[HeatMatch]

      Чан несёт его в спальню так спокойно и уверенно, будто вес Хёнджина для него действительно ничего не значит. Полотенце понемногу сползает с плеча, свежий воздух квартиры касается влажной кожи, однако Чан сразу поправляет ткань обратно одним привычным движением, даже не сбиваясь с шага.       После влажного жара ванной комната встречает их мягкой прохладой кондиционера и приглушённым полумраком. Это ощущается блаженством.       Когда Чан опускает омегу на кровать, Хёнджин едва ли не сразу тянется к холодной простыне всем телом, звучно выдыхая от облегчения. Матрас мягко пружинит под ним, подушка пахнет знакомым кондиционером для белья, чем-то чистым, цветочным, домашним. Но теперь поверх этого запаха ещё ложится чужой, глубокий и насыщенный, и от этого становится значительно уютнее.       Хёнджину сейчас даже не нужно гнездо.       Лёжа неподвижно, он наблюдает через тяжёлые полуприкрытые веки, как Чан продолжает заниматься им с той степенной сосредоточенностью, как если бы делал подобное уже сотни раз. Без суеты, без сомнений, без единого намёка на стремление поскорее закончить и уйти.       Первым делом альфа тянется к бутылке воды на тумбочке, открывает её и возвращается обратно к кровати.       — Давай, малыш, — негромко просит он, присаживаясь рядом. — Хотя бы немного.       Хёнджин хочет сказать, что способен справиться сам. Правда хочет. Но тело, кажется, окончательно перестаёт сотрудничать с остатками гордости, поэтому он только послушно приподнимается навстречу, позволяя Чану придержать его ладонью под подбородком.       Горлышко бутылки касается пересохших губ, вода оказывается невероятно вкусной, еще прохладной, почти сладкой после всей этой духоты и жара. Джин делает несколько жадных глотков подряд и только потом отворачивается с усталым выдохом. Тонкая дорожка стекает от уголка рта вниз по шее, но Чан вскользь успевает стереть её сразу.       — Какой молодец, — шепчет он тихо, прежде чем в два больших глотка допивает оставшуюся половину.       У Джина внутри снова всё предательски переворачивается.       Господи. Эта его похвала должна быть запрещена законом.       Он прикрывает глаза, когда Чан снова берётся за полотенце. Ткань медленно скользит по волосам, по шее, по плечам, осторожно собирая остатки влаги. Движения всё такие же внимательные, будто в мире сейчас не существует ничего важнее того, чтобы Хёнджин не замёрз и не заболел.       Омега не может вспомнить, чтобы кто-то раньше заботился о нём вот так. Не наспех, не между делом, не потому что «так положено» и не ради того, чтобы потом можно было считать себя хорошим человеком. А просто… потому что альфе действительно, кажется, хочется этого самому.       От этой мысли под сердцем начинает щемить так сильно, что Хёнджин неожиданно становится очень тихим. Он только полусонно следит взглядом за Чаном, пока тот поправляет одеяло, укрывая его, убирает влажное полотенце в сторону и осматривает внимательно комнату, автоматически отмечая каждую мелочь вокруг.       Бан тихо хмыкает себе под нос.       — Мм?.. — глухо мычит Хёнджин, не понимая, что именно его развеселило.       Чан указывает рукой на кресло возле окна, где аккуратной стопкой всё еще лежит запасное постельное.       — Ты и правда ко всему подготовился.       Уголки губ Джина слабо дергаются вверх, гордо и немного обиженно одновременно, будто само предположение, что его могли недооценить в таком важном вопросе, кажется несправедливым.       Он может быть течным, едва способным держать глаза открытыми, но это ещё не значит, что он дилетант в вопросах собственного выживания.       Чан слегка улыбается ему в ответ, а потом неожиданно поднимается с кровати.       — Я сейчас вернусь, — спокойно говорит он, но Хёнджин мгновенно напрягается раньше осознания, раньше какой-либо цельной мысли.       Всполошённый омега внутри вскидывает голову, остро реагируя на саму возможность того, что альфа уйдёт куда-то за пределы досягаемости. Джин даже не понимает, почему пальцы судорожно цепляются за край одеяла, а тело пытается подняться следом, несмотря на навалившуюся слабость. Зато Чан замечает это сразу, и его взгляд немного теплеет.       — Телефон остался в одежде, — тихо объясняет он, будто разговаривает не с Хваном, а с тем очень чувствительным и пугливым зверьком внутри него. — Я никуда не денусь, Джинни. Обещаю.       Голос остаётся таким же ровным и спокойным, и нутро почему-то верит ему быстрее, чем разум успевает хоть что-то проанализировать. Пальцы медленно разжимаются.       Джин, осознав ситуацию, чувствует глупую, сонную неловкость. Он хмурится едва заметно, будто хочет превратить это в недовольство, но сил на полноценное возмущение уже нет.       Чан проводит ладонью по его волосам немного рассеянно, почти ласково, а затем действительно выходит из спальни, напоследок оглянувшись через плечо уже на пороге. Комната вдруг сразу кажется слишком пустой без него.       Джин лежит, вжавшись щекой в подушку, и не сводит взгляда с движущейся тени мужчины на фоне света из коридора. Где-то внутри омега начинает беспокойно ворочаться снова, подталкивая проверить, не ушёл ли Бан, не передумал ли, не растворился ли вместе с остатками этой ночи. От собственной реакции Хёнджин раздражённо морщит нос.       Это уже просто смешно. Не хватало ещё привязаться за какие-то жалкие полчаса. Но запах альфы всё ещё остаётся рядом — витает в воздухе, теплится на уголке одеяла, липнет к коже, — и внутренний капризуля постепенно успокаивается, лениво сворачиваясь обратно в свой пушистый клубок.       Омега смущенно улыбается сам себе, а потом из коридора снова доносятся шаги, и он тут же поднимает голову как-то слишком быстро для того, кто секунду назад едва держал глаза открытыми. Чан, конечно же, замечает и это. Уголок его губ едва заметно дёргается вверх, но он ничего не говорит, за что Джин ему благодарен.       Бан возвращается с телефоном в одной руке и новой бутылкой воды в другой, почти ледяной, только что из холодильника. Волосы после душа всё ещё влажные, и отдельные капли медленно скользят по коже, исчезая под полотенцем, небрежно повязанным низко на бёдрах. У Хёнджина от одного этого вида снова начинает плавиться мозг.       Ну серьёзно. Кто вообще разрешал этому невозможному альфе снова одеться, пусть и наполовину? И почему полотенце выглядит хуже, чем полное отсутствие одежды прежде? Это просто нечестно.       Чан подходит ближе и ставит бутылку на тумбу, а потом снимает блокировку на своем телефоне и мельком смотрит в экран, смахивая пальцем какой-то список снизу вверх. Движение короткое, привычное, деловое, но выражение его лица вдруг становится странно задумчивым.       Хёнджин щурится, наблюдая за ним, и почему-то начинает необоснованно волноваться. Но Бан поднимает взгляд и несколько секунд просто смотрит на него в ответ, а потом спокойно произносит:       — У тебя в профиле указано «без контрацепции».       Хван замирает на миг, прежде чем легонько кивает, чувствуя, как улыбка сама просится обратно из-за какого-то безумно течного довольства.       Чан снова опускает глаза в экран.       — И разрешение на эякуляцию внутрь.       Щёки Джина вспыхивают с новой силой. Он размыкает губы, чтобы ответить, но тут же вновь прикусывает нижнюю, потому что ни одна возможная фраза не кажется достаточно приемлемой.       Господи. Вот так вот вслух это звучит абсолютно неприлично.       Он снова кивает, но уже куда медленнее, и громко сглатывает, пряча половину лица за краем одеяла, будто это может спасти хоть какие-то остатки достоинства.       Чан очень внимательно смотрит на него сверху вниз, стоя у кровати, не улыбается и не дразнит.       — Ты принимаешь противозачаточные?       — Да, конечно… — собственный голос кажется Хёнджину странно сиплым и совершенно неузнаваемым. Он моргает, потом хмурится, потому что эта практичность всё равно немного задевает. — Ты серьёзно?..       Альфа тихо хмыкает, тут же чуть виновато улыбаясь в ответ.       — Просто проверяю, что ты всё ещё со мной.       Что-то внутри омеги ощутимо сжимается, потому что в чужих словах нет ни осуждения, ни брезгливости, ни даже намёка на то, что его желания кажутся Чану неправильными или недопустимыми.       