Пристрастия

Артуру двадцать восемь, Джону восемнадцать. Они в амбаре на заброшенном ранчо. Пахнет соломой, прелью и старым деревом, в темноте под стропилами возится птица. Джон лежит на спине, разглядывая крышу, где в щелях синеет ночное небо с мелкими точками звезд. Если наклонить голову, они меняют расположение, собираясь в новый рисунок. Или Джон просто напился — вместе с дорогими побрякушками они вынесли из хозяйского дома пару бутылок и пустили в дело. Все равно до утра заняться нечем. Артур сидит по другую сторону, прислонившись спиной к балке. Молчание прерывается ленивыми разговорами ни о чем, пока он не спрашивает: — У тебя уже была женщина? Джон скашивает взгляд: лунный свет выхватывает только очертания челюсти Артура под шляпой. По интонации не понять, задан вопрос от скуки или ему действительно интересно. — Да, — врет Джон, стараясь придать голосу веса. — И как ее звали? — Какая разница? Не помню, я не спрашивал. — Ну конечно, — посмеивается Артур, словно другого не ждал. — Она была хороша? Расскажи. Джон садится резче, чем следовало, зачем-то расправляет плечи. Отпивает еще, постукивает пальцами по бутылке. Рассказать нечего, кроме чужих историй, подслушанных в салунах или от своих. Хвастливая чушь, но хоть что-то. Для признаний он недостаточно пьян. — Вполне, отсосала мне, — говорит уклончиво, надеясь, что хватит утолить любопытство и сменить тему. — Переспали пару раз. — Интересно, — тянет Артур с какой-то странной паузой. Язык еще слушается, но когда он снимает шляпу, движения кажутся заторможенными. Глаза блестят в полумраке. — Как ты взял ее? — Раком, — первое, что приходит в голову. — Мне так… приятнее. Проклятье. Джон мнется, чувствует, как жалко звучит, за малым не прячет лицо в ладонях. И зачем вообще начал. Отводит взгляд, но вопросом все равно достает: — А в зад пробовал? — Нет, — вылетает слишком быстро. Сегодня Артур странный — игривый, пьяный до меры, и Джону хочется втянуть голову в плечи, лишь бы он не смотрел так. Не издевался, словно сам уже попробовал все на свете. Наверняка. Он красив — широкая спина, румяная от солнца, челюсть, словно вырубленная топором. Силы за троих. Девкам нравится: Джон знает, как они краснеют и шепчутся. Хуже — ему нравится тоже. Особенно, когда Артур объезжает диких лошадей: запрыгивает на мустанга рывком, ложится животом на хребет, удерживая за гриву. Мышцы лоснятся от пота, бедра стискивают бока. Пьяные мысли ведут не в ту сторону — Джон трясет головой, прикладывается к бутылке, стремясь чем-то занять руки. — Женщины — это целая наука, — продолжает беззастенчиво Артур. — Ты хоть знаешь, что с ними делать? Злостью подъедает там, где кислит выпивка. — Догадываюсь, — огрызается Джон, рассматривая свои припыленные сапоги. Ведет себя как ребенок, но иначе не выходит. Порой с Артуром невыносимо, а с таким — ленивым, расслабленным, охочим до разговоров — невыносимо вдвойне. Знал бы — сбежал бы спать под открытым небом. — Тут одних догадок мало. Они как лошади, к каждой нужен свой подход. Одним подавай жесткую руку, а другим ласку. — Учту. — Тебе ничего не светит, если будешь таким зажатым, — веселится Артур, отставляет бутылку, разглядывает с прищуром. С тем снисходительным выражением, которое Джон терпеть не может. Но сейчас в нем есть примесь чего-то тягучего. Непонятного. Или это виски плещется в темных радужках, подстегивая воображение. — Я нормальный, ясно? — ворчит Джон, бездумно поглаживая стекло в руке. — Почему мы вообще обсуждаем это? В ответ пожимают плечами. Артур раздражает до зубного скрипа: поведением, видом, манерой выворачивать всё на свой лад. И не спрятаться: сам ляпнул, хотел впечатлить, только непонятно кого. — Почему нет? — губы