[HeatMatch]

      В квартире пахнет кондиционером для белья, незамысловатым ужином, который Хёнджин заставляет себя доесть уже почти холодным, и чем-то едва уловимо сладким, проступающим с каждым часом всё отчетливее. Запах пока слабый, размытый, неявный, потому что организм ещё не сдаётся, а лишь методично готовится к наступлению течки, перебирая симптомы один за другим, словно по заранее выученному списку, и даже не думает проявлять к нему жалость.       Джин слишком хорошо знает своё тело, чтобы тешиться ложной надеждой. Еще немного, и его скрутит окончательно без права держаться достойно.       Он стоит посреди кухни босиком, лениво привалившись бедром к столешнице, и медленно жует, уставившись невидящим взглядом в тёмное окно. За стеклом дрожат огни ночного города. Где-то далеко внизу машины ползут в бесконечных пробках, пока водители, наверное, кроют последними словами и плохую дорогу, и собственную жизнь, и весь несправедливый мир.       Подсветка верхних шкафов гарнитура мерцает, норовя перегореть с минуты на минуту. Это бесит. Еще и холодильник громко и назойливо гудит и словно специально давит на перепонки этим тупым электрическим звуком. Джин открывает его и замирает на несколько секунд перед заполненными полками, будто между пластиковыми контейнерами действительно может найтись решение проблемы.       В нос тут же ударяют запахи еды, смешанные между собой настолько отвратительно, что мутить начинает только сильнее. Хёнджин звучно сглатывает и хлопает дверцей так сильно, что внутри жалобно звенят стеклянные бутылки с колой.       Твою мать.       От этого резкого движения сразу кружится голова. Виски простреливает болью, перед глазами темнеет, а ноги неприятно слабеют. Джин медленно, максимально глубоко втягивает воздух через нос и задерживает дыхание, пережидая первый настоящий приступ прилива.       Горячо. Под кожей уже ощутимо печёт, поясницу и живот тянет, в паху пульсирующе ноет, и это всё неприятно настолько, что почти больно. Возбуждение сидит низко, липкой тяжестью, и отзывается пока приглушенно, но ощущается перманентно.       Хёнджин ненавидит это дерьмо, честное слово. Вместе с течкой всегда приходит густое, злое, агрессивное раздражение, и сейчас оно поднимается внутри так же неизбежно, как жар. Выводит всё: шум с улицы, мерцание света, собственное дыхание, даже то, как кожа реагирует на ткань футболки. Слишком чувствительно.       Экран телефона на тумбе рядом вспыхивает. 21:12. Ещё рано, во всяком случае, должно быть рано, потому что обычно его накрывает ближе к полуночи. Но тело, видимо, придерживается другого мнения на этот счет. Выть и лезть на стены пока не хочется, но омега прекрасно понимает — это лишь вопрос нескольких часов.       Хёнджин всё-таки заставляет себя доесть, несмотря на подкатывающую тошноту. Аппетит в предтечку у него всегда странный, издевательский. Организм требует еды с такой настойчивостью, словно заранее готовит запасы перед стихийным бедствием, но одновременно с тем отказывается нормально её принимать.       Он моет тарелку сразу. Берёт две бутылки холодной воды, чтобы поставить возле кровати ближе к тому краю, где обычно его сворачивает в позу эмбриона. Проверяет полотенца в ванной, проводит ладонью по ним, убеждаясь, что их достаточно. Перебирает ящик со своими секс-игрушками без лишнего любопытства, почти деловито, как проверяют аптечку. Сверху тумбочки оставляет большую пачку влажных салфеток. Меняет постельное бельё на чистое и еще два комплекта складывает аккуратной стопкой на кресле. Шторы плотно задёргивает и включает кондиционер на минимальную мощность, охлаждая воздух в спальне до осенней прохлады.       Всё как всегда. Всё под контролем.       Джин давно привык воспринимать течку скорее как сезонную простуду или грипп, нежели как красивый секс-марафон из чужих фантазий. Забота о себе всегда остаётся только лишь его ответственностью. Даже сейчас, когда ноги уже ощутимо подкашиваются от слабости, а внутри разгорается знакомый жар, он всё равно заставляет себя закончить подготовку заранее. Потому что знает, дальше будет только хуже, а он один наедине со своей проблемой.       Когда-то Хёнджин действительно думал иначе. Глупо, трогательно, с той мягкой юношеской уверенностью, которая потом всегда кажется постыдной. Ему казалось, что рядом в такие дни будет кто-то, кому не всё равно. Альфа, способный остаться не только ради собственного удовольствия. Жизнь, однако, довольно быстро объяснила омеге, насколько наивной была эта мысль. Альфам всегда было важно только взять своё, а всё остальное они называли сложностью характера Хвана и ненужной драмой.       Даже его последний бывший, с которым они были вместе два года, никогда по-настоящему не помогал. Нельзя сказать, что тот был плохим человеком или никудышным альфой. Нет, в этом как раз и была самая неприятная часть, ведь он умел быть обаятельным в обычные дни. Просто всё всегда происходило одинаково. Он приходил разгорячённый самой идеей, брал то, за чем приходил, а потом уходил слишком быстро, зато расслабленный, сытый и явно довольный собой.       Так называемая забота заканчивалась ровно там же, где заканчивались его терпение и выносливость — где-то к концу первых суток, когда Хёнджина ещё только начинало ломать по-настоящему. Он оставался один в самом жалком, уязвимом, разбитом, плаксивом и неудовлетворённом состоянии на все последующие три дня, беспомощно всхлипывая в подушку.       Со временем розовые очки с Хвана всё-таки слетели, и он увидел другие тревожные звоночки, которые раньше упорно хотелось не замечать. Равнодушие. Безответственность. Усталость каждый раз, когда Хёнджин нуждался в крепком плече рядом чуть больше обычного. Не в красивом жесте, не в страсти, а в простом человеческом присутствии, которое почему-то всегда оказывалось для другого слишком тяжёлой работой.       Расставание в итоге оказалось облегчением. Хёнджин перестал ждать от альфы того, что тот всё равно никогда не собирался ему давать, и это было больно, но честно по отношению к самому себе.       Сейчас омега не хочет ни бессмысленных разговоров, ни пустых обещаний, ни обманчивых чувств, которые потом всё равно рассыпаются в пыль. Ему не нужна чья-то нежность на час, не нужны красивые слова, сказанные в разгар желания, не нужно это подобие заботы, после которого остаётся только пустая квартира и ещё большее ощущение собственной глупости. Хёнджин хочет только одного — чтобы это всё поскорее прекратилось.       Он возвращается в гостиную уже значительно медленнее. Ноги тяжелеют так, будто мышцы постепенно заполняются расплавленным свинцом. Вдоль позвоночника прокатывается особо сильная, вязкая и тягучая волна жара, от которой дыхание на мгновение сбивается. Он резко хватается ладонью за спинку дивана, впивается пальцами в обивку и тихо шипит сквозь зубы, крепко зажмурившись.       Черт.       Каждый раз всё начинается одинаково внезапно. Словно в какой-то момент тело просто перестаёт принадлежать ему полностью, отодвигает его волю в сторону и начинает жить по древним, безжалостным законам. Сознание отходит на второй план, уступая место инстинктам и физиологии.       Именно это злит Джина больше всего. Не простреливающая боль, не удушающий жар, не захлёстывающее возбуждение. Зависимость. Эта отвратительная, почти унизительная животная потребность в другом человеке. В альфе, чёрт бы его побрал, хотя именно это слово Хёнджин сейчас ненавидит сильнее всего.       Пальцы сами тянутся к шее, ногти коротко царапают чувствительную железу под челюстью, и по коже мгновенно прокатывается крупная дрожь. Хёнджин нервно отдёргивает руку и всем весом падает на диван боком, тут же рефлекторно подтягивая колени к груди.       Телефон всё еще зажат в другой ладони, хотя омега замечает это не сразу. Экран мягко светится знакомым интерфейсом HeatMatch. Он не открывал это приложение уже несколько лет, и от этого почему-то становится даже неприятно смешно, без настоящего веселья. Старый аккаунт, старые переписки, фотографии людей, чьи прикосновения он уже никогда не вспомнит.       Когда-то давно, в его лихие восемнадцать лет, всё это казалось чем-то удивительно простым, забавным. Мир тогда вообще казался проще, а тело ещё не успело накопить достаточно унизительного опыта, чтобы любое решение заранее отдавалось горечью.       Приложение Хван воспринимал обычным бытовым сервисом, ничем принципиально не отличающимся от заказа такси или доставки еды. Несколько касаний, короткая анкета, фильтры, и вот уже где-то в городе находился человек, готовый приехать, сделать то, что требовалось, и исчезнуть без лишних претензий на место в его жизни.       Ни драмы, ни стыда, ни долгих свиданий ради одной жалкой цели. Просто автоматизированный подбор партнёров для течек и гонов с медицинскими проверками, совместимостью, рейтингами и системой безопасности. Быстро. Без лишних вопросов. Без иллюзий.       Тогда Хёнджин пользовался сервисом регулярно и в свой цикл, и чтобы помочь альфам. Он выбирал, его выбирали, всё происходило предсказуемо и иногда даже почти приятно, если не пытаться искать в этом больше смысла, чем там было на самом деле.       А затем у него появились первые отношения, за ними вторые, потом третьи. Он никогда не испытывал недостатка во внимании со стороны альф, скорее даже наоборот, поэтому необходимость искать незнакомца для разового секса постепенно исчезла сама собой. Во всяком случае, тогда ему так казалось.       