Хёнджин неловко опускает одеяло, продолжая смотреть на него уже совсем иначе. Зверёк внутри заинтересованно мнёт лапками где-то внизу живота, будто вопрос коснулся не только слуха, а самой глубокой, самой инстинктивной части его тела.       Бан тем временем убирает гаджет на тумбу и садится рядом. Матрас прогибается под его весом, и Хван бессознательно придвигается ближе, совсем чуть-чуть, но Чан видит даже это и снова не комментирует. Он ждёт, пока Джин устроится удобнее и успокоится, как будто эта пауза очень важна, и только потом тихо, вкрадчиво спрашивает:       — Хочешь узел?       Мир на секунду словно вовсе перестаёт существовать. Хёнджин замирает прямо на вдохе, потому что одной только мысли оказывается достаточно, чтобы внутри всё свело приятной судорогой. Течка моментально оживает снова, будто до этого лишь притворялась сонной и довольной, а теперь услышала именно то, ради чего готова развернуться в полную силу.       Это уже не просто опасно.       Это настоящая катастрофа.       Перед глазами вспыхивают яркие обрывки образов: их тяжёлый смешанный запах на сбитых простынях, сильные руки, что не позволят ему отстраниться, ощущение невыносимой наполненности и абсолютной, животной принадлежности хотя бы на несколько часов.       Да. Боже, да.       Джин чувствует физическую, первобытную потребность в этом так сильно, что становится даже отдалённо страшно. Он спешно облизывает пересохшие губы и смотрит на Чана с нескрываемым восторгом.       — Да… — выдыхает едва слышно и лишь тогда запоздало понимает, насколько сильно его снова накрывает.       Картинка перед глазами подёргивается мутной дымкой, плотной настолько, что кажется, протяни руку, и пальцы увязнут в ней.       После этого признания в комнате словно становится ещё тише прежнего. Чан смотрит на него непозволительно долго, а потом медленно наклоняется ближе, опираясь рукой о матрас рядом с головой омеги, и негромко зовёт:       — Хёнджинни, посмотри на меня.       Тот подчиняется сразу. Взгляд Бана удерживает его слишком крепко, чтобы у течного омеги вообще оставался шанс отвернуться. Однако альфа ищет не подтверждение, не податливость, он проверяет не галочки в приложении, не настройки профиля — проверяет самого Джина, его состояние, его реакцию и степень осознанности.       — Если станет слишком… — тихо начинает Чан, осторожно подбирая слова, боясь спугнуть это хрупкое странное доверие между ними. — Ты скажешь мне, и я остановлюсь. Понял меня?       Хёнджин кивает нехотя, Чан это видит, и лицо его вновь на краткий миг украшает почти невидимая улыбка. А потом он очень бережно убирает влажную прядь волос с лица омеги, и из-за этого внутри у того уже не остаётся ничего разумного. Вообще ничего.       Чан видит, как расширяются чужие зрачки, как снова становится рваным дыхание. Как Хёнджин бессознательно отпихивает одеяло в сторону и сам тянется к нему руками. Как сгибает ноги в коленях и разводит их шире, приглашая оказаться ближе.       От всего этого у самого альфы остаётся всё меньше сил сопротивляться природе. Это читается в напряжённых плечах, в более коротких вдохах, в том, как его взгляд всё чаще задерживается на губах Хвана, на шее, на чувствительном местечке под челюстью. Будто сопротивляться собственным инстинктам рядом с таким омегой попросту невозможно. Чан не дурак, не слепой и, уж точно, не святой.       Но вместо того чтобы сорваться и просто наброситься на него, он по-прежнему неторопливо наклоняется ниже и касается лбом чужого очень нежно, невесомо. Хёнджин растерянно щурится, потому что это почему-то ощущается неожиданно интимно, даже интимнее поцелуев.       Чан глубоко вдыхает возле его кожи.       — Ты, оказывается, такой сладкий, — шёпот растворяется между ними.       У Джина окончательно плавятся остатки здравого смысла. Он сам тянется ближе, обвивает руками за шею, ногами за бёдра, цепляется за него всем телом так отчаянно, будто альфа является единственной опорой для него в этом расплывающемся мире.       — Чани… — зовет тихо, жалобно.       У альфы впервые вырывается низкий рокочущий звук, больше похожий на настоящий животный рык, чем на человеческий голос. От него по позвоночнику омеги проходит мощная горячая волна, и он глухо стонет и прижимается только теснее.       Чан резко закрывает глаза, словно сам не ожидал, что сорвётся настолько явно, и медленно, с ощутимым нажимом ведёт ладонью по боку Хвана вверх, крепко удерживая на месте.       — Джинни, детка… — выдыхает он хрипло. — Ты вообще понимаешь, как невероятно соблазнительно сейчас выглядишь?       Нет. И, если честно, Хёнджину уже совершенно всё равно на себя. Он только продолжает смотреть на Чана блестящими глазами и снова трётся щекой о его, бессознательно выпрашивая больше тепла, больше запаха, больше самого альфы. А потом тихо, очень честно шепчет:       — Хочу… нравиться.       После этих слов Чан едва заметно отстраняется и смотрит на него с таким выражением лица, что у Джина на секунду сбивается дыхание. Будто внутри альфы сейчас происходит что-то слишком сложное и внезапное, чтобы это можно было выразить словами. Будто эта фраза его не просто тронула, а попала куда-то прямиком под рёбра, в место, которое он сам, возможно, давно держал закрытым. Будто…       Неважно. Джин не успевает додумать.       Бан ничего не говорит, только целует его снова, и теперь это ощущается иначе. Глубже, куда вдумчивее, ещё настойчивее, словно так он хочет показать вместо каких-либо слов, насколько сильно его ведёт от этого омеги, его голоса, объятий и хнычущих выдохов между поцелуями.       Всегда вело. Нет смысла себе врать.       Хёнджин задыхается, цепляясь пальцами за его плечи, когда чувствует, как тяжёлое горячее тело альфы всё плотнее вжимает его в матрас. Впервые за всё время течки ему становится не просто хорошо. Ему невероятно. Так, что внутри каждая клеточка начинает звенеть от переполняющего удовольствия и какой-то странной, непривычной, противоречивой лёгкости.       Омега больше не ищет какого-нибудь подходящего альфу. Он тянется именно к этому мужчине с жадностью существа, которое наконец нашло что-то давно потерянное и теперь панически боится снова лишиться этого.       Тихий всхлип срывается с губ Джина, когда Чан начинает спускаться смазанными поцелуями ниже к шее, к ключицам, к груди, так медленно, словно намеренно растягивая каждое прикосновение до сладкой пытки.       Его губы горячие, влажные, слишком бережные для того, насколько тяжело он дышит. Иногда поцелуй становится почти укусом, только намёком, коротким нажимом зубов на кожу, и омега каждый раз вздрагивает всем телом.       Именно тогда он случайно замечает клыки. Они не огромные, не пугающие, только едва заметно удлинившиеся, острые ровно настолько, чтобы сердце тут же стукнуло невпопад. Они на мгновение красиво скользят по нижней губе Чана, когда тот чуть приоткрывает рот, и от этого зрелища внутри у Хёнджина всё стягивается в тугой узел.       Боже. Он всегда был слаб на эту особенность у альф. Нутро мгновенно реагирует чистым восторгом, и Джин даже забывает о необходимости дышать, продолжая смотреть на Чана так заворожённо, будто ничего прекраснее в своей жизни не видел.       Бан, кажется, осознаёт свою оплошность. Он тут же замирает и крайне медленно поднимает взгляд к лицу Хёнджина, вглядываясь в него внимательно, настороженно. Так, словно ожидает увидеть хоть каплю напряжения, тень страха или дискомфорта, чтобы мгновенно отстраниться, извиниться и снова стать осторожным до невозможности.       Но омега в ответ только расплывается в новой счастливой улыбке, такой мягкой и открытой, такой широкой, что у Чана заметно дёргается кадык. Он тихо выдыхает сквозь зубы, а потом медленно, почти невесомо проводит клыками по нежной коже на груди, едва касаясь, возле самого ореола чувствительного из-за цикла соска.       Джин резко вздрагивает. Из горла вырывается низкий стон, а поясница сама выгибается навстречу этому ощущению.       Блять. Это оказывается настолько неправильно приятно, что перед глазами на секунду темнеет.       