растягивает легкая ухмылка. — Не хочу. — Да ладно, Марстон, не стесняйся. Иди сюда. — Чего? — теряется Джон, на мгновенье забывая про злость и напускное безразличие. — Иди, говорю, — подзывает жестом Артур, вытягивает руки навстречу, словно хочет поймать на лету. Разводит колени. — Научу. Когда Джон встает, выпитое разливается по венам: голова кружится, путая ноги. Пара шагов по хрустящей соломе, чтобы застыть в нерешительности. Пожалеть, что вообще встал. Дурак. Артур не ждет, пока наберется смелости — хватает за запястье, вынуждая осесть рядом. Устраивает спиной к себе, опорой на крепкую грудь, где мерно бьется сердце. Джон не уверен в происходящем, но благодарит всех известных богов, что так не видно его лица. Мысль догоняет с опозданием: чему Артур собрался учить? — Прежде чем взять женщину, ее нужно разогреть, — звучит хрипло над самым ухом, обдает табаком и спиртом. Руки ложатся на плечи почти нежным жестом — или это Джон теряется в ощущениях. — Сделать ей приятно. — Как? — от жара забывается и легенда, и попытка держать лицо. — Приласкай здесь, — когда Артур склоняется над изгибом шеи, оставляя промежуток в несколько дюймов, сердце заходится, как в погоне под пулями. — Поцелуй в шею, за ухом. Им это нравится. Не торопись, пусть ждет следующего шага. Дыхание смещается, обжигая через кожу и рубашку: расстегнутый ворот едва прикрывает ключицы. Внутри не прикрывает ничего. Джон сглатывает, отворачивает голову, пытаясь защититься хотя бы так. Висок царапает короткой щетиной, кажется, еще немного, и Артур лизнет его за мочку или уткнется в щеку. Нужно вывернуться, но деревянное тело не слушается, и стена амбара плывет. — Ты почувствуешь, когда стоит продолжить, — Артур прижимается сзади теснее, вытягивается, почти обхватывая в кольцо. Ладони скрещивает у солнечного сплетения. — Положи руки на ее грудь вот так. Сожми, но не сильно. Нащупай соски. Пальцы лениво чертят круги по ткани, задевают нарочно или случайно, и Джон почти готов скулить от отчаяния. Стоит давно и крепко. Приходится позорно стиснуть бедра. — Они затвердеют. Когда ее дыхание изменится, спускайся ниже, — выговаривает Артур увлеченно. — Сложи пальцы вот так… Ладонь скользит по ребрам к животу — Джон дергается. Ерзает, готовый вскочить и бежать в ночь, лишь бы сбить кумар и голос, который вскрывает нервы на живую. От него хорошо так, что скручивает нутро, и Джон с трудом улавливает смысл слов. — Хватит, — протестует вяло, собирая остатки воли. — Я понял. — Как скажешь. Сверху посмеиваются, но отпускают. Джон отползает на безопасное расстояние, надеясь, что полумрак скроет лицо и Артуру не придет в голову учить его чему-то еще. Жарко. Виски жжет горло, глаза слезятся от паров. Он жадно пьет, дышит, пока зрение не подмывает, а желудок не отзывается спазмом. Теперь натурально мутит. Глаза у Артура переливаются влажным блеском, он склоняет голову, довольный не то реакцией, не то собой. — Тебе нужна практика, — голосом достает сквозь пелену. — У меня есть идея. У Джона тоже — съездить кулаком в переносицу, разбить в кровь, лишь бы Артура тряхнуло так же. Растерзать за все. Язык упирается в зубы, руки — в колени. Голова тяжелая, внезапно пустая, и доски перед глазами мажет. — Нена…вижу тебя. — Опять врешь, — смеется Артур непонятно откуда, пока Джон пытается поймать равновесие. — Что, не лезет? Перебрал ты, Марстон. Знатно перебрал: живая темнота вращается по часовой. И чья это вина? Мысли распадаются, пока тело пытается вынести само себя на улицу. Покурить, отлить. Устоять бы на ногах. Не выходит — Джон падает в солому, возится, падает снова. В нос забиваются сухая трава. Где-то там Артур вздыхает, подхватывает его под руки и вытаскивает на воздух.