Омега задумчиво облизывает пересохшие губы и открывает вкладку активного поиска. Картинка перед глазами уже слегка плывёт, буквы распадаются, тяжесть внутри становится плотнее, концентрируется не просто под кожей, а где-то в глубине, откуда растекается по телу вместе с учащённым пульсом.       Несколько предложенных профилей мелькают перед глазами и тут же исчезают. Слишком далеко, слишком молодой, слишком… не то. Оценивать анкеты по сухим параметрам вроде роста, веса или размера члена кажется чем-то абсурдным, но сейчас Хёнджин слишком плохо соображает, чтобы анализировать всерьёз.       Телефон коротко вибрирует в ладони от уведомления, и Хван всё равно вздрагивает, будто его коснулись вживую. Он смотрит на всплывшее окно, несколько секунд не моргает, а потом тихо выдыхает сквозь зубы.       Процент совпадения предпочтений оказывается неприлично, издевательски высоким. Если бы у него хоть раз была такая совместимость с кем-то из его несостоявшихся бойфрендов, всё могло бы сложиться совершенно по-другому. Возможно, он не сидел бы сейчас один в перегретой квартире.       Джин даже не смотрит толком профиль альфы, отмечает лишь возраст, отсутствие нарушений в прошлые контакты, высокий рейтинг безопасности, а потом открывает чат прежде, чем успевает передумать. Пальцы печатают быстро, с какой-то лихорадочной решимостью — он не мыслит ни о чём другом, когда просит скинуть ему интимную фотографию.       К чёрту приличия. Ему плевать, как это всё выглядит со стороны. Нужно лишь понять, как откликнется тело именно на этого альфу.       Ответ приходит не сразу. За это время Хёнджин успевает вскарабкаться выше по дивану и устроиться щекой на подлокотнике, подтянув одну ногу ближе к себе, будто это может хоть немного унять нарастающее напряжение в паху. Кожа горит уже буквально, между бёдер постепенно становится влажно и жарко. Омега стискивает зубы и утыкается лбом в сгиб руки, сдерживая желание выругаться вслух.       Экран снова вспыхивает от сообщения, и, несмотря на своё состояние, Джин фыркает себе под нос. Чужой ответ выглядит как-то возмутительно сдержанно и сухо, будто человек по ту сторону не собирается приехать к предтечному омеге, а негодует на очередное рабочее уведомление поздним вечером. Ни похабной шутки, ни самодовольного намёка.       Хёнджин уже почти закрывает диалог без шанса на возврат, когда ему приходит заблюренное вложение. Одну бесконечно долгую секунду он просто смотрит на него, чувствуя, как собственное сердце начинает биться быстрее. Большой палец зависает над экраном, и Джин успевает подумать, что ещё может выключить телефон, бросить его на другой конец дивана и сделать вид, что ничего не произошло.       А потом всё-таки нажимает. Прежний мир словно едва заметно смещается со своей оси.       Джин резко переворачивается на спину, поднимает гаджет над лицом и клонит голову к плечу, будто другой угол поможет ему рассмотреть меньше, а не больше. Не помогает. Воздух застревает где-то в горле, жар под кожей вспыхивает так резко, что перед глазами на миг снова темнеет, а низ живота сводит болезненным, глубоким спазмом. Он сам не замечает, как закусывает нижнюю губу.       Господи… Этот альфа.       Фотография оказывается совсем не такой, как Хёнджин ожидал. Никакой нарочитой пошлости, никакой самодовольной демонстративности, никакого дешёвого желания впечатлить его с первого же сообщения. Она не постановочная, а почти домашняя, случайная. Слишком настоящая.       Тёплый приглушённый свет ложится на кожу мягко, выхватывая из полумрака тёмную ткань домашних штанов, спущенную ровно настолько, чтобы у Хёнджина пересохло во рту. Видна крепкая ладонь, расслабленная и уверенная, с выступающими под кожей венами, широкое запястье с металлическим браслетом, который почему-то сразу ощущается холодным, тяжёлым, слишком реальным, будто Джин уже знает, как он коснётся разгорячённой кожи и оставит после себя короткий, острый след прохлады.       И ещё это небрежное присутствие в кадре тяжёлого возбужденного члена, от одного вида которого омежье тело реагирует раньше осознания, что в анкете цифры всё же не врали — ни о длине, ни о диаметре.       Джин шумно втягивает носом воздух и чувствует, как стремительно намокают его домашние мягкие шорты.       Твою мать. Он ненавидит, что ему это всё так сильно нравится.       В ногах уже такая слабость, что не сразу удаётся подняться с дивана. Телефон дрожит вместе с пальцами и вибрирует на новом входящем. Жарко. Хёнджину слишком жарко. Кажется, течка решает, что ждать больше не имеет никакого смысла, и сразу переваливается в фазу ломки без постепенного нарастания.       Омега смотрит на экран несколько долгих секунд, будто мозг теперь работает через густую патоку, медленно, рывками, нехотя, с мучительной задержкой. Он может согласиться, может отправить адрес… Может впустить этого человека в квартиру, в эту ночь, в свою слабость.       Сердце колотится где-то под кадыком. Температура тела растёт уже не волнами, а сплошным удушающим потоком, затапливающим мысли. Собственный запах внезапно ощущается таким явным, что Хёнджину хочется зажать нос и одновременно выгнуться ему навстречу.       Он почти вслепую отправляет незнакомцу свою геопозицию, с трудом попадая по кнопкам, добавляет номер подъезда, этажа и квартиры, после чего запрокидывает голову назад и выдыхает через рот. Маленькая отметка о прочтении появляется сразу, окончательная и беспощадная.       Из спальни доносится ровный шум кондиционера. Прохладный воздух едва-едва касается влажной кожи, но легче почему-то не становится. Наоборот. Теперь, когда тот альфа действительно едет сюда, внутренний омега Хвана словно окончательно перестаёт притворяться разумным существом.       Нет. Нет, нет, нет.       Нельзя было открывать это приложение. Тем более не стоило смотреть эту фотографию.       Но подсознание уже довольно и сыто. Где-то глубоко под паникой, под злостью, под унизительным желанием отменить всё, омега внутри него едва ли не победно урчит от предвкушения. Подходящий альфа найден, у них высокая совместимость, скоро он получит чужие феромоны.       Хёнджина передёргивает от собственной реакции. Становится тошно не от слабости даже, а от того, как предательски быстро нутро приняло всё это за спасение. Он тщетно пытается отдышаться и собрать себя обратно хоть во что-то относительно вменяемое, но тело будто плавится изнутри, превращаясь в одну сплошную эрогенную зону.       Кожа кажется липкой, скользкой от пота, словно жар просачивается наружу через каждую пору. Футболка давно промокла и теперь неприятно льнёт к спине и груди так, что хочется сорвать её с себя прямо здесь. Волосы падают на лоб, цепляются к вискам, щекочут шею, лезут в лицо, и Джин дёргает головой, но становится только хуже.       Вязкая капля смазки скользит по внутренней стороне ноги мучительно медленно, и от этого сводит мышцы. Хёнджин жмурится крепко, до цветных пятен под веками, с силой сжимая свободной ладонью ткань шорт чуть правее паха. Не помогает. Конечно, не помогает. Через минуту он зачем-то снова открывает фото и тут же жалеет об этом.       Твою мааать.       До ванной Джин доходит старательно осторожно, держась пальцами за стену в коридоре, потому что пол под босыми ногами ощущается ненадёжным. Свет кажется невыносимо ярким, режет глаза болезненно, как во время сильной мигрени, поэтому приходится щуриться и низко опускать голову.       Хван быстро умывается ледяной водой, раз, второй, третий, почти зло, пока капли не стекают по подбородку на шею и ворот футболки. Помогает ровно на три секунды, а потом кожа снова начинает гореть изнутри.       В отражении зеркала на него смотрит уже совершенно разбитый омега. Покрасневшие щёки, расширенные зрачки, растрёпанные волосы, искусанные припухшие губы. И этот запах… приторный, сахарный. Он уже повсюду, пропитал всю квартиру, все вещи и всё его тело.       Хёнджин раздраженно отворачивается и хватается за край раковины. Пальцы скользят по гладкой керамике, влажные и неустойчивые, и он сжимает их сильнее, до неприятного давления в суставах.       Нужно взять себя в руки. Это всего на четыре дня, и всё закончится. Всегда заканчивается.       В спальню он возвращается на автопилоте. По пути ловит себя на том, что прислушивается к подъезду, к лифту, к далёким звукам за входной дверью, хотя прекрасно понимает, что прошло слишком мало времени.       Машинально поправляет подушку, проверяет бутылки с водой возле кровати, хотя помнит, что уже делал это. Потом зачем-то перекладывает стопку белья с кресла на тумбу и обратно.       Движения становятся бессмысленными, почти навязчивыми, мысли расползаются, и сосредоточиться становится невозможно. Экран телефона внезапно вспыхивает новым уведомлением. «Буду через десять минут».       Десять минут.       Низ живота скручивает так резко, что из горла сам собой вырывается тихий стон. Хёнджин сгибается пополам, судорожно вцепившись пальцами в изголовье кровати, и на несколько секунд перестаёт понимать, где заканчивается боль и начинается желание. Он чувствует себя пленником и мучеником собственного тела, беспомощным и слабым. Ему становится страшно по-настоящему, потому что контроль не просто ускользает, он уже исчез, оставив после себя только тонкую, дрожащую оболочку упрямства.       Боже.       Он медленно опускается на матрас, тяжело дыша короткими рваными вдохами. Наволочка оказывается приятно прохладной, и Джин бессознательно трётся о неё щекой, прикрыв глаза.       Он не помнит, когда в последний раз его накрывало настолько сильно. Может быть, вообще никогда. Может быть, он просто забыл, каково это. Даже через экран тот альфа подействовал на него совершенно ненормально. Мысль вспыхивает внезапно и заставляет замереть.       