Омега цепляется пальцами за плечи альфы, сжимает сильнее, царапает, сам не замечая, насколько отчаянно пытается удержать его именно там, где горячий рот и едва заметные клыки снова касаются его кожи, пугают ровно настолько, чтобы удовольствие стало ярче, но не переходят ту грань, за которой станет больно.       Одно колено Хёнджина соскальзывает на локоть Чана, второе оказывается прижатым к его бедру. Большие горячие ладони альфы удерживают его крепко и надёжно, не позволяя дёрнуться сильнее, пока губы снова скользят по телу, чуть прихватывают, дразнят. Джин понимает, что Чан всё ещё сдерживается. Даже сейчас. Господи…       От новой мысли внутри становится нестерпимо горячо. Если бы Чан сейчас действительно укусил его… Хёнджин бы не отстранился, не воспротивился, даже не попытался бы. Наоборот. Потому он сам тянется ближе, бессознательно предлагая ещё больше доверия, больше своего тела, больше себя.       Чан резко отстраняется, и что-то на секунду в его лице становится диким.       — Ты меня совсем не боишься, да?       Хёнджин только моргает и медленно качает головой.       Нет. Ни капли. Он должен бы, наверное, хотя бы немного, ведь альфа над ним слишком сильный и слишком возбуждённый, но нет. Чана он не боится.       И, кажется, этот ответ убивает Бана. Одну долгую минуту он смотрит на Хвана так, будто всё-таки даёт последний шанс передумать. Так, будто Хёнджин одновременно оказывается для него чем-то самым чудесным, самым желанным и самым опасным, что только случалось в его жизни.       Но тот лишь дышит всё чаще, улыбается ему совершенно разнеженно, лёжа перед ним открытый до невозможности, разморённый течкой, ласками и феромонами альфы. Его бёдра всё ещё мелко дрожат, и Чан слишком хорошо чувствует, насколько омега под ним снова мокрый и жаждущий. Только для него одного.       Чан старательно, мучительно сдержанно выдыхает, а потом снова наклоняется ближе и касается губами набухшего соска. Мажет по нему мягко и влажно языком, не удержав собственного тихого рыка довольства, позволяет глазам закатиться и вместе с тем прикусывает на этот раз по-настоящему, ощутимо и остро. Не до крови, конечно, но достаточно сильно, чтобы Хёнджина пробило судорогой по всему телу, чтобы спина резко выгнулась над матрасом, чтобы услышать его громкий, ныне совершенно бесстыдный стон.       Омега рывком выталкивает весь воздух из лёгких. По коже словно проходит электрический разряд от груди к животу, ниже, глубже, туда, где всё тут же сжимается горячим, неподконтрольным спазмом, и он жмурится, цепляясь пальцами сначала за простыни, а потом за затылок альфы.       Вместо испуга внутри вспыхивает только новое, прежде неведомое ему удовольствие.       Боже. Боже, боже…       Ощущение настолько яркое, что у него на секунду поджимаются даже пальцы ног. Чан сразу же отпускает его, но, видимо, уже поздно, потому что Хёнджин смотрит на него абсолютно шальным взглядом и сам тянет его голову к себе ближе, выпрашивая ещё.       Ему мало, катастрофически мало. Глупенький альфа совершил непростительную ошибку, остановившись именно тогда, когда внутри стало так невыносимо хорошо.       — Джинни… — хрипло выдыхает Бан, очертив свой острый клык кончиком языка. — Ты меня однажды точно сведёшь с ума.       Он оставляет несколько влажных поцелуев на солнечном сплетении Хвана, поднимаясь обратно вверх, и нависает над ним, тяжело дыша и всё ещё пытаясь сохранить остатки самообладания хотя бы у одного из них. Получается всё хуже, почти бессмысленно, если честно, особенно когда он понимает, что омега уже абсолютно не способен лежать спокойно. Его внутренний зверь после укуса окончательно срывается с цепи, и все мысли сводятся теперь только к одному.       Хёнджин сам тянется рукой вниз, к члену альфы, отбрасывает в сторону мешающее полотенце и ногами сильнее обвивает бёдра Чана. Уже не просто удерживает и не позволяет отстраниться даже на сантиметр, а буквально с усилием вжимает в себя. Влажная простыня сминается под телом омеги, которое движется бессознательно, выискивая нужный угол, ведомое уже не разумом, а чистыми инстинктами.       