***

Коридоры пахнут дешевым мылом, сладкими духами поверх пота. Джон мнется у двери комнатушки на втором этаже, куда Артур привел его без объяснений, вложил ключ в ладонь и оставил ждать. Джон ждет. Меряет шагами расстояние от стены до стены, курит. За дверьми ритмично шлепаются тела, напоминая, куда именно его притащили, но вопрос «зачем» кажется слишком интересным, чтобы уйти. Когда Артур появляется, за ним следует девушка — молоденькая брюнетка с аккуратными чертами лица и робким выражением. Джон возится с ключом, проворачивая в замке непослушными пальцами. Последний раз сомневается: остаться или сбежать. Артур не сомневается: почти вталкивает обоих внутрь. Клара — так ее зовут — замирает в паре шагов за порогом, теребит подол юбки. Закусывает губы, словно хочет что-то сказать, но так и не решается. Она явно новенькая: выученная готовность мешается с настоящей неуверенностью, и Джона душит узнаванием — Артур подбирал. Теперь подхватывает ее под локоть, провожая в центр комнаты, где низко горит лампа. Оборачивается к нему, указывая в сторону стула. — Просто смотри. — Что ты… Пристальный взгляд, короткая улыбка. Они заставляют замолчать, обещая что-то, от чего Джон едва ли способен отказаться. Спинка врезается под лопатки. На колени ложится чужая шляпа. Клара глупо стоит без движения: дрожит, но не отшатывается, когда Артур берет ее за запястье. Склоняется, шепча что-то на ухо. Джону не слышно слов, но Клара кивает и коротко смеется в ладонь. Опускает до того зажатые плечи. Артур обнимает ее за талию, влечет к себе. Ведет по тонкой шее, собирает волосы на одну сторону, открывает гладкую кожу. Ловит за подбородок, вынуждая поднять глаза, словно готовится не трахнуть, а поцеловать с чувством. Джона травит непонятным раздражением. С ней Артур другой — терпеливее, сдержаннее, дает время привыкнуть к себе. Джону не дает ничего. Клара больше не трясется от страха — расстегивает пуговицы на платье, пока Артур поглаживает ее лопатку невинным жестом. Целует у ключицы, плавно разворачивая лицом к Джону. Сам остается за спиной. Ресницы у Клары подрагивают, щеки залиты краской. Она комкает юбку, не зная, куда деть руки. Когда ладони поднимают ее грудь, очерчивая под тканью, тихий стон смешивается со скрипом стула. Джону жарко. Он сжимает поля шляпы, пока Артур сжимает Клару: мнет, утыкается за ухом, ниже, где под губами остается влажный след, удерживает по животу, помогая распустить шнуровку. Платье соскальзывает. У нее кожа в родинках, небольшая грудь, розовые круги твердых сосков, темный пух на лобке. Она красива. «Значит, такие ему нравятся», — мысль отдается уколом там, где нарастает болезненная истома. Когда Артур бросает взгляд поверх ее плеча — откровенный и темный в полумраке, — становится дурно. От него встает по щелчку. Блять. Приходится прикрыться шляпой, стараясь не ерзать на месте. Стонами Клары вяжет язык. Она выгибается, потираясь задом об Артура, раскрасневшаяся и покорная — хочет по-настоящему. Джон хочет тоже. Отводит глаза, царапает щербатые поля, свою ладонь изнутри. Смотрит вновь. Артур вклинивает колено между ее ног, призывая развести шире. Пальцы исчезают между бедер, проникают внутрь ритмичным движением, которое отдается в паху живым ощущением. Выскальзывают, мокрые от смазки. Рубашка Артура расходится, Клара