А если вживую будет еще хуже?       О нет…       Его простреливает новой волной возбуждения, ещё глубже, ещё ощутимее, до оглушающего звона в ушах. Хёнджин сдавленно ругается в подушку и жмётся к ней лбом, пытаясь просто переждать это безумие. Не помогает. Тело давно уже живёт отдельно от него.       Пальцы сами скользят ниже, под край шорт, чтобы коснуться влажной кожи и напряженной плоти. Только чтобы немного облегчить. Только чуть-чуть, на секунду, просто чтобы не сойти с ума в ожидании. Но вместо облегчения по позвоночнику прокатывается такая дрожь, что Джин всхлипывает от неожиданности и резко отдергивает руку со звонким шлепком резинки по животу.       Нет. Нельзя. Если начнет сейчас, то уже не остановится, не сможет.       Он остаётся лежать неподвижно, тяжело дыша, уставившись затуманенным взглядом в тёмный проём коридора. Считает секунды, потом минуты, сбивается, начинает снова. А потом по квартире внезапно разносится громкий звонок в дверь.       Хёнджин крупно вздрагивает. Сердце мгновенно срывается со своего хода и ударяется о рёбра так сильно, будто пытается вырваться наружу. Жар внутри вспыхивает ещё ярче, словно организм только этого сигнала и ждал.       Альфа. За дверью. Уже здесь. Всего в нескольких шагах.       Запах течки становится гуще и слаще от одной мысли об этом.       Джин поднимается с кровати с трудом, цепляясь ладонью за край тумбочки. Ноги дрожат, в голове шумит, перед глазами плывет. Между бёдер откровенно мокро, совершенно очевидно и непристойно, прозрачная дорожка тянется уже возле колена, и от этого становится так стыдно.       Черт. Он выглядит просто ужасно.       Впрочем, догадка исчезает так же быстро, как появляется, потому что тело уже движется само по направлению к выходу, не спрашивая, не советуясь.       Хёнджин практически вываливается в коридор, босыми ступнями шлёпая по холодному полу. По пути цепляется плечом за шкаф, споткнувшись, тихо шипит, едва удержав равновесие, но даже это не останавливает его. Дрожащие, непослушные пальцы уже тянутся к замку.       Щелчок, ещё один. Омега наваливается на дверь всем телом, на секунду прижимается лбом, пытаясь выровнять дыхание, хватается за ручку, а потом дергает её на себя. И мир окончательно съезжает с рельс и летит в пропасть.       Хёнджин несколько раз растерянно моргает, пока сознание безуспешно пытается догнать увиденное.       Нет…       Б… Блять!       Бан Чан.       Бан, мать его, Чан.       Хёнджин смотрит на него с таким растерянным ужасом, будто мозг отказывается принимать картинку целиком и пытается разобрать её на безопасные, никак не связанные между собой детали. Широкие плечи. Спокойный взгляд. Знакомая линия пухлых губ. Чёрная худи вместо офисного пиджака, но от этого только хуже, потому что даже так он всё равно остаётся слишком узнаваемым.       Невозможно ошибиться. Невозможно убедить себя, что это просто похожий человек, галлюцинация на фоне жара, обезвоживания и гормонального ада.       Это действительно он.       Альфа с работы, из смежного аналитического отдела. Всегда идеально собранный, постоянно серьёзный, хмурый, невыносимо аккуратный во всём, начиная с отчётов на сто страниц и заканчивая безупречно выглаженными рубашками. Перфекционист до зубного скрежета.       Человек, который даже возле офисных турникетов в семь утра выглядит так, будто уже успел пробежать пять километров, ответить на все имейлы, получить повышение, составить план собственной жизни до старости и каким-то непостижимым образом получить полное финансирование этого плана у самой вселенной.       Бан Чан, который всегда говорит коротко, пишет сухо и по делу, никогда не опаздывает, помнит цифры из прошлогодних презентаций и смотрит на чужие ошибки так, будто не осуждает, но уже молча построил для них отдельную таблицу с причинами, следствиями и мерами предотвращения рисков.       Они никогда нормально не разговаривали кроме дежурных «доброе утро» и «хорошего вечера», сказанных в коридоре таким тоном, будто оба просто придерживались минимальной нормы вежливости. Хёнджин вообще никогда не смотрел на Бана в этом плане. Не потому, что тот был непривлекательным, с этим как раз всё было раздражающе очевидно, а потому что некоторые люди при знакомстве в голове как-то сразу раскладываются по полкам. Бан был у него под заметкой: «не подходи, не укусит».       Приложение не должно было сводить потенциально знакомых людей, это буквально одно из главных правил, постоянное уведомление в начале любого чата. Все это знали, и Джин это знал. Но, вероятно, его аккаунт был слишком старый. Должно быть, в системе по-прежнему значилось прошлое место трудоустройства, которое он не обновил, вернувшись в игру. Алгоритм просто не распознал очевидное, сконцентрировавшись на близкой локации.       Ошибка. Человеческий фактор. Нарушение условий. Только вот сейчас это уже совершенно не имеет никакого значения и ничего не меняет, потому что Чан пахнет…       Господи Боже…       Так тепло, чуть терпко, невыносимо глубоко. Что-то древесное, тлеющее, тяжёлое, будто сухая кора, нагретая солнцем, чистая кожа после душа, мускус и едва уловимая горечь, от которой запах не становится резким, а только сильнее врезается под рёбра.       Феромоны ударяют настолько сильно, что Хёнджин едва не стонет вслух, крепче цепляясь за дверной косяк, потому что его колени почти сразу подкашиваются. Течка внутри словно взрывается, вспыхивает болезненно, превращая всё тело в одну сплошную дрожащую реакцию.       И в этот же момент выражение лица Чана меняется. Сначала мелькает узнавание, потом молчаливым ударом приходит понимание, и следом за ним резкий, плохо скрытый и слишком честный шок. Это видно по тому, как напрягается линия его челюсти, когда он стискивает зубы, как поджимаются губы, как брови сходятся к переносице, когда он смотрит на омегу куда внимательнее, чем требует ситуация.       Его взгляд проскальзывает сверху вниз по Хёнджину, цепляясь за крупную дрожь в теле, за лихорадочно сбитое дыхание, за раскрасневшуюся кожу. За тонкую футболку, прилипшую к животу и груди, но съехавшую с одного плеча так небрежно, будто омега специально пытался выглядеть беззащитно. За слишком короткие домашние шорты, напряжённые бёдра и сведённые вместе колени.       Джин чувствует этот взгляд кожей. Будто Чан видит не только то, что с ним происходит, но и то, как отчаянно Хван пытается не развалиться от одного его присутствия.       Бан смотрит чуть дольше, чем нужно, всего на секунду или две, а потом резко отводит глаза в сторону, будто это ещё может помочь. Будто ещё есть шанс сделать вид, что он ничего не заметил и не увидел, как внутренняя сторона бедра омеги влажно сверкает от смазки.       — Нет, — говорит альфа коротко и чересчур быстро.       От одного только звука его голоса по коже Джина прокатывается сильная волна мурашек. Он глупо хлопает ресницами, не понимая, что именно услышал и что это вообще могло бы значить.       Нет чему? Ему лично? Этой ситуации? Нет всему этому безумию, которое уже произошло, хотя никто ещё даже не переступил порог?       Чан тем временем уже решительно, без раздумий разворачивается к лифтам.       — Я ухожу.       Как будто вообще был такой вариант.       Ну уж нет.       Паника накрывает раньше, чем успевает сформироваться мысль, но тело реагирует первым, быстрее стыда и нормальной человеческой гордости.       Хёнджин резко подаётся вперед, едва не теряя равновесия, и хватает мужчину за капюшон худи. Ткань натягивается до различимого хруста, заставляя мгновенно остановиться.       Чан весь словно каменеет, а потом медленно оборачивается через плечо, не скрывая своего удивления. Джин почти теряется от того, каким становится выражение лица альфы вблизи. Он никогда не видел Бана таким, и это неожиданно сбивает с толку сильнее, чем сам отказ.       — Мне плохо, — выдыхает Хван всё же хрипло, делая особый акцент на последнем слове, и смотрит исподлобья упрямо, обиженно, капризно.       Брови сведены, губы припухли от укусов, взгляд цепкий, словно отказать ему сейчас будет непростительным преступлением. Хёнджин хорошо знает, что делает, пользовался подобным и раньше. Всегда работало. Но в этот раз почему-то от собственного поведения самому становится только жарче, потому что Бан не ведётся.       Пальцы сильнее сжимаются и настырно, требовательно тянут на себя. Чан не двигается, молчит, только дышит чуть глубже, чем раньше. Этого оказывается достаточно, чтобы Джин понял — он тоже всё чувствует. Его течный запах, то, как сильно омежье нутро уже откликается на него, тянется ближе, хочет больше.       Но Чан держится, не приближается, не делает ни одного лишнего движения в сторону Хвана, будто любое неосторожное касание способно стать спусковым крючком для того, что уже нельзя будет остановить.       Это злит ещё сильнее, бесит до дрожи, до горячего раздражения. Альфа старше, он большой и сильный, да ещё пахнет так, что у Джина едва ли не голодные слюни капают, но при этом ведёт себя так осторожно, как будто омега сделан из тонкого стекла.       Зря. Очень зря. Глупые стереотипы, глупая благородная выдержка.       Хёнджин не хочет, чтобы его жалели, не хочет, чтобы на него смотрели как на проблему, которую нужно правильно решить или же красиво обойти.       — Ты не можешь оставить меня в таком состоянии, — продолжает он уже гораздо тише, почти шёпотом.       