Чан резко втягивает воздух носом. Джин слышит это и пьяно улыбается. Его дрожащие от возбуждения пальцы смыкаются вокруг венистого ствола слабо, почти невесомо, но даже этого хватает, чтобы у альфы заметно напряглась челюсть. Он горячий, тяжёлый, настолько неприлично твёрдый в его ладони, такой большой, что у омеги от одного ощущения снова мутнеет перед глазами.       Пальцы скользят неловко, слишком жадно, без всякой техники, одними плавными покачиваниями запястья, но Чан реагирует так, будто ему и этого уже чересчур много.       Взгляд безотрывно следит за лицом альфы, за каждой проскочившей эмоцией, за каждым проблеском в омуте чёрных глаз. За тем, как Бан пытается не закрыть их, пытается смотреть на него в ответ, оставаться здесь, удерживать самоконтроль.       Приоткрытые, распухшие после поцелуев губы Хвана ловят чужой сбитый выдох, и тут же тянутся в довольной, торжествующей улыбке.       Этот альфа так напряжён.       Джин заполошно дышит от одного лишь осознания, что всё это сейчас из-за него. Только из-за него. Он отчаянно и нетерпеливо тянется поскорее пристроиться так, чтобы можно было наконец ощутить этот невероятный толстый член внутри. Это то, что ему действительно было нужно с самого начала.       Но Чан мгновенно перехватывает его руку и укладывает обратно на постель, удерживая в своей.       — Джинни… — предупреждение звучит совсем несерьёзно.       Слишком поздно. Омежьи инстинкты больше не видят никаких преград на пути к своей цели. Хёнджин уже не думает ни о том, как выглядит и что именно делает, ни о том, насколько бесстыдно цепляется сейчас за этого мужчину, которого ещё прошлым утром видел только возле кофемашины в офисе. Сейчас для него существует только Чан — альфа, который так сильно нужен его омеге внутри.       — Ты обещал… — выдыхает Джин плаксиво, хмуря брови.       Собственный голос кажется незнакомым, звучащим словно из-под толщи воды. Такой мягкий, уже сорванный, совсем течный, без прежней остроты и попытки спровоцировать.       Чан с трудом сглатывает.       Джин видит, как двигается его горло, как грудь поднимается на глубоком вдохе. Несколько секунд альфа молчит, словно собирает себя из обломков выдержки, а потом очень-очень тихо спрашивает:       — Ты будешь… послушным для меня?       Воздух между ними густеет. Это звучит почти неприлично. Нет, не почти. Слова пробираются прямиком под рёбра, и Хёнджин снова едва не задыхается. Но под этой простой фразой он всё равно слышит и другое.       Это последнее усилие, последняя попытка оставить Хвану выбор, несмотря на то, как именно всё это звучит. Джин чувствует и понимает это даже сквозь распаляющий туман течки.       Он медленно кивает, соглашаясь, потому что действительно хочет слушаться, хочет настолько сильно, что это его пугает. Сейчас он готов сделать для Чана что угодно, что бы тот ни попросил, готов позволить ему абсолютно всё.       Во взгляде Хёнджина больше не остаётся ни привычной отстранённости, ни смущённой настороженности, только болезненная потребность отдаться полностью и что-то ещё новое, непонятное даже самому омеге. Что-то слишком открытое и беззащитное, плещущееся глубоко на дне расширенных зрачков.       Джин буквально тонет в этом странном мареве давно забытых эмоций, весь тянется навстречу, выгибается, жмётся к Чану то щекой, то лбом, урчит от каждого прикосновения и ни на миг не ослабляет объятий. Он трётся носом о чужой и шёпотом выдыхает прямо в губы, ровно в тот миг, когда член альфы снова скользит по нему слишком близко ко входу:       — Буду… только… для тебя…       После этих слов у Чана так опасно сбивается дыхание, будто омега произнёс не что-то безрассудное и бессвязное, а, как минимум, выдал признание, способное перевернуть внутри всё то, что Бан так долго и тщательно держал в секрете.       В этот момент Джин вдруг понимает одну страшно простую вещь. Вот как это должно происходить всегда. Не быстро и не жадно, не так, будто омегу просто используют до тех пор, пока его тело остаётся горячим, податливым и удобным. Не так, будто течка превращает его в бездушную вещь, о желаниях и чувствах которой никто даже не пытается задуматься. Не так, будто достаточно дать телу разрядку, а всё, что происходит с ним внутри, уже не имеет значения.       