сползает на колени — возится с ремнем, пытаясь вынуть из шлеек. Артур не помогает. Смеется одними глазами, рассматривает не ее — Джона. Затем подносит пальцы к лицу, облизывая по всей длине там, где осталась вязкая влага. Не пробует — смакует и дразнит. Джон давится вдохом. Горит до корней волос, почти готовый поменяться с Кларой местами и вытащить ремень зубами. Пометить везде, куда дотянется, лишь бы сбить давящее чувство. Рубашка спадает с Артура, спадают штаны с бельем. Когда Клара обхватывает член ладонью, — крепкий, налитый кровью по сетке выпуклых вен, — Джон сглатывает в сухое горло, не в силах отвести взгляд. Ее руки ложатся на бедра, губы несмело размыкаются. — Не так. Развернись, — останавливает Артур севшим от возбуждения голосом. — Пусть посмотрит. Боком к нему. Для него. Клара медлит, теряется на мгновение, но Артур притягивает ее за затылок. Прикрывает веки, едва мягкий рот вбирает его на половину. Живот напрягается, пятерня зарывается в волосы, задавая темп. Горло у Клары дергается, она пытается взять больше. Глубже. По углам рта стекает слюна. Кровь долбит Джону виски, уши долбит хлюпаньем. Он комкает шляпу, не замечая, как кусает губы и стул скрипит под ним лишним звуком: стояк трется о шов до боли. Артур запрокидывает голову. Дышит ртом. От шеи к животу струится пот, повторяя контуры мышц. После Джон смазолит ладони до костей, надрачивая на эту картину, но сейчас деться некуда. Когда Артур прерывает Клару и дергает за предплечье, Джон лишь надеется, что никто не вспомнит про него. Зря. Артур ведет ее ближе, почти вплотную. Кладет ладонь на талию, призывая прогнуть поясницу и встать раком. Она замирает в непонимании — опереться некуда. Тогда Артур говорит: — Держись за стул. Другого стула здесь нет. Джон готов бежать. Протестовать и драться. Вместо этого цепляется за шляпу, вжимается в спинку, словно может провалиться сквозь и раствориться. Клара покорно стискивает подлокотники. Разводит ноги, блестящие по внутренней стороне бедер. Там рука Артура приглаживает по кругу, ускоряя темп, пока Клара не содрогается всем телом. У нее узкие запястья и грудь, залитая слюной. Распухшие губы, красные по углам. Когда Артур подается вперед, они распахиваются глубоким стоном. Тела встречаются шлепком. Звуки наслаиваются друг на друга. От одного факта происходящего Джон почти готов умереть, перед этим залив себе все штаны. От тела Клары расползается жар, соски трутся о колени Джона на каждый толчок. Она едва держится. Немеют пальцы. Стоны мешаются в единое и пошлое, пряди липнут Кларе ко лбу. Джон поднимает голову и моментально жалеет — встречается взглядом с Артуром. Смазанным, будто пьяным, обращенным только сейчас или с самого начала. Он дерет Клару с отдачей, пока не отстраняется на секунду, чтобы вынуть член и кончить на спину, забрызгивая до лопаток. Когда Клара оседает на пол, Джон моментально вылетает из комнаты. Сбегает по лестнице на задний двор, забиваясь между ящиков. Колени у него ходят ходуном, член болит от напряжения, а внутри дергает ядреной смесью эмоций. Дым идет не в то горло. Он кашляет, сбивает градус возбуждения, мечтая залиться настоящим до поросячьего визга. Трет лоб с силой. На соседнем ящике лежит шляпа Артура: брошенная в спешке, измятая по краям, и сбить в грязь не хватает ни злости, ни стыда. Дерьмо.