На самом деле ещё как может, они оба это прекрасно знают. Бан может развернуться и уйти, написав в службу поддержки о нарушении условий, а потом, вероятно, месяцами делать вид в офисе, что ничего не произошло. Но он всё ещё стоит здесь и не уходит, а это много значит.       — Девяносто процентов совместимости, — Джин пытается усмехнуться, но вместо этого выходит только сбивчивый выдох. — Ты же видел?       Его до сих пор крупно трясёт, теперь уже откровенно, однако он даже не пытается это скрывать. Смысла нет, альфа видит и понимает всё.       — Хёнджин, — голос Чана ровный, слишком спокойный для того, что витает в воздухе между ними. — Нам нельзя.       Он говорит это вслух специально, терпеливо прикрыв глаза. Говорит для них обоих, но Джин отчётливо видит, как Бан цепляется за эти слова, как за поручень, словно если произнести всё правильно, это остановит происходящее. Потому Хван делает ещё один шаг ближе и встаёт вплотную, невозможно неприлично, не оставляя ни капли пустого расстояния. Даже через одежду ощущается чужое тепло.       — Один раз, мм? — выдыхает он возле уха Чана, приподняв уголок губ вверх.       Хёнджин пытается сделать это дерзко, так лениво, будто всё ещё способен играть, давить и соблазнять. Только улыбка тут же дрожит и ломается, потому что новая волна жара прокатывается по телу именно в тот момент, когда он оказывается слишком близко к запаховой железе альфы.       Джин врёт. Бессовестно, нагло врёт и сам прекрасно знает об этом. После той фотографии никаким одним разом он уже не ограничится.       Чан шумно выдыхает через нос, по-прежнему не открывая глаз. Его челюсть напрягается так сильно, что под кожей проступают желваки, и это неожиданно красиво и опасно. В этой неподвижности есть что-то хищное, тщательно запертое, удержанное на короткой цепи.       Господи.       Джин буквально видит, как его ломает. Не так резко, как обычно это бывает, когда мужчины теряют из-за него контроль в считанные секунды. Нет. Чан упрямо сопротивляется, такой хороший, такой правильный, но именно поэтому трещина в его выдержке становится столь заметной.       Он делает вдох, потом ещё, и ещё. Каждый последующий даётся ему всё труднее, ведь омежьи феромоны густо оседают в воздухе и вплетаются в его дыхание. Хёнджин намеренно выпускает их всё больше, наклоняется чуть ближе, выдыхает горячо у самой шеи, и Чан чувствует. Конечно чувствует.       А потом альфа вдруг осторожно забирает из ослабевшей руки свой капюшон так, будто просчитывает каждый сантиметр движения. Перед этим первым прикосновением его собственные пальцы коротко дёргаются, словно даже это уже слишком.       — Ты вообще понимаешь, что делаешь сейчас и с кем? — спрашивает Чан тихо, едва слышно.       Это не звучит как упрек или осуждение, скорее как жалкая попытка удержать ситуацию под контролем.       Джин смотрит на него мутными, стеклянными глазами и правда пытается понять вопрос. Слышит слова, узнаёт голос, даже улавливает смысл, кажется, а потом неосознанно проводит языком по пересохшим губам и медленно кивает.       Ложь, конечно. Чан, видимо, считывает это сразу, потому что его взгляд на секунду становится странно болезненным и усталым, будто Хёнджин не обманул его, а подтвердил именно то, чего альфа боялся больше всего.       Однако, вместо того чтобы уйти к лифтам, он вдруг делает шаг вперёд, в квартиру, через порог. Ладонь мягко ложится Хёнджину на поясницу, осторожно направляя внутрь, слишком аккуратно для человека, который только что пытался уйти.       Потому что остаться он хотел с самого начала, просто боролся с собой до последнего. Но это не ощущается победой, скорее как начало чего-то, от чего потом уже не получится отступить без последствий.       Дверь за их спинами захлопывается с глухим щелчком, и квартира тут же становится какой-то совершенно непривычной — наполненной чужим запахом настолько, что Хёнджин невольно сводит колени вместе.       Чан стоит совсем близко, слишком крупный для узкого полумрака прихожей. Под чёрной тканью худи его грудь поднимается уже заметно чаще прежнего. Взгляд лишь раз быстро проходится по омеге, будто задерживаться дольше опасно, а потом он вдруг проводит ладонью по лицу и устало выдыхает:       — Черт возьми…       Пауза получается короткой, но тяжёлой.       — Это очень плохая идея.       Хёнджин громко сглатывает и, практически не думая, вновь неосознанно, инстинктивно подаётся ближе. Ему нужно понять этот запах полностью, разобрать его до мельчайшей ноты. Он наконец утыкается носом в чужую шею.       Феромоны альфы оказываются ещё сильнее, чем он успел ощутить прежде. Невыносимо хорошо. Голова начинает кружиться уже до одури.       Хван шумно втягивает воздух, почти касаясь кожи, и на несколько секунд весь мир сужается до этой точки, до чужого пульса, до обоюдного жара. Он едва ли не физически чувствует, как тело Чана под одеждой напрягается.       — Хёнджин, — предупреждает он спокойно, слишком спокойно. Но под этой сдержанной ровностью уже звенит натянутая до предела струна.       Джин только жмётся ближе к нему, цепляясь руками за широкие плечи. Омега глубоко внутри довольно урчит, когда его окутывает запах подходящего альфы. Жар словно немного смягчается, перестаёт так мучительно выворачивать тело. По крайней мере на эти несколько секунд.       — Хочется тебя съесть… — бормочет Хёнджин едва слышно куда-то в изгиб чужой шеи. Ныряет носом под ворот кофты, не договаривая, потому что слова внезапно кажутся ненужными.       Чан медленно сжимает кулаки, и вот это уже должно напугать, наверное, но нет, не пугает, потому что такое самообладание выглядит настоящим признанием. Его руки всё ещё неподвижно висят вдоль тела, будто он намеренно запрещает себе прикасаться к омеге, держит собственное желание в дрожащих пальцах, но слишком заметно, каких усилий это ему стоит. Особенно в тот момент, когда Хёнджин нечаянно касается своим бедром его и слышит, как у альфы сбивается дыхание.       Ох. Вот как.       Мысль вспыхивает где-то на задворках сознания неожиданной искрой довольства.       Чана тоже кроет и довольно сильно.       Джин медленно поднимает голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и тут же замирает. Бан Чан из офиса и мужчина перед ним сейчас кажутся двумя кардинально разными людьми, несовместимыми в одной реальности. Нет привычной собранности, нет холодной вежливости — только затянутый поволокой взгляд и напряжённая линия губ, будто он удерживает себя силой, чтобы даже не сказать лишнего, не то что сделать.       Это оказывается… ужасно горячо. Хван улыбается глупо, пьяно от течки, не понимая, что именно его сейчас так распирает изнутри. Бан смотрит на него в ответ несколько долгих секунд, из-за чего сердце делает какой-то совершенно идиотский кульбит.       Хёнджин сам не замечает, как его пальцы вновь цепляются за ворот чужого худи, чуть оттягивая вниз, но уже не требовательно, а доверчиво. Чан видит это тоже. Его кадык резко дергается, когда он сглатывает.       — Можно?.. — спрашивает Джин едва слышно, почти шёпотом.       Он подаётся ближе к губам напротив и только сейчас вдруг запоздало думает о том, что вообще не знает, какие именно настройки стоят у Чана в профиле. Возможно, поцелуи как раз входят в те самые оставшиеся десять процентов их несовместимости. Предположение, однако, не успевает оформиться до конца.       Чан целует его первым так настойчиво, словно всё это время думал лишь об этом. У Хёнджина вырывается приглушенный удивлённый вздох.       Поцелуй оказывается вовсе не таким, каким он представлял его у этого невозможного зануды из аналитики. Глубокий, мокрый, горячий, голодный. От него моментально сводит низ живота и уже ощутимее пульсирует в паху. Возбуждение становится чем-то гораздо большим, чем просто физиологической реакцией. Теперь это острая, болезненная потребность, доведённая до предела.       Джин тихо стонет прямо в чужие губы, не пряча этот звук, и сам прижимается ближе всем телом, одним плавным движением обвив руками шею Бана. Чан на секунду замирает и лишь после наконец касается его в ответ. Ладони ложатся на талию крепко и уверенно, но не чтобы притянуть, а так, будто удерживают от падения. Хотя, возможно, именно это они и делают.       Пальцы сжимаются чуть сильнее, когда Джин снова подаётся вперёд, пытаясь вернуть поцелуй, углубить его, стереть последние остатки расстояния. Чан отвечает ещё несколько секунд, рвано выдыхает ему в рот и всё равно отрывается первым, чтобы перевести дыхание.       Это почему-то бьёт по Хёнджину больнее того, что только что случилось. Омега внутри тут же пытается капризничать и возмущаться, пока сам он зачарованно смотрит, как альфа медленно проводит большим пальцем по своей нижней губе, стирая оставшуюся влагу.       Хван видит, как в глазах напротив отныне появляется что-то новое, необъяснимое, неуловимое, интригующее, но голос, когда Бан вновь заговаривает, всё ещё остается поразительно ровным. Таким тоном он, наверное, обычно ведёт рабочие совещания.       — Ты подготовился?       Хёнджин пару секунд просто молчит. Мозг после поцелуя работает совсем плохо.       — А?..       Ему неожиданно хочется чуть ли не рассмеяться от абсурдности происходящего.       — Да… — выдыхает он сбивчиво, быстро кивая. — Да, я всё сделал. Поел, приготовил еду, воду поставил. Постельное поменял, полотенца тоже…       Он начинает перечислять дальше, но Чан вдруг тихо смеётся, и Хёнджин зависает окончательно. Этот звук оказывается таким мягким, тёплым, почти ласковым. Чан чуть щурится, и на его щеках вдруг появляются ямочки.       Вау. У Чана есть ямочки. Бан Чан из отдела аналитики ему улыбается!       