А вот так, когда держат крепко, но бережно, когда следят за каждой реакцией. Когда целуют в висок, потому что слишком сильно дрожишь. Когда шепчут «дыши» в тот миг, когда забываешь, как это вообще делается. Когда не торопятся войти до конца только потому, что могут, только потому, что ты уже влажный, готовый и сам тянешься ближе.       Неожиданно начинает щипать глаза, а в груди становится тесно, словно там что-то медленно оживает после нескольких лет оцепенения. Что-то маленькое, испуганное, слишком долго сидевшее в темноте.       Джин всхлипывает уже громче, на грани плача, и Чан сразу реагирует. Его ладонь успокаивающе скользит вверх по боку, по груди, по плечу, а затем пальцы мягко зарываются в длинные волосы Хвана на затылке.       — Хороший… — выдыхает он ему в щёку, нежно касаясь кожи губами. — Прости… Я больше не буду медлить. Прости.       Джина прошибает. Что-то глубоко внутри него совершенно по-омежьи ломается, и крошечный зверёк теперь рыдает навзрыд от этой ласки, от этих слов.       Внешне он всё ещё пытается держаться. Пытается сглотнуть, сдержать дрожь губ, не расплакаться окончательно, потому что не хочет пугать Чана своей чрезмерной реакцией, своей отчаянной привязанностью, которая, кажется, рождается прямо сейчас у него под сердцем.       Хотя, возможно, дело даже не в течке.       Возможно, это просто его природа, такова его натура — цепляться за того единственного, рядом с кем наконец становится безопасно настолько, что можно перестать бороться и не играть в сильного.       Всхлип обрывается рваным выдохом и тихим, сдавленным стоном. Руки Чана смыкаются вокруг Джина, по-прежнему удерживая, когда он медленно, предельно осторожно проникает в него буквально на треть. Только настолько, чтобы тело омеги успело принять его, привыкнуть, не испугаться собственной открытости.       Полнота растягивается внутри тяжёлым, горячим давлением, и омега замирает всего на долю секунды, прежде чем по его щекам прокатывается жар пуще прежнего. Ресницы быстро мокнут, и, когда он приоткрывает глаза, полумрак спальни искажается от подступивших слёз.       Даже сейчас Чан двигается так степенно, будто всё ещё боится сделать ему больно, несмотря на то, как охотно и доверчиво тело Хвана принимает его, как дрожит под его руками, как льнёт ближе. Он не пользуется этой податливостью, не принимает её как данность. Только гладит волосы, целует мокрую щёку, шепчет что-то, пока медленно заполняет собой всё плотнее.       Омежья чувствительность. Почему именно сейчас…       Хёнджин с усилием жмурится и сильнее цепляется пальцами за широкую спину Чана, чувствуя под ладонями напряжённые мышцы и горячую кожу. Ему хочется спрятаться в нём полностью, раствориться, исчезнуть.       — Джинни?       Чан произносит совсем тихо, но в одном только звучании этого столько неподдельного беспокойства, что внутри у омеги окончательно всё рушится. Становится совсем невыносимо, но он только быстро мотает головой и сильнее обнимает альфу руками и ногами, пряча лицо у него на шее.       Нет. Нет, всё хорошо.       Даже слишком.       Чан замирает всего на мгновение и осторожно целует его куда-то в голову, медленно выдыхая в мокрые пряди.       — Скажи, если нужно остановиться, — напоминает он хрипло.       Джин не может. Не хочет.       Чан постепенно перестаёт быть тем спокойным, безупречно собранным мужчиной, который всегда выглядел так, будто контролирует даже собственное дыхание. Осторожность никуда не исчезает, наоборот, именно она теперь делает всё происходящее ещё более значимым для Хёнджина, но теперь под этой заботой всё отчётливее проступает нечто гораздо более древнее, глубинное, почти звериное.       Хвану это нравится до невозможной дрожи под кожей.       