***

Джон ненавидит Артура больше, чем вмещает тощая грудная клетка. День за днем сталкивается с ним в лагере. Смотрит в упор с вызовом, ждет реакции, но в ответ не смотрят вовсе. Артур занят делами, а когда не занят, то выглядит равнодушным, расслаблено-обычным, и от этого злостью травит на каждую затяжку. Козел. Они больше не разговаривают. Больше не случается ничего, что рисует ночами больной разум, а руки догоняют ощущением. Бесит. Джон промахивается, забывает, когда последний раз ел, спит урывками. Пытается уложить все в голове. Про себя — Клара красивая, встало бы у любого. Про причины — было интересно, да и Артур сказал остаться. Про взгляды, которые ловил и не отводил, — случайность, полумрак. Объяснения кажутся весомыми, но ни одно не держится дольше пары часов: чувство ворочается под ребрами. Просит вытряхнуть Артура из кожи, высказать все в лицо и в него же плюнуть. Делить с ним пространство теперь похоже на пытку. В один из дней Джон выбирается в город в тайне от всех. Долго мнется у входа борделя, курит одну за одной, но в конце концов решается зайти. Спрашивает Клару, стараясь не смотреть в напомаженные лица. Она оказывается с клиентом, и Джон уходит раньше, чем тетка предлагает других — с ними ничего не связывает. Ночью фантазией бередит. Подкидывает образы в красках, в каплях пота и смазки: Артур тянет пальцы в рот, бесстыдно облизывая от ладони до ногтей. Узнать бы, какой он на вкус. Джон прячет лицо в подушку, закусывает ее и дрочит до отупелости. Сходит с ума. Потом дело сводит их снова: Джона посылают помочь Артуру разведать маршрут, где через пару дней пройдет дилижанс с каким-то важным магнатом. Джон отказывается под надуманным предлогом, но Датч не слушает. На обратном пути вдвоем встают лагерем в лесу. Костер, тишина, глухое место. Початая бутылка бурбона на пне. Джон берет ее на пару жадных глотков, не думая, что утром голова разбухнет от тяжести. Слушает про планы, кивает, изредка вставляя односложные реплики. Разговор обрывается — настроения нет, как и смысла. Уйти спать отдельно мешает гордость. Потому Джон садится на землю, тянет колени к груди, шляпу к носу. Отворачивает голову, словно хочет устроить удобнее, на самом деле отгораживается от Артура. Чиркает спичка. Внутри спирт мешается со злостью, она же встает поперек глотки всякий раз, стоит Артуру открыть рот. И что с ним не так? Курит, болтает остывший кофе в кружке. Смотрит через огонь. — Ну, — говорит в какой-то момент, прерываясь затяжками.— Три недели прошло. Набрался опыта? — Нет, — отвечает Джон прямо. Ждет подкола или насмешки, готовый снести все и ответить тем же, но Артур даже не пытается задеть. Только спрашивает ровно: — Почему? В городе полно женщин. Темные, светлые, какие хочешь найдутся. — Вот и ходи к ним. А я не хочу так, — прижимает колени теснее, перекатывает слова во рту. — За деньги. Правда неприятна, но теперь за нее почему-то не стыдно. Черт с ним. Пусть смеется, вспоминает потом не к месту, свою дозу унижений Джон уже получил и досыпал сверху. Артур лишь хмыкает. — А как хочешь? — По-настоящему. «С тобой» застревает на пол пути. Там, где опять зреет что-то горячее и нехорошее, рискуя перебить выдержку. Джон скашивает глаза в землю, волнует бурбон в бутылке, борясь с желанием нажраться до тошноты. Так проще. Мысли потекут сами, тело расслабит, и зрение размоет лицо напротив в неясное нечто. Сгладит неловкость, которая все равно проступает, как ни старайся скрыть. Артур не старается, у него все хорошо. — Ты нарочно, — говорит Джон спустя время бесцветным голосом. Не думал спрашивать, но сейчас хочет знать наверняка. — Смотрел на меня тогда, в борделе. — Смотрел, — соглашается Артур. Опирается