. И тогда я заплакала. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью, оставляя грязные дорожки на коже. Я плакала не от боли — боли почти не было. Я плакала от одиночества. От того, что умирала одна. В серой комнате, под серым небом, в серый будний день. Как будто моя жизнь ничего не значила. Как будто меня никогда не было. Я попыталась думать о хорошем. О маме и папе. О том, что они скажут, когда узнают. Но мысли путались. Цеплялись одна за другую и рвались. Я не могла удержать их. Не могла сосредоточиться. Перед глазами проплывали обрывки. Жёлтая лампа на кухне. Мамина рука в муке. Папины очки. Дождь за окном. Плакат на стене. Кружка с кофе. Я пыталась схватиться за них — как за соломинку — но они ускользали. Я забывала. Это было самым страшным. Не смерть. Забвение. Я чувствовала, как воспоминания тускнеют, стираются, исчезают. Лицо мамы — вот же оно, перед глазами, — а через секунду уже пустота. Голос папы — я слышала его только что, — а теперь тишина. Я пыталась цепляться за них, но пальцы скользили по пустоте. Всё уходило. Всё кончалось. Холод поднялся выше. Он был уже в груди. В горле. Я чувствовала, как сердце замедляется — не сразу, постепенно. Каждый удар давался ему всё труднее. Тук. Пауза. Тук. Длинная пауза. Тук. — Я не хочу забывать, — прошептала я. Губы едва шевелились. Голоса не было. Только выдох — слабый, влажный, с привкусом крови. — Я не хочу… Сердце ударило. Ещё раз. И замерло. И пришла тьма. Эта тьма была плотной, бездонной, вечной. Она накрыла меня, как одеяло. Тяжёлое. Неподъёмное. И я перестала быть. Ни мыслей. Ни страха. Ни памяти. Только пустота. Только тишина. Только кап-кап-кап где-то вдалеке — затихающее, исчезающее, как эхо.

***

Фонарь остановился. Я не поняла этого сразу. Свет всё ещё плыл перед глазами — огненный след, впечатанный в темноту, как ожог на сетчатке. Он не исчезал, даже когда я моргала. Даже когда зажмуривалась. Он был внутри. Где-то далеко, на самом краю восприятия, что-то происходило. Звуки. Движения. Тени, которые перемещались по серым стенам. Но всё это доходило до меня как сквозь толщу воды. Как будто я лежала на дне колодца, а мир существовал где-то наверху — маленький, искажённый, не имеющий ко мне отношения. — Объект номер четыре-семь-один. Процедура завершена. Состояние стабильное. Голос. Чужой. Плоский. Слова падали в тишину, как камни, и уходили на дно, не оставляя кругов. Я слышала их, но не понимала. Они были просто шумом. Вибрацией воздуха. Языком, на котором говорили не со мной. Чьи-то пальцы коснулись моего лица. Я не вздрогнула. Не отшатнулась. Кожа была тёплой, но я не чувствовала тепла — только регистрировала факт прикосновения, как регистрируют показания прибора. Палец приподнял моё веко. Свет ударил в зрачок — белый, резкий, — а я даже не сощурилась. Глаз не реагировал. Мне было всё равно. — Зрачок не отвечает. Взгляд расфокусирован. Мышечный тонус снижен. Глубокая стадия. — Полная амнезия эпизода? — Стандартно. Последние часы стёрты. Личность сохранена. Функции восстановятся в течение двадцати минут. — Возвращаем. Меня подняли под локти. Чужие руки — крепкие, безжалостные, привыкшие к такой работе. Ноги коснулись пола, но я не почувствовала опоры. Только пустоту под ступнями. Как будто пола не было. Как будто меня поставили в воздух и велели идти. Мы пошли. Это было странное движение. Я не шла — меня вели. Мои ноги переставлялись механически, как у куклы на шарнирах. Я смотрела на них сверху вниз и не узнавала. Эти ободранные сандалии, эти худые щиколотки в синяках, эти