Он чувствует перемены в том, как меняются прикосновения и движения Чана. В том, как ладони начинают сжимать его бёдра чуть крепче, уже не только придерживая, но и жадно притягивая ближе, словно альфа не потерпит даже этого мизерного расстояния между их телами. Как всё чаще он утыкается носом в волосы Джина, глубоко вдыхая его запах так, будто не может насытиться им. Как короткие низкие звуки всё чаще непроизвольно срываются с его губ, слишком хриплые, слишком честные.       Темп нарастает, но вместе с этим становится всё менее размеренным, всё более рваным. Простыни сминаются под ними, мокрые и тёплые, воздух в комнате становится густым, влажным от дыхания и смешавшихся феромонов, и кондиционер с этим уже давно не справляется.       Хёнджин задыхается от этой долгожданной близости. Всё ощущается слишком ярко после месяцев одиночества: то, как влажно соприкасаются и трутся их тела, как непрерывно член альфы скользит в нём, как из-за обилия смазки между ног неприлично откровенно хлюпает при каждом толчке. Хвану от этого хочется одновременно сгореть от смущения и стонать только громче.       Чан наполняет его настолько хорошо… Медленно растягивает под себя, глубоко и неминуемо, будто тело омеги действительно создано для того, чтобы принимать именно его, именно так. От этого натяжения внутри всё приятно ноет. Джин не хочет, чтобы это когда-либо заканчивалось.       Поцелуи давно перестают быть аккуратными, становятся беспорядочными, смазанными, отчаянными. Губы слишком мокрые от слюны, но Хёнджин всё равно снова и снова тянется к Чану, будто не способен остановиться. Он вновь и вновь скользит языком по чужому, посасывает его, дразнит кончиком, ловит чужие выдохи ртом так жадно, словно без этого просто задохнётся, ровно с тем, как Бан ловит каждый его стон и забирает себе.       Воздуха катастрофически не хватает, грудь горит огнём, но перестать целовать друг друга кажется сейчас чем-то невозможным. Любое отстранение, даже самое короткое, ощущается жестоким, но с каждым поцелуем Джин всё чётче понимает, насколько сильно альфу накрывает.       Это слышно в том, как Чан утробно рычит, когда омега особенно явно выгибается под ним, подмахивая навстречу. В том, как наконец опускается на него сверху полностью, большим телом накрывая так, словно хочет спрятать от целого мира. В том, как стремительно крепнет и набухает ближе к основанию члена обещанный узел, пока лишь только интенсивнее притирая нежные стенки внутри, но уже заставляя Хёнджина дрожать от одного этого ощущения.       Каждый раз, когда Чан входит глубже, узел задевает его всё явственнее, растягивает шире, тянет на грани боли, и омега под ним теряет рассудок от ожидания того момента, когда альфа уже не сможет выйти.       И, Господи…       Джин чувствует абсолютно всё. То, как подкрадывается к нему очередной оргазм без единого прикосновения к собственному возбуждению, как Чан начинает ускоряться уже не так осторожно, как иногда особенно хлёстко врезается в него. Как проникает настолько глубоко, что омега начинает всерьёз бояться, будто это может быть видно невооруженным глазом со стороны — как выпирает внизу его живот.       Мысль об этом добивает. Хёнджин всхлипывает громче, запрокидывая голову, и Чан тут же наклоняется к его шее, прижимаясь губами к влажной коже под челюстью.       — Чувствуешь? — спрашивает он хрипло, почти рыча, из-за чего Джин вздрагивает всем телом. — Как глубоко я в тебе…       Хван не может ответить, только судорожно кивает, сжимаясь вокруг него так резко, что альфа вновь сбивается с ритма и выдыхает сквозь зубы.       Протяжный стон срывается с его губ, но сразу этот звук ломается, переходя в хриплый, едва различимый вопрос, в котором неожиданно оказывается слишком много напряжения для того, кто выглядит сейчас настолько потерянным в накатившем удовольствии:       — Ты… позволишь мне?..       Боже. Да. Тысячу раз да.       Хёнджин содрогается сильнее в его руках, вдавливает пальцы в его лопатки, короткими ногтями жадно царапая безупречную кожу, оставляя за собой тонкие красные полосы. Чан тут же прижимает его к себе обеими руками, фиксируя почти намертво.       Толчки понемногу замедляются, и каждое движение теперь ощущается мучительно тягучим, