Зимняя война

Ленинград, зима 1941–1942

Город умирал медленно и страшно. Саша раздал почти все свои продуктовые карточки соседям - женщинам с детьми, старикам, которые не могли ходить. Он знал, что люди - это он сам. Каждый умерший от голода ленинградец - это часть его души, оторванная и выброшенная. Он не мог есть, когда другие голодали. К январю 1942 года он весил сорок два килограмма. Зубы шатались. Под глазами - чёрные круги, и взгляд стал стеклянным - таким бывает у людей, которые видели смерть слишком близко. В тот день налёт начался внезапно. Сирена взвыла в четыре часа дня, когда Саша лежал на кровати и пытался согреться под двумя одеялами и пальто. Немецкие бомбардировщики шли волнами, сбрасывая фугасы на жилые кварталы. - Надо в убежище, - прошептал он, но тело не слушалось. Просто не было сил подняться. Кот - Нева, серенький, с синеватыми глазами - заметался по комнате. Зацарапал руку, замяукал, потом вцепился зубами в рукав и потянул. - Нева, прекрати... Но кот не прекращал. Он прыгнул на подоконник, потом на пол, потом опять на кровать, и в его синих глазах было что-то человеческое - паника. Саша заставил себя подняться. Ноги дрожали. Он натянул пальто, сунул ноги в валенки, схватил кота под мышку - и вышел на лестницу. Во дворе рвануло так, что заложило уши. Саша упал, прижался к стене дома. Над головой свистели осколки. Второй взрыв - ближе, третий - совсем рядом, у трамвайной остановки. Бетонная крошка брызнула в лицо. Он почувствовал боль в ноге только через несколько секунд. Осколок - рваный, горячий - торчал из голени, прямо над щиколоткой. Кровь хлестала, но Саша даже не вскрикнул, просто зжал зубы и зашипел от боли. Не было сил кричать. Он попытался ползти к дому. Тому самому, с коммунальной квартирой. Но вместо дома была воронка, обломки кирпича, погнутая арматура. От дома 83 по Лиговке осталась половина. - Нет... нет, нет, нет... Он свернул в соседний двор, прижимая к груди кота, который вдруг замолчал и прижал уши. Прислонился к стене подворотни. Сознание плыло. Смерть стояла рядом, дышала в лицо холодом. И тут он услышал голос. - Саша... Саша, ты ли это? Голос был знакомым до дрожи. До боли в горле. Но Саша знал, что это невозможно. Все, кого он знал, либо были его врагами, либо умерли. Из темноты подворотни показался силуэт. Белые волосы, короткая стрижка. Военная форма — не советская, финская. Глаза голубые, как небо над Хельсинки. - Вэйно? - прошептал Александр. - Ты... как ты здесь? Хельсинки стоял перед ним, живой, настоящий - не галлюцинация. В руке - пистолет-пулемёт «Суоми». За спиной - вещевой мешок. - Я со шпионской группой, — коротко ответил Вэйно. - Город почти пал. Зачем ждать, когда можно ускорить? Саша попытался отползти, но нога не слушалась. Вэйно опустился на корточки, и его лицо вдруг изменилось - исчезла надменность, исчезла ненависть. Осталось только что-то похожее на... страх? - Почему ты не в бомбоубежище, идиот? - спросил он, и в его голосе прорвалось то, от чего Саша вздрогнул. Беспокойство. Настоящее, живое беспокойство. Вэйно протянул руку. Саша ударил по ней, но сил почти не было - получился лишь слабый шлепок. - Не трогай меня, - прохрипел Александр. - Саша, прошу... - Вэйно вдруг сел на корточки, заглянул в глаза. - Ты умираешь. Твои люди умирают. Ты хоть понимаешь, что происходит? Сдай город немцам. Жители получат еду. Ты получишь лечение. Пощёчина прозвенела в тишине. - Ни за что! - выплюнул Саша. В глазах потемнело, но он продолжал, цепляясь за остатки сил: - Это мой город. Каждый его житель не продаст его, даже если морить нас голодом. Ты слышишь, Вэйно? Это Ленинград. Вэйно смотрел на него. Молча. Долго. Потом его губы задрожали. — Господи, какой же ты... — Он отвернулся, и Саша увидел, как по щеке финна скатилась слеза. — Какой же ты дурак. Красивый, упрямый, недосягаемый дурак. Смахнув слезу, он наклонился к Саше, попытался осмотреть рану. - Саш, пожалуйста, дай мне хотя-бы тебе помочь . Ты с такой раной далеко не уйдёшь. Александр не хотел получать помощь от врага. Но умереть от заражения хотелось меньше. И пришлось кинуть. Приблизившись к Саше, Вэйно заткнул ему рот, и аккуратно выдернул асколок. Конечно было больно, но это лучше чем ампутация впоследствии гниения. Вэйно достал из сумки фляжку с алкоголем и вылил содержимое на рану. Саша старался не издавать резких звуков или лишний раз дёрнуться, ведь на коленях до сих пор лежал испуганный кот. Пользуясь моментом, Вэйно высмотрел в кармене старого пальто Саши, свёрток. И достал его. Саша сразу попытался его перехватить. Вэйно медленно развернул свёрток, там лежали злощастные 125 грамм хлеба. - Прости я не могу смотреть как ты умираешь. Тебе придётся сдаться - сказал Вэйно, и швырнул хлеб в снег. И втоптал его в грязь ботинком. Саша лишь испуганно смотрел, как самое ценное топчут в грязь. — Саша, ты можешь выжить. Но твои люди — нет. Ни один, ни тысяча, ни двести тысяч. Они умрут. Все. Ты не можешь их спасти. Александр смотрел на растоптанный хлеб, и в груди разрывалось что-то тёмное, безысходное. Он опустился на колени - боль в ноге стала неважной - и начал собирать крошки. Дрожащими, костлявыми, синими от холода пальцами. Крошка за крошкой. - Прости, - прошептал он. - Прости, не могу. Я не могу их бросить. Вэйно сжал кулаки. Встал. Отошёл на несколько шагов. Вернулся. Себя он ненавидел сейчас - пожалуй, сильнее, чем Сашу. - Тогда... - Он снова порылся в сумке. Достал свёрток. Свежий хлеб, ещё тёплый. И протянул его Саше. Саша поднял глаза. - Прими не как от врага, - тихо сказал Вэйно. - А как от... бывшего друга. Который очень хотел стать чем-то большим. Но не получилось. Александр взял хлеб. Кивнул. Сказать ничего не мог - горло сдавило. Вэйно поднялся, поправил воротник формы. На мгновение замер, глядя на Сашу сверху вниз. Потом развернулся и ушёл - быстрым шагом, не оглядываясь. Через десять минут налёт закончился. Саша сидел на снегу, сжимая в руках тёплый хлеб, и смотрел, как тают в воздухе следы чужого шага.