пальцы, которые касались камня, — они были моими? Я не чувствовала связи между собой и этим телом. Оно двигалось отдельно. Я парила где-то над ним, в серой мути, в вакууме, в тишине. Коридор. Факелы. Их свет не грел. Их пламя замирало, когда мы проходили мимо, и вновь оживало за спиной. Я смотрела на эти языки и не могла вспомнить слово «огонь». Вернее, слово помнила — но смысл исчез. Что такое огонь? Тепло? Свет? Боль? В голове была только пустота, огромная, гулкая, и в этой пустоте плавали обрывки — чьё-то лицо, чей-то голос, кружка с чаем, дождь за окном. Камера напротив. Она промелькнула боковым зрением. Я не поворачивала головы — не могла, не было сил, — но уголком глаза зацепила силуэт. Парень на стуле. Тот самый, что кричал. Теперь он сидел неподвижно, пристёгнутый ремнями. Перед ним вращался фонарь — я видела, как огонь отражается в его зрачках, как его губы шевелятся без звука. Он что-то повторял. Раз за разом. Как заевшая пластинка. Я не слышала слов. Только движение губ. Только свет, который бил ему в лицо. Меня провели мимо. Дверь. Узкая, в толще стены. Она открылась бесшумно, и в лицо ударил воздух. Другой. Живой. Он пах мокрым камнем, ночной сыростью, цветами из чьего-то сада. Запах был реальным — настолько реальным, что на секунду я почувствовала что-то похожее на пробуждение. Но только на секунду. Вакуум снова сомкнулся. Переулок. Тьма. Где-то вдалеке горели фонари — жёлтые, размытые в тумане, как акварельные пятна. Они были красивыми. Я понимала это умом, но не чувствовала. Как будто смотрела на картину. Как будто сама была картиной. Меня поставили у стены. Прислонили спиной к холодному камню. Я не почувствовала холода. Только факт: стена есть. Она твёрдая. Она держит. — Смотри на меня, — произнёс голос. Я подняла голову. Медленно. Это движение заняло целую вечность. Шляпа. Тень. Губы, сжатые в линию. Слова, которые падали на меня, как печати на свиток. — Ты не была в тюрьме. Ты не видела агентов. Ты не помнишь допроса. Я слышала, но не понимала. Слова входили в одно ухо и выходили через другое, не задерживаясь. Они были чужими. Они не имели власти. Но где-то глубоко, под вакуумом, под пустотой, под толщей воды, что-то шевельнулось. Что-то поверило. — Ты провела вечер в городе. Заблудилась. Искала дорогу домой. Это всё. Ты меня поняла? — Да, — сказала я. Или кто-то сказал за меня. Голос был чужим. Плоским. Мёртвым. — Повтори. — Меня не было в тюрьме. Я не видела агентов. Я заблудилась. Искала дорогу домой. — Хорошо. Тени отступили. Растаяли в переулке. Я слышала, как стихают шаги — мягкие, почти бесшумные, как у кошек. Потом тишина. Только кап-кап где-то вдалеке. Только фонари. Только я. Я стояла у стены и смотрела перед собой. Время остановилось. Или исчезло. Я не знаю, сколько прошло — минута, час, вечность. В переулке кружились мошки, и я следила за ними взглядом — бездумно, безвольно, как заворожённая. Они метались в свете фонаря — крошечные точки, чёрные на жёлтом. Они были живыми. Они что-то делали. У них была цель. А у меня — нет. У меня была только пустота. Звуки города доносились издалека. Где-то играла музыка — струны, кажется, тонкие, печальные. Где-то проехала повозка, и колёса простучали по мостовой. Где-то смеялись люди. Всё это было реальным. И одновременно — нет. Как будто я смотрела чужой сон. Как будто сама была сном. Я оттолкнулась от стены. Пошла. Ноги двигались сами. Я не командовала им. Я просто наблюдала, как мои ступни переставляются по мостовой — шаг, ещё шаг, ещё. Левая. Правая. Левая. Это было