на руки, отклоняясь назад. В долгую паузу вмещается треск дерева. — Давно смотрю. Джон запоздало моргает. Сжимает пальцы, чувствуя, как горят уши, — интонацией откликается внутри, где раздергали и бросили. Показалось. Промелькнуло шальной мыслью и погасло искрой, какие вихрятся над огнем. — И что в этом интересного? — Ты. Не показалось. Слово настаивается в тишине секунду, две, пока Джон пытается спрятать его туда, где память никогда не вытряхнет. В костре лопается полено. Он встает, обходит по дуге на негнущихся ногах. Нависает над Артуром, сам не зная, что хочет сказать или сделать. Снизу вверх, но даже так свысока. Садится напротив. Сглатывает, закусывает губу. Мечется взглядом от переносицы к линии рта. А потом сбивает шляпу с Артура резким жестом — ударить не хватает духу, — ждет, пока врежут в ответ, но Артур даже не тянется поднять. Выговаривает лениво: — Признайся, тебе ведь понравилось. Джон скорее сдохнет, чем признается. Притягивает к себе за грудки грубее, чем собирался, ударяется в губы. В зубы и в десна, слишком резко для поцелуя, но иначе не выходит. Не научили — мысль отдается смешком, на который не хватает воздуха. Артур отвечает не сразу — позволяет кусать себя, затем размыкает губы, прихватывая за нижнюю. Легко, почти нежно. Словно слизывает эмоцию. Во рту горчит табаком и кислит выпивкой, мешаясь со слюной. Джон отрывается от него так же резко, как начал. — Этого ты хотел?! — срывается, готовый трясти Артура за шкирку, пока не откажут руки. — Рад, что ты сообразил. Блядство. Пальцы разжимаются сами собой, и злость переплетается с чем-то острым, что неделями жгло под ребрами и не давало нормально спать. — Сволочь, — цедит Джон и вполовину не так решительно, как хотел бы, получая в ответ лишь улыбку победителя и горячую ладонь поверх шеи. — Знаю. Но иначе ты бы сбежал. Артур тянет за ворот обратно, в первый раз сам, и Джон поддается. Отдается, впитывает поцелуй, не похожий на прошлый — настоящий, глубокий, полный задавленного голода, который утоляют с нажимом. Подстроиться не выходит. Секунда — Артур разворачивает его за плечо, прижимая спиной к себе. Перехватывает поперек грудной клетки. Та же поза, волна жара вдоль позвонков. — Помнишь? — хрипло выговаривает над самым ухом, прикусывает мочку для верности. — Да пошел ты. Тычок под ребро дарит почти беззвучный смешок. Руки Артура ложатся весом. Ощупывают без попытки скрыть намерение: по ключицам, распускают шейный платок, расстегивают пуговицы одну за другой, вытягивая ткань из-за пояса. Джон забывает дышать. Поджимает живот, пока Артур пересчитывает ребра наголо. Лезет вниз, стискивая стояк через ткань. — Какой ты чувствительный. — Заткнись. В поясницу упирается твердое и Джон давится воздухом. Выворачивается, едва не въезжая коленом в бок — второй раз в этой ловушке он не завязнет. Потому тащит вниз, укладывает на лопатки, сам нависает сверху, упираясь руками по сторонам. Кто-то опрокидывает бутылку, и бурбон уходит в землю. Решимость внезапно теряется. Что ему делать? Тело перекрывает свет костра, Джон различает только контуры лица Артура, который щурится, распластавшись с мнимой покорностью. — Как ты предпочитаешь, Марстон? — забавляется, протягивая ладонь к виску. Накручивает прядь на палец. — Пожестче или поласковее? Если бы он знал. Сейчас предпочитает все разом. Склоняется, касаясь угла челюсти, за ухом. Шеи, где бьется пульс, быстрый, как собственный. Ловит соленое на язык, запах мыла, грубую полосу кожи. Расстегивает на нем жилет и рубашку, ремень, брюки, не останавливаясь, хотя пальцы не слушаются. Припадает ртом к груди, которую видел столько раз и еще больше представлял ночами. Сбитая, расчерченная шрамами, с жесткими волосками у солнечного сплетения и ниже, где дорожка сужается под поясом. Под губами горячо. Там бьется сердце, и от каждого касания кожа натягивается, а Джон мелко дрожит. Не скрывает неловкости. Артур наверняка замечает все, но сейчас дышит глубоко, пока Джон планирует довести его до безумия, как Артур доводил до белого каления. Стягивает штаны с бельем, выпуская на волю член. Красный от крови, он покачивается перед лицом с выступающей каплей. Рот наполняет слюной. Джон облизывает сухие губы. Цепляет кончиком языка по уздечке, привыкая к ощущению мягкой плоти. Пульсирующей, терпкой. Она призывно дергается навстречу, утыкаясь в губы. — Блять, Марстон. Низкий голос вибрирует по нервам, закладывает в ушах, и за одну эту фразу Джон готов облизать его от ключиц до лобка. Раньше хотел сделать больно. Сейчас раскрывает рот, обхватывая член в кольцо, как представлял в борделе и после: пропускает по стенкам медленным движением, пока головка не упирается в нёбо. Артур большой. Заполняет до отказа и Джон расслабляет горло, пытаясь вобрать по длине. Давится, но продолжает. По углам глаз собираются слезы. Темп выходит рваным. Такими же выходят вдохи и выдохи, пока Джон сосет с упоением, не зная, кому приятно больше — ощущение отдается внизу живота. Распирает в яйцах. Он сглатывает, очерчивает языком вены, ведет по наитию. По нему же Артур кладет ладонь на затылок, Джон — на косточки бедер. Бездумно царапает волоски под пупком. Хочет упереться в них носом и задохнуться. Но Артур не дает. — Иди сюда, — просит хрипло. Цепляет за подбородок, смотрит, как член выскальзывает изо рта с хлюпающим звуком, смущая сильнее прочего. Джон пытается утереть лицо, но не успевает — Артур привстает на локтях, целует в набухшие губы, перемазанные слюной и смазкой. Вылизывает по стенкам изнутри так, что в голове вскипает и лопается. У Артура дурной взгляд и красные щеки, у Джона едет крыша и хребет не держит тело. Когда Артур тянет его за бедро к себе на колени, Джон подчиняется раньше, чем осознает потерю инициативы. Смыкает руки поверх плеч. — Трахнешь меня? — спрашивает одними губами, пополам с надеждой и страхом. Наверняка это больно, но Джон хочет прочувствовать все. Трется о стояк Артура своим, и ему плевать. — Не сегодня, — Артур гладит вдоль позвоночника, жжет сбитым дыханием. — И не здесь. Возмутится не дает — облизывает ладонь, опускает вниз, прижимая член к своему. Двигается, подбирая темп, пока Джон шипит сквозь зубы и подается бедрами навстречу. Хорошо. Мало. Но разум ласкает обещанием второго раза, пока знающая рука ласкает плоть. Меняет угол, перехватывая сильнее. От низа живота разгорается пожар, ползет по венам выше, под ребрами, пока не вырывается позорным стоном. Мыслей нет. Только Артур. Его широкие плечи с перекатом напряженных мышц, усилие, нарастающее с каждым движением мозолистой ладони. Джон откидывает голову, смотрит в звездное небо между соснами. Кончает раньше, чем успевает осознать: резко, вгрызаясь зубами Артуру куда-то под сонной артерией. Нутро выкручивает, и сердце долбится на грани, но Артур не останавливается. Догоняет себя, свободной рукой дергает за волосы на затылке и целует запойно, долго, мокро. Обдает горячей влагой кажется, до самой груди. Костер догорает: угли тускло рдеют в темноте. Джон сползает на землю, шарит руками, пытаясь найти одежду и накинуть хоть что-нибудь. Трогает липкий живот. Тело ноет, но в голове пусто и легко, как не было, кажется, никогда. — Ненавижу тебя, Морган, — выговаривает, растягиваясь на земле без сил. Артур вынимает иголки из волос. — Показывай это почаще. На небе звезды меняют рисунок, если наклонить голову. Или он просто пьяный. Скорее всего, и то, и другое.