Мысль кажется невозможной и неуместной, но почему-то становится настолько важной, что омега несколько секунд просто смотрит на него, совершенно потерявшись. Будто течка внезапно оказывается не главной проблемой этой ночи.       — Ты подготовил квартиру, — негромко поясняет Чан.       Его взгляд медленно опускается ниже по телу Хвана, по голым длинным ногам, по прилипшей к коже ткани шорт.       — А себя?       Воздух на мгновение застревает у Джина в груди. Вырывается только тихое, почти случайное:       — Ох…       В этом плане.       Щёки вспыхивают сильнее, хотя, казалось бы, гореть им уже просто некуда. Хёнджин громко сглатывает и растерянно хлопает ресницами, разрываясь между желанием съязвить или прямо сейчас уткнуться лицом альфе в грудь, потому что тот знает слишком много.       — Нет, — признаётся честно. Слово выходит тише, чем хотелось бы.       И сразу добавляет, потому что идея о чужих руках на своём теле внезапно кажется настолько невыносимо правильной, что внутри всё сладко сжимается от нетерпения.       Хван делает рваный вдох.       — Примешь… со мной душ?       Омега сам слышит, как это звучит. Чан смотрит на него ещё секунду, прежде чем коротко кивает.       — Веди.       У Хёнджина внутри всё скручивается в узел и завязывается в бантик. Нелепый. Розовый такой. Шёлковый.       Боже.       Бан только что окончательно ему сдался, и это почему-то ощущается интимнее половины вещей, о которых Хван успел подумать за последние пять минут.       До нужной комнаты они добираются медленно, хотя правильнее было бы сказать, что медленно идёт только Джин, а Чан без единого замечания подстраивается под его сбившийся шаг. Просто идёт рядом, чтобы подхватить, если понадобится, но так, чтобы это всё ещё не выглядело попыткой лишить омегу последнего остатка самостоятельности.       Когда Хёнджин в очередной раз цепляется рукой за стену, альфа всё же легонько приобнимает его. Тёплая ладонь ложится на бок, и от этого простого прикосновения по телу проходит такая приятная дрожь, что Джин едва слышно мычит, прикрыв глаза.       В ванной горит только подсветка возле зеркала. Этого хватает ровно настолько, чтобы бежевый кафель казался золотистым, а отражения на нём расплывались глянцевым блеском. Из-за прикрытой двери и чуть влажного воздуха внутри запахи сразу становятся ещё более концентрированными, превращая тесное пространство во что-то чересчур интимное.       Чан оставляет Хёнджина возле раковины, позволяя опереться на неё, а сам без лишних вопросов тянется к регулятору в душевой, чтобы настроить температуру воды. Он намеренно делает её чуть прохладнее — то ли чтобы унять чужую лихорадку, то ли ради собственной.       Хван зависает, наблюдая за ним, даже приоткрывает рот, собираясь что-то подсказать, прежде чем понимает, что Бану это совершенно не нужно. Альфа всё ещё спокойный и собранный, будто ни капли не сходит с ума от запаха течного омеги в нескольких шагах от себя.       Просто удивительно.       А потом Чан начинает раздеваться без спешки и суеты, без стеснения или показной сексуальности, и именно поэтому смотреть на него оказывается почти невыносимо. Он двигается как человек, который уже принял решение и больше не собирается его пересматривать. Просто стягивает через голову худи и без раздумий небрежно бросает на пол чуть в стороне, будто эта вещь больше не имеет никакого значения. Туда же следом отправляются майка, штаны и всё остальное.       У Хёнджина пересыхает во рту. Он сам не замечает, как размыкает губы теперь уже для шумного вдоха.       Широкие плечи. Рельефная спина с перекатывающимися мышцами. Сильные руки. Бледная кожа, на которой влажно поблёскивает мягкий свет. Под офисными рубашками и пиджаками всего этого вообще не было видно, или же Хёнджин просто никогда не смотрел достаточно внимательно, что теперь кажется ему личным оскорблением. Как он мог не разглядеть? Если бы только знал, точно бы обратил своё внимание. Не прошёл бы мимо, честно. Задержался бы взглядом хотя бы раз, чисто из уважения к мирозданию.       Каждое движение Чана тем временем остаётся выверенным и контролируемым, почти будничным, и именно из-за этого, вероятно, выглядит только горячее. Хёнджин ловит себя на том, что забывает моргать. Взгляд его медленно скользит ниже. Ещё ниже.       Хван ненавидит себя за то, как у него пол под ногами проваливается от этого вида.       Господи. Сколько ещё жестокая жизнь собиралась скрывать от него тот факт, что у Бана из отдела аналитики просто преступно аппетитные ягодицы?!       Хван настолько откровенно пялится и палится, что Чан тихо хмыкает, даже не оборачиваясь.       — Хёнджин.       — Мм…?       — Тебе нужна моя помощь?       Альфа всё-таки бросает через плечо короткий взгляд и слегка качает головой. Не осуждающе, а… скорее с каким-то снисходительным пониманием, как будто говорит: ну и?       Только тогда до Хвана наконец доходит.       Твою мать.       Он вспоминает про свою растянутую майку и домашние шорты, давно пропитавшиеся жаром течки. Пальцы почему-то перестают нормально слушаться, ткань цепляется за липкую кожу, путается и не поддаётся. В ушах шумит всё сильнее.       Чан несколько секунд молча наблюдает за его беспомощными попытками справиться с майкой самостоятельно. Замечает, как чужое тело запаздывает с реакцией, как живёт отдельно от сознания, по собственным инстинктам, и потому всё же подходит ближе.       — Иди сюда, — тихо шепчет он.       Голос снова стелется невозможным низким бархатом, от чего у Хёнджина внутри всё плавится до самого основания. Он послушно делает шаг навстречу.       Чан цепляет край его шорт, осторожно поддев пальцами, и медленно тянет ткань вниз, случайно задевая горячую кожу. По местам его прикосновений мгновенно проходит дрожь, а из груди Джина вырывается непроизвольный, жалобный всхлип.       Руки мужчины на миг замирают где-то на уровне середины бедра. Чан поднимает глаза на его лицо, и в этом взгляде снова оказывается то самое невозможное внимание, от которого Хёнджину хочется одновременно спрятаться и раскрыться ещё сильнее.       Да.       Наверное, омега сейчас действительно слишком чувствительный, слишком течный. Но впервые за долгое время ему совершенно не стыдно за это. Он не виноват в том, как остро и ярко реагирует его тело, и Чан, судя по всему, тоже так считает, ведь продолжает только аккуратнее, вместо того чтобы ускориться.       Одежда мягко падает на пол, и несколько долгих секунд Чан просто смотрит на Джина. От этого взгляда становится необъяснимо хорошо и нестерпимо плохо. Омега под кожей рвётся наружу, требуя ещё больше внимания, больше запаха, больше прикосновений. Хёнджин же нервно покусывает кожицу на нижней губе и едва заметно мнётся на месте.       Он бессознательно скрещивает ноги, перенося вес на одну, и обнимает себя руками за плечи, но ответного взгляда не отводит. Медленно скользит по лицу напротив с каким-то странным любопытством, цепляясь за пухлые губы, чуть торчащие в стороны обесцвеченные волосы, тёмные глаза, ставшие сейчас чёрными.       Снова чувствует чужой запах, теперь ещё сильнее, ещё насыщеннее.       Господи. Как же вкусно…       Жар внутри становится иным рядом с этим альфой. Он не исчезает, наоборот, разрастается глубже, интенсивнее, и теперь в нём нет прежней мучительной пустоты. Только тягучее желание оказаться ближе, прижаться вплотную и больше никогда не отстраняться.       Хёнджин тихо мычит что-то невнятное и сам не замечает, как закрывает обессиленно глаза, потому что веки становятся тяжёлыми. А потом его подбородка касаются чужие пальцы, мягко приподнимая лицо обратно вверх.       — Хей, — голос Чана звучит по-прежнему негромко, но впервые по-настоящему встревоженно. — Ты со мной?       Хван рефлекторно кивает, слишком быстро, поспешно, потому что боится, что любое промедление заставит Чана отступить, снова включить эту невозможную правильность, решить за них обоих, что так нельзя. Но тело тут же предательски выдаёт его, потому что после резкого движения он заметно покачивается, ресницы подрагивают, а выдох сбивается.       Вторая ладонь Бана ложится ему на плечо, удерживая на месте.       — Посмотри на меня, Хёнджин.       Тот подчиняется сразу, не задумываясь. Нутро реагирует на тон альфы раньше сознания. Он понимает, что так устроена их природа, но внутри что-то вновь волнительно обрывается из-за этого.       Чан тоже замечает перемену. Это видно по тому, как тяжелеет его взгляд, как медленно меняется выражение лица, как тревога в нём смешивается с чем-то более тёмным и опасным. Он смотрит на Джина и видит отклик. Это редкое удовольствие.       — Хороший, — произносит Бан хрипло.       Джина буквально прошибает этой похвалой насквозь.       В одном этом слове нет ничего особенного, если подумать, просто короткая похвала, сказанная слишком низким голосом в слишком тесной ванной. Но сейчас оно звучит как прикосновение, как разрешение, как обещание.       Боже. Так нечестно.       Хёнджин судорожно выдыхает, сам тянется ближе к чужой ладони, не понимая, что делает, и прижимается легонько к пальцам губами на секунду совершенно бессознательно. Не поцелуем даже, скорее инстинктивной благодарностью, маленьким признанием тела. Кажется, именно это окончательно добивает Чана.       Он замирает, но не просто перестаёт двигаться, а будто весь собирается в одну точку, напряжённую и болезненную. На миг даже дыхание пропадает, и Джин слышит эту тишину слишком ясно.       