странно. Тело слушалось, хотя меня в нём не было. Как будто кто-то другой взял управление. Как будто я стала пассажиром в собственной оболочке. Улицы проплывали мимо, как декорации. Дома. Вывески. Фонари. Всё это было знакомым и чужим одновременно. Я знала, что проходила здесь утром. Помнила эту лавку с корзинами. Помнила этот поворот. Но знание было мёртвым, как строчка из учебника. Оно ничего не вызывало. Ни чувства, ни мысли, ни желания идти дальше. Ты заблудилась. Искала дорогу домой. Слова крутились на повторе, как заевшая мелодия. Я цеплялась за них, потому что больше не за что было цепляться. Они были моим единственным ориентиром. Моим компасом. Моей реальностью. Поворот. Ещё поворот. Дом с оранжевой крышей. Он выплыл из тумана, как корабль — неожиданно, почти нереально. Я остановилась. Смотрела на него и не узнавала. Нет, я знала, что это наш дом. Знала, что здесь мы ночуем. Знала, что внутри — циновки, фонарики, расписные двери. Но знание было чужим. Как будто я прочитала это в книге. Как будто это происходило не со мной. Окна были тёмными. Я толкнула дверь. Внутри было тихо. Пусто. Ни голосов, ни шагов, ни смеха Сокки, ни ворчания Тоф. Только тишина. Та самая — плотная, глубокая, как вакуум в голове. Они ещё не вернулись. Наверное, приём затянулся. Наверное, Катара и Тоф всё ещё танцевали с веерами, а Сокка и Аанг всё ещё ждали у боковых ворот. А может, всё пошло не так. Может, их схватили. Может, они в такой же камере, с таким же фонарём. Я не знала. И от этого было страшно. Но ещё страшнее было другое. Я стояла в пустом доме, прислонившись к стене, и смотрела на тёмные окна. Где-то в груди медленно, неохотно, как старый механизм, проворачивалась мысль. Она была огромной. Она была ужасной. Она была неизбежной. Сюжет исчез. Я знала, кто я. Знала, кто эти люди. Знала пустыню, Ко, команду Аватара, Джуди, Дай Ли, фонарь, смерть под завалами, мамину кухню, папины очки. Прошлое — и моё, и этой Иши — было при мне. Но будущего не было. Я не помнила, что случится дальше. Не помнила, кто выживет. Не помнила, чем кончится война. Не помнила, найдётся ли Аппа. Не помнила... вообще ничего. Раньше у меня была карта. Я знала дорогу. Я могла предсказать, предвидеть, подготовиться. А теперь — ничего. Только пустота. Только вакуум. Только дрожь в пальцах, которая становилась всё сильнее. Я опустилась на циновку. Обхватила колени руками. Прижалась лбом к коленям. И замерла. В голове всё ещё крутился фонарь. Его свет. Его вращение. И слова: ты не была в тюрьме, ты не помнишь допроса. Но я помнила. Помнила всё — слишком ярко, слишком подробно, слишком больно. Мамино лицо. Папин голос. Холод, поднимающийся от ног. Плиту, которая раздавила меня. Тьму, которая пришла потом. Я помнила свою смерть. И теперь не знала свою жизнь. Где-то там, на приёме, мои друзья танцевали с веерами и ждали аудиенции у Царя. Они не знали, что со мной случилось. Не знали, что я сижу здесь, в пустом доме, и пытаюсь собрать себя по кускам. А когда они вернутся — что я им скажу? «Дай Ли стёрли мне память, но стёрли не то»? Я не знала. Я вообще ничего не знала. И впервые за долгое время — с тех пор, как открыла глаза в пустыне и услышала голос Ко — я почувствовала себя по-настоящему потерянной. Не в пространстве. Во времени. В этом мире, который стал моим, но который я больше не понимала. Фонарь всё ещё крутился где-то на границе сознания. Но теперь его свет не ослеплял. Он просто был. Как напоминание. Как шрам. Как вечное эхо того, что у меня отняли. И того, что я потеряла сама.