Зимняя война

13 марта 1940 года война закончилась..

Московский мирный договор подписывали в Кремле. Михаил Московский - сидел напротив Вэйно и чувствовал, как стучат зубы от ярости. Финн улыбался. Спокойно. Уверенно. - У тебя есть то, что мне нужно, - сказал Москва без предисловий. - Много чего. Уточни. - Ленинград. Он у тебя в плену. Вэйно замер. На секунду в его глазах промелькнуло удивление - он думал, что Москва не знает. Не проверил. Неужели ему не всё равно на этого мальчишку? - Допустим. И что ты предлагаешь? Михаил наклонился вперёд, положил руки на стол. Его голос стал тихим, почти ласковым - так говорят перед тем, как убить. - Ты хочешь сохранить независимость. Сейчас. После поражения. Ты хочешь, чтобы я не забрал у тебя больше, чем уже забрал. Полуостров Ханко - моя база. Выборг - мой. Но я могу сделать вид, что мне этого достаточно. Могу забыть про Петсамо. Могу не трогать твою торговлю с Западом. - Угрожаешь? - Обещаю. - Михаил улыбнулся. - А теперь представь, что случится, если Саша не вернётся домой живым и невредимым. Я сровняю Хельсинки с землёй. Сделаю из Финляндии шестнадцатую республику. И никто - ни Швеция, ни Германия, ни сам дьявол - тебе не поможет. Вэйно побледнел. Не от угрозы - от того, как Москва произнёс имя Саши. - Ты действительно его любишь, - тихо сказал финн. - Я думал, это просто контроль. Михаил не ответил. Через три дня Сашу посадили в самолёт, летевший в Ленинград. Вэйно лично провожал его до трапа. Стоял на ветру, белые волосы развевались, и на губах застыло странное выражение - сожаление? Или всё же ненависть? - Передай Москве, - крикнул он Саше в спину, - что мы ещё поквитаемся. Александр не обернулся. Он просто сел в кресло, закрыл глаза и позволил себе заплакать. В Ленинграде его никто не ждал. На вокзале - пустые перроны, редкие носильщики, запах мазута и угля. Саша дошёл до Лиговки пешком, хромая - нога болела до сих пор. В доме 83 его встретила тишина. Соседи не выглядывали в коридор. Только кот - серый, беспородный, которого он подобрал ещё в детстве - тёрся о ноги и мурлыкал. Александр поднялся на свой этаж, достал ключ. Дверь была не заперта. На кухне, на расшатанном табурете, сидел Михаил. Курил. Перед ним стояла бутылка водки, почти пустая. - Ты живой, - сказал он, не поднимая глаз. - Как видишь. Михаил выдохнул дым. Помолчал. Потом поднялся и шагнул к Саше. На мгновение Александру показалось, что он сейчас обнимет его - так, как делал много лет назад, до революции, до крови, до всего. Но Москва только усмехнулся. - Знаешь, для страны ты мёртв. Я всё устроил. Твоё имя - в списках пропавших без вести. Могилы нет. Поминать некому. - Что? - Я уверен, что ты сам сдался. Предатель. - Михаил произнёс это спокойно, даже равнодушно. - Ты мог бы сбежать. Мог бы не дать им взять себя. Но ты сдался. Как тогда, в семнадцатом. Как всегда. Слова ударили больнее, чем удары Вэйно. Больше, чем муки плену. Саша почувствовал, как по щекам текут слёзы - непрошенные, постыдные. Он не защищал меня. Никогда не защищал. Только забирал. Только требовал. - Ты... - голос сорвался. - Ты действительно так думаешь? Михаил посмотрел на него. В его красных глазах не было ни капли тепла. - А что мне остаётся думать? Он вышел. Дверь хлопнула. Александр Романов - Ленинград, Невский, никто - остался стоять посреди чужой кухни, в чужом городе, с чужим паспортом в кармане, и понял, что настоящих друзей у него больше нет. Екатеринбург, лучший друг детства, был причастен к расстрелу царской семьи. Вэйно превратился в чудовище. Москва... Москва никогда и не был на его стороне. Он опустился на пол, прижал к груди кота и тихо заплакал. А за окном сгущались сумерки 1940 года. До Блокады оставался год.