Альфа не был готов к такому, но после этой короткой паузы всё же решается коснуться щеки омеги полноценно. Ладонь ложится осторожно, почти ласково, большой палец медленно скользит по влажной коже, и Хёнджин тут же клонит голову набок, притираясь к прикосновению по-кошачьи. Глаза сами прикрываются, губы размыкаются на тихом выдохе.       Маленький разнеженный котёнок.       Мысль всплывает где-то на краю сознания такая нелепая, что в другое время он бы наверняка возмутился.       — Чёрт возьми… — выдыхает Чан едва слышно, впервые по-настоящему потерянно.       У Хёнджина внутри довольно урчит что-то животное, и он снова мягко улыбается, даже когда чужие руки отпускают его.       Да. Вот так лучше…       Омега смотрит мужчине вслед, всё ещё ощущая на щеке след, и улыбка становится чуть более хитрой, чуть более слабой, чуть более довольной.       Так-то, альфа.       Вода становится достаточно прохладной, и Чан первым заходит под душ, проверяя температуру ладонью. Только потом снова смотрит на Джина, протягивает руку к нему и берёт за предплечье так некрепко, что сразу становится ясно: вырваться можно, если захотеть. Омега не хочет даже пытаться.       — Иди ко мне.       У Хёнджина колени подгибаются уже только от этих слов. Он заходит за стеклянную перегородку почти вслепую и останавливается лицом к Бану. Тугие струи сразу бьют по разгорячённой коже, холодок пробирается сквозь жар, и из горла вырывается короткий стон.       Как же хорошо.       Мир всё ещё сильно кружится перед глазами, распадаясь на размытые пятна света, словно в калейдоскопе. Вода стекает по шее, плечам и груди тонкими дорожками, а Хёнджин никак не может перестать заполошно, рвано дышать.       Он стоит неподвижно, запрокинув голову чуть назад и жмурится от спирающих дух ощущений. А потом вдруг чужие ладони снова ложатся ему на талию так уверенно, будто Чан заранее знает, как успокоить разваливающееся тело.       И это работает. Пугающе хорошо работает. Омега внутри Хвана всё еще ревёт, требует, путает мысли, но рядом с Баном паника постепенно начинает отступать.       Хёнджин подаётся ближе и обмякает в чужих руках, позволяя удерживать себя так естественно, словно они уже делали это раньше.       — Вот так, — тихо шепчет Чан возле самого уха. — Просто дыши. Всё хорошо.       Его голос прокатывается по коже вибрацией, оседает где-то под ключицами успокаивающим теплом, и Джин действительно начинает дышать ровнее, медленнее, глубже.       Альфа здесь. Он ведёт. И, что самое важное, никуда не денется, по крайней мере, сейчас.       Шум воды постепенно вытесняет всё остальное. Кондиционер в спальне гудел раздражающе, холодильник сводил с ума своим низким дребезжанием, собственное дыхание казалось слишком громким, но теперь всё словно растворяется в плотном воздухе ванной, в густом запахе альфы и в его горячих ладонях.       Хёнджин закрывает глаза и перестаёт сопротивляться. Он позволяет телу стать тяжёлым, плечам опуститься, а вдоху сорваться ещё раз и потом выровняться под чужой тихий счёт, который Чан начинает почти неслышно шептать ему куда-то в мокрые волосы.       Альфа по-прежнему удивительно сдержан. Он не торопится, не давит, не набрасывается, как этого от него требует сама природа, феромоны течного омеги и, судя по крепкому возбуждению, его собственное тело тоже. Наоборот. Он будто намеренно замедляет происходящее, заземляет Джина и позволяет ему дойти до нужного состояния без боли, волнения и тревоги.       Когда Чан тянется к полке за гелем для душа, Хёнджин наблюдает за этим движением из-под полуприкрытых ресниц. Прозрачная душистая жидкость медленно растекается по пальцам. Капли воды скользят по лицу и шее альфы, собираются в тонкие дорожки на груди, ненадолго задерживаются в напряжённых мышцах и срываются дальше вниз.       Взгляд Джина следует за ними, но останавливается на приметно выступающей венке чуть ниже пупка, возле косой линии пресса. Из последних остатков здравомыслия он запрещает себе смотреть ниже, потому что интуитивно понимает, что одномоментно превратится в безрассудное месиво. Мелькает лишь одна целостная мысль в затуманенном сознании.       Красивый. Боже мой, какой же он красивый. Просто невероятно.       Чан подходит ближе, осторожно разворачивает Хёнджина боком к себе и мягко подсказывает опереться ладонью о стену. Вероятно, так было бы удобнее ему самому. Хван, впрочем, подчиняется без малейшего упрямства.       Прохладный кафель оказывается приятным на ощупь, жар тела альфы же рядом чувствуется даже сквозь струи воды. Этот контраст странно растекается по телу сладкой истомой. А потом руки Чана наконец неторопливо, бережно скользят по его спине, вспенивая гель прямо на коже белыми разводами.       Хёнджин едва слышно выдыхает, опустив голову. Глаза закатываются сами. Ему хорошо до болезненного укола где-то под рёбрами.       Чан касается его так, словно это действительно важно, будто это требует терпения, полной сосредоточенности и почти пугающей концентрации. Пальцы медленно, вдумчиво проходят по плечам, по рукам, по груди, по животу, не упуская ни одной реакции, и вместе с тем… без единого лишнего движения.       Именно эта неспешность вдруг оказывается опаснее любой грубости, потому что никто раньше не был с Хёнджином таким. Никто не пытался сначала успокоить его. Не в течку. Не когда он уже разваливался от нужды.       Обычно всё происходило быстро. Стоило только альфам почувствовать его течный запах, как осторожность исчезала мгновенно, уступая место жадности, инстинктам, желанию взять, даже если силой. И Джин, если честно, подсознательно ожидал того же в этот раз. Думал, что их обоих просто сметёт желанием, жаром, жаждой с первым же прикосновением. Размажет по полумраку тесного коридора феромонами, а уже потом — по глянцу и керамике ванной.       Он считал, что Чан сломается так же, как делали остальные. Но вместо этого тот продолжает держать его так бережно, будто прежде всего хочет убедиться, что Хёнджину не будет страшно рядом с ним и, уж тем более, не будет больно.       Альфа стоит совсем близко, однако не наваливается, не теснит и не подталкивает. Его присутствие ощущается надёжно, весомо и монолитно, как стена за спиной, к которой можно прислониться, если сил больше не осталось.       Сквозь мутную пелену беспамятства до омеги неожиданно ясно доходит один простой факт — он у себя дома. Всё вокруг привычно и знакомо, всё на своих местах: светлая плитка, запотевшее стекло, полотенца с ароматом любимого кондиционера.       А еще рядом альфа. Настоящий. Тёплый. Хороший. Он всё ещё не воспользовался им, разложив на любой удобно подвернувшейся поверхности, хотя мог бы, Хёнджин не был бы против.       Этот альфа не спешит уйти. Он разделяет с ним эту ночь, эту лихорадку, эту тяжёлую фазу цикла так спокойно, будто в происходящем нет ничего постыдного или неудобного. От этого внутри становится неожиданно тихо, неподдельно уютно.       Примерно так же Джин чувствовал себя в те редкие вечера, когда строил гнездо из вещей бывшего, старательно раскладывая вокруг одежду с чужим запахом, и убеждал себя, что за такую мелочь на него не станут злиться.       Только сейчас было ещё лучше.       Чан смотрит на него безотрывно, это чувствуется даже с закрытыми глазами, это ощутимо кожей. От его внимательного взгляда почему-то становится только спокойнее — всё равно, что спать под тяжёлым пуховым одеялом. А потом его ладонь мягко ложится на шею сзади, придерживая и чуть уводя от прямых струй воды.       — Температура немного спала, — негромко говорит Чан, будто отмечая это скорее для самого себя.       От этих успокаивающих интонаций внутри у Хёнджина снова вибрирует что-то совершенно по-глупому омежье. Он даже не вздрагивает и не пугается, когда чужие пальцы начинают медленно скользить вдоль позвоночника вниз.       Прикосновения получаются изучающими, невесомыми. Подушечка указательного мажет по ямке у копчика, кончики неторопливо обводят по изгибу бедра, а затем ладонь накрывает округлую, маленькую ягодицу без нажима, без жадности.       У Хёнджина всё сворачивается в тугой узел. Он едва заметно покачивается, то ли от слабости, то ли намеренно подаваясь навстречу ласке. По коже расходятся мурашки, когда пальцы Чана касаются ложбинки совсем едва. Длинный дрожащий выдох сам прорывается наружу в тот момент, когда омега обессиленно приваливается плечом к его груди.       — Осторожно, — тихо шепчет Бан ему куда-то в волосы. — Ноги ещё держат?       Не очень.       Совсем не держат, если честно, но Джин всё равно кивает, потому что говорить сейчас слишком сложно. Чан, судя по всему, ему не верит и правильно делает.       Его свободная рука обвивает омегу поперёк живота, удерживая и прижимая ближе к себе, и это прикосновение не оставляет пространства для падения, как и не оставляет необходимости держаться самому.       Вторая ладонь отрывается от поясницы и незаметно опускается ниже, чтобы уже куда ощутимее пройтись вдоль внутренней стороны бедра вверх. Пальцы собирают вязкую влагу так неторопливо, словно Чан заранее знает, насколько остро сейчас ощущается каждое прикосновение.       Хёнджин крупно вздрагивает всем телом, и различимый стон слетает с губ раньше, чем он успевает прикусить язык.       Господи Боже…       Он инстинктивно прогибается в спине, сам подаваясь назад, и сразу слышит возле уха тихое:       — Чшш. Тебе не нужно ничего делать, милый.       Этот голос. Эти руки. Эта спокойная уверенность. Хёнджин чувствует себя зависимым от них. Это потому что они знакомы? Или… дело всё-таки в самом Чане?       Альфа не даёт ответов на эти странные вопросы. Он вообще говорит удивительно мало, только изредка негромко бросает короткие фразы, похожие на маяки в густом тумане, не позволяя Хёнджину окончательно раствориться в ощущениях.       — Дай мне знать, когда устанешь.       Ох…       Подушечки пальцев, уже влажные и скользкие от смазки, поднимаются всё выше. Джин переминается на месте, взволнованно разводя ноги чуть шире.       — Я держу тебя. Не бойся.       И это так приятно. Так сильно хочется поверить этим словам.       Тело действительно перестаёт ждать падения. Хёнджин уверен, Чан не позволит ему рухнуть, что бы сейчас ни случилось. Объятия становятся лишь крепче, а прикосновения внимательнее. Пальцы с лёгким нажимом ведут по пульсирующему входу, проминая круговыми движениями чувствительные мышцы и заставляя их непроизвольно сокращаться.       Джин крупно содрогается, и его ладонь соскальзывает чуть ниже по мокрой плитке.       — Обопрись на меня.       Правда можно?       Мысль оказывается оглушающей. Хван почти полностью обмякает в чужих руках. Голова сама падает Бану на плечо, и это, на самом деле, едва ли удобно им обоим. Мокрые волосы липнут к шее альфы, вода шумит вокруг, стекая по их телам уже вместе. Чан тяжело выдыхает ему куда-то в затылок, и Хёнджин в этот момент впервые чувствует, как твёрдый член альфы упирается в него.       Омега внутри сворачивается в клубок и урчит. Джин сам не замечает, как цепляется за предплечье Чана, проминая кожу до побеления. Не замечает и того, как касается приоткрытыми губами влажной кожи возле его ключицы, оставляя там смазанный выдох. Зато отчетливо чувствует, как один палец альфы плавно толкается внутрь, осторожно растягивая податливые стенки.       Джин судорожно втягивает воздух носом. Ощущение оказывается неописуемо острым, слишком долгожданным после всего этого жара.       — Хёнджинни… Чёрт…       Вот теперь становится взаправду хорошо.       Голос Чана больше не звучит так ровно, как раньше. В нём появляются шероховатые низкие ноты, будто выдержка наконец начинает трещать под тяжестью собственного желания.       Омега едва заметно кивает каким-то своим спутанным мыслям, даже не осознавая этого. Медленные поступательные движения продолжаются, и возбуждение больше не раздирает его изнутри. Теперь оно растекается от макушки до пят густым тёплым течением, от которого хочется не метаться в беспамятстве, а просто позволить себе раствориться.       Чан ловит эту перемену сразу и, кажется, именно тогда перестаёт скрывать, насколько сильно ему самому было нужно всё это.       — Потерпи еще немного, пожалуйста, — шепчет он, предельно мягко проталкивая второй палец.       Эта просьба превращает кости Хёнджина в желе. Не приказ, не требование, не грубое «терпи», от которого хотелось бы зашипеть и укусить в ответ, а именно просьба, сказанная так низко и бережно.       Он даже не пытается заглушить тот утробный довольный звук, что рвётся из груди, только жмётся щекой к чужому плечу, доверчиво прикрыв глаза. Омега внутри мурлычет от удовольствия.       Этот альфа держит его правильно. Пахнет правильно. Касается правильно. Он делает его таким счастливым и благодарным, что от этого почти стыдно, потому что ему ведь, оказывается, нужно так мало…       Тихое хныканье срывается с губ само собой, жалобное и честное, беспомощное, совершенно неподконтрольное. Хёнджин снова предпринимает попытку толкнуться навстречу, податься ниже и насадиться как можно глубже, потому что ему нужно больше.       — Альфа… — выходит совсем сипло, ломко. — Пожа… луйста…       Чан стойко удерживает его, не позволяя взять больше, чем омега сейчас способен принять.       — Ты очень узкий сейчас, малыш, — замечает он возле уха с тяжелым выдохом.       Хёнджин звучно сглатывает. Каждый новый толчок проходит по телу горячей волной, раскрывает его чуть сильнее, заставляет мышцы сначала сжиматься в испуганном, сладком протесте, а потом нехотя уступать, размякать, расслабляться.       — Мм…       Связные слова давно перестают складываться во что-то осмысленное, но если Чан говорит таким тоном, спорить Джин не станет. Он только приоткрывает глаза и сквозь влажные ресницы смотрит вниз, туда, где ладонь альфы лежит у него на животе, такая большая, такая тёплая. Непрошенная, но очевидная мысль прорывается через туман течки.       Дело совсем не в том, что они знакомы.       Просто это Чан. Он вот такой.       Хёнджин чуть заторможенно выпрямляется, снова находя опору ладонями о влажную стену, а затем поворачивает голову через плечо, чтобы посмотреть на Чана. И вдруг улыбается так мягко и открыто, даже робко, что у самого внутри что-то замирает. Это совсем не похоже на него обычного. Это омега внутри.       А потом он тянется ближе и легонько касается носом чужой щеки.       — Хороший альфа, — бормочет Джин тихо, уже словно в бреду.       Чан бессильно, очень медленно закрывает глаза, будто именно эти слова становятся той самой последней каплей, после которой притворяться равнодушным уже бессмысленно.       Хёнджин почти физически чувствует тот момент, когда внутри Бана что-то окончательно ломается. Нет. Он всё ещё сдерживает себя пугающе хорошо, но теперь это уже не прежняя отстраненная выдержка, что была в начале. Теперь это осознанное желание, которому позволили существовать открыто, без постоянной борьбы с самим собой.       Его пальцы выскальзывают полностью, исчезают ненадолго, всего на несколько мучительных секунд, чтобы тут же толкнуться вновь, уже чуть резче, быстрее, решительнее. Движения становятся глубже, а ритм ощутимее, и теперь уже невозможно притворяться, что это только подготовка, только осторожная помощь.       При этом подушечка большого продолжает машинально гладить нежную кожу ягодицы успокаивающе, даже когда тело Джина содрогается от слишком интенсивных ласк. И именно это сочетание окончательно выбивает воздух из груди.       Хван всё равно не удерживает сбитый всхлип. Колени трясутся так заметно, будто он давно уже сполз бы вниз прямо под шум воды.       — Правда хороший? — переспрашивает Чан, касаясь губами его виска.       Омега кивает сразу, слишком быстро, почти отчаянно, и тут же протяжно стонет, когда пальцы прокручиваются внутри и планомерно раздвигаются, в таком состоянии выскальзывая наружу. Он пытается невольно сжаться вокруг них, но тут же отпускает, опасаясь, что тогда ласка прекратится.       С каждой минутой смазки становится всё больше, а запах течки становится только гуще. Воздух ванной давно кажется чем-то липким и осязаемым от их смешавшихся феромонов. Он оседает на коже, мешается с водой, стелется по телу, чувствуется на языке.       — Хёнджинни… — снова тихо зовет его Чан, проникая внутрь до различимого хлюпа и звучного шлепка ладони, заставляя тем самым Джина вспыхнуть ещё ярче.       Омега уже узнаёт этот тон. Альфа проверяет, следит за реакцией, даже сейчас прислушивается к нему, хотя самого кроет от возбуждения. Это неожиданно пробуждает глубоко внутри что-то непривычно нежное.       — Мм… — едва слышно откликается Джин, неосознанно покачивая бедрами и вытягиваясь в спине.       Чан неторопливо ведёт носом по его виску, зарывается в мокрые волосы, вдыхая глубже. Слишком глубоко для человека, который клялся себе сохранить хоть какое-то самообладание. Дыхание у него тут же сбивается, Джин чувствует это так чётко, будто чужое состояние начинает проходить сквозь кожу прямо в него, как если бы они были связаны.       Новая волна накрывает резко и ярко. Чан добавляет третий палец, когда понимает, что это возможно, и на короткую долю секунды Хёнджин срывается на сдавленное шипение сквозь зубы. Тело напрягается мгновенно, испуганно, будто не успевает отличить слишком сильное ощущение от боли.       — Тшш, — шепчет альфа. — Уже почти всё.       Джин пытается расслабиться, правда пытается, и именно тогда его простреливает изнутри ослепляющей искрой наслаждения.       Голос ломается в несдержанный высокий скулёж, и омега крепко жмурится, не в силах перестать сильно дрожать, пока Бан методично давит подушечкой среднего прямо в сгусток нервных окончаний.       — Вот так… — голос становится сорванным. — Как же хорошо ты принимаешь, малыш… Так хорошо.       После этого удерживать себя в реальности становится невозможно. Хёнджин уже не понимает, где заканчивается жар его течки и начинается вина Чана.       Прохладная вода продолжает стекать по горячей коже, разбиваться о кафель, шуметь вокруг ровным фоном, но тело перестаёт различать что-либо, кроме прикосновений альфы. Тяжёлое, разморённое удовольствием, оно трясётся от каждого нового движения внутри. Слишком чувствительное, слишком открытое сейчас.       Голова становится совсем пустой. Мир вокруг размягчается, теряет свою чёткость, качается убаюкивающе. Иногда Джину даже кажется, будто он ненадолго проваливается куда-то в темноту, где остаётся только дыхание Чана у виска, его ладонь на животе и ощущение его пальцев внутри, которые держат на грани так долго, что сама грань перестаёт быть пугающей.       Именно поэтому не удаётся сдержать недовольное, обиженное хныканье, когда пальцы всё же покидают нуждающееся тело. Джин снова чувствует себя пустым, таким разнеженным, но несправедливо брошенным, хоть альфа и всё ещё рядом.       — Умница, — раздаётся совсем тихо, вместе с тем как Чан отстраняется от него. Обида мгновенно рассыпается, плавится в новом, глупом, сладком довольстве.       Бан удивительно легко разворачивает омегу спиной к прохладной стене и мягко прижимает ладонью к кафелю. Контраст температур обжигает. На краткий миг под прикрытыми веками Хвана вспыхивают рассыпавшиеся фейерверки, белые, золотые, горячие, будто нервная система больше не справляется с тем, сколько ощущений на неё приходится сразу.       — А теперь кончишь для меня, Джинни?       Мм?..       Хёнджин тяжело дышит, пытаясь ухватиться за действительность хотя бы краем сознания. Слова сначала не складываются, тонут в шуме воды, в рваном дыхании, в тёплом запахе альфы, который уже будто живёт у него под кожей.       Джин медленно, осторожно открывает глаза и сонно моргает, когда внутри что-то рывком переворачивается, падает куда-то вниз и царапает рёбра острым, горячим предчувствием. А потом до него запоздало доходит.       Чан полностью убирает руки, отпуская его, и из-за этой внезапной свободы тело сразу кажется плохо пригодным для самостоятельного существования. Омега возмущённо тянется следом, но не успевает даже издать звук, потому что альфа вдруг предельно спокойно опускается перед ним на колени.       Мир снова немного кренится набок.       Нет. Нет, этого не может быть.       Альфа. Перед ним. Вот так. В течку.       Мозг совершенно не справляется с происходящим. Эта картинка не помещается ни в один привычный сценарий, ни в один прошлый опыт, ни в одну осторожную, постыдную фантазию.       Хёнджин инстинктивно запускает пальцы в чужие короткие волосы, будто ему срочно нужна хоть какая-то опора, иначе он развалится окончательно прямо здесь.       Чан поднимает на него взгляд снизу вверх, и в нём слишком много желания, чтобы назвать его заботой, и слишком много заботы, чтобы спрятать за простой похотью. Ни капли насмешки, ни йоты раздражения, ни даже мнимой снисходительности, ни голодной грубости, к которой омега привык от других мужчин.       И, Господи… Это так откровенно.       — Альфа… — выдыхает Джин совсем растерянно.       Тот лишь ведёт ладонями вдоль его ног, удерживая дрожащего омегу на месте.       — Я здесь, Хёнджинни, — шепчет он. — Всё хорошо.       Боже. Течка уже давно забрала у Хвана остатки гордости и способность мыслить связно, но сейчас вместе с ними исчезает ещё и последняя попытка держать эмоциональную дистанцию. Потому что проблема уже не только в возбуждении, не в феромонах, не в потребности тела. Когда Хёнджин справляется один, он не падает настолько глубоко в этот водоворот.       Дело в Чане, в его руках, в том, как он смотрит. В том, как удерживает рядом, будто омега действительно чего-то стоит даже в таком состоянии.       Хёнджин судорожно втягивает воздух, когда Чан вдруг осторожно подхватывает его бедро и укладывает себе на плечо. Это ощущается почти спасением, хотя легче не становится совсем, скорее наоборот, тело мгновенно вспыхивает новым жаром от этой позы, от открытости, от того, насколько уверенно его держат.       Но вместе с этим приходит странное болезненное облегчение. Теперь ему не нужно пытаться стоять ровно самому. Одна ладонь Чана тут же ложится на талию, удерживая крепко, почти властно, а вторая надёжно страхует под ягодицей.       Из груди Джина вырывается глухой всхлип даже не от смущения, а от того, насколько бережно с ним обращаются, как спокойно принимают вместе с его весом всю эту разваливающуюся, дрожащую чувствительность. Всю его слабость от невозможной потребности в близости.       Чан медленно поглаживает его, успокаивая, хотя сам уже едва ли выглядит спокойным. Его пальцы скользят по влажной коже бёдер, по напряжённым мышцам, по тем местам, где Джин дрожит сильнее всего, а потом он наклоняется ближе и тихо выдыхает прямо в горячую кожу у лобка:       — Чёрт возьми…       Голос вибрирует, но не переходит в рычание, наоборот, оседает хрипом.       — Какой же ты красивый.       Хёнджин прикусывает нижнюю губу и неосознанно хмурит брови.       — И такой вкусный.       Внутри всё приятно сжимается, снова и снова. А потом резко отпускает.       Омега едва ли понимает, что происходит, отдалённо, как-то бессвязно, частично, только чувствует, как Чан снова доводит его до дрожи слишком быстро, слишком просто, будто знает о нём что-то, чего сам Джин никогда раньше не понимал.       Горячее дыхание обжигает нежную кожу. Пара поцелуев остаётся влажным теплом по обеим сторонам, ближе к низу живота, и ещё несколько уходят дорожкой дальше по сгибу бедра. Пухлые губы касаются возбуждённой плоти ласково, сначала невесомо, так осторожно, что Джин успевает только задохнуться и широко раскрыть глаза, а затем мягко смыкаются вокруг ствола чуть ниже купола. Чересчур чувствительная к тому времени головка оказывается лежащей на языке, и он тут же легонько потирает её и обводит кончиком вокруг, даруя долгожданное наслаждение.       Пальцы в мокрых волосах Чана сжимаются до ощутимого натяжения. Мышцы сводит судорогой, и Джин не может даже выдохнуть то, что сдавило рёбрами у него в лёгких. Он только жмурится, теряясь в нахлёстывающих ощущениях, и уже практически надломанно, прерывисто стонет.       Язык альфы скользит медленно, точно, слишком нежно для того, насколько развратно выглядит сам момент. Он будто пробует его, изучает, запоминает каждую реакцию, каждый рваный вдох, каждое судорожное движение бёдер, которое тут же останавливают сильные ладони.       Хёнджин пытается податься навстречу, но Чан удерживает его на месте не грубо, а так уверенно, что от этого снова становится только хуже.       Не двигайся. Позволь мне.       Он не произносит этого вслух, но омега всё равно слышит каждую невысказанную команду в его руках, в его дыхании, в том, как он поднимает глаза снизу вверх и смотрит на него, не отрываясь.       Ах, во рту так обжигающе горячо, так мягко, так мокро… Чан спокойно двигается глубже, планомерно вбирая его в себя, пуская до самого горла, и Джин уже не знает, куда деться от этой грязной нежности.       Он лишь протяжно и, наверное, слишком громко стонет, особенно когда чувствует, как альфа рвано выдыхает через нос, касаясь им его кожи живота.       Когда огромная волна удовольствия накрывает с головой, Джин даже не пытается удержаться на поверхности. Она приходит слишком оглушительно и слишком нахлёстывающе, вымывая из него последние остатки связного сознания.       Ноги перестают держать почти сразу, но Чан ловит его обеими руками раньше, чем Хёнджин успевает хоть немного сползти вниз по мокрой стене, и подхватывает его так легко, будто с самого начала ждал именно такого исхода.       — Тише, маленький, — выдыхает он хрипло из-за сбитого дыхания, прижимая омегу крепче к себе.       Только после этого Чан успевает мельком вытереть губы и подбородок тыльной стороной ладони быстрым, небрежным движением, от которого Джина, будь у него сейчас хоть немного сил, наверняка накрыло бы новой волной смущения.       Но он только жалобно хнычет в ответ и безвольной куклой повисает на альфе всем телом, уткнувшись лицом куда-то во влажную шею.       Так хорошо. Так спокойно.       Чан ещё какое-то время просто удерживает его в объятиях под шумом воды, позволяя отдышаться и прийти в себя хотя бы наполовину. Его ладонь гладит Хёнджина между лопаток, разгоняя крупные мурашки, и от этой размеренной ласки остатки напряжения постепенно начинают отступать.       Джин слабо трётся носом и выдыхает ему в кожу что-то нечленораздельное, но благодарное. Бан ничего не говорит, лишь прижимая к себе крепче на один короткий миг, будто понял даже это.       Вода становится теплее. Хёнджин не замечает, как Чан меняет температуру, а потом быстро и всё так же аккуратно споласкивает их обоих, без малейших усилий поднявшись на ноги, удерживая омегу на себе одной рукой. Это должно было бы выглядеть нелепо, может быть даже унизительно, но Джин не чувствует ничего подобного.       Сам он уже не реагирует ни на что вокруг, только сонно жмётся ближе каждый раз, когда между ними появляется хотя бы крошечное расстояние. Это, кажется, Чана откровенно забавляет. Джин слышит его тихий смешок где-то возле своего уха, и от этого звука внутри вновь неожиданно теплеет.       Чан выходит из душевой и осторожно ставит его на ноги на небольшом коврике только для того, чтобы тут же закутать в огромное мягкое полотенце почти целиком. Он тщательно промакивает мокрые волосы Хёнджина, потом плечи и руки, будто совершенно не замечает, насколько интимной выглядит эта простая забота. Или, наоборот, замечает слишком хорошо.       Джин наблюдает за ним из-под влажных ресниц совершенно мутным, расфокусированным взглядом и вдруг понимает, что снова начинает плавиться, но теперь уже вовсе не от течки.       Опасно. Это всё очень опасно.       — Чан, — бормочет он тихо.       — Мм?       Но Хёнджин молчит, потому что на самом деле ему нечего сказать. Он просто хотел ещё раз услышать его голос и убедиться, что это действительно Чан стоит сейчас перед ним, держит его в полотенце, смотрит так внимательно и никуда не собирается исчезать.       На лице Бана на короткое мгновение появляется странное выражение, что-то между усталой нежностью и очевидным желанием сделать с Хваном что-нибудь крайне неприличное прямо здесь, возле запотевшего зеркала, пока вода ещё стекает с их кожи.       Но вместо этого он только шумно выдыхает через нос и качает головой, будто спорит сам с собой. А затем вновь легко поднимает Джина на руки, заставляя того тихо ахнуть от неожиданности и сразу обвить руками его шею.       Боже. Тёплый. Большой. Безопасный.       Мысли приходят одна за другой, простые и совершенно убийственные в своей очевидности. Внутренний омега снова довольно дёргает ушками и виляет хвостом уже даже не метафорически, а почти физически.       Хёнджину кажется, что если бы у него правда были уши и хвост, он бы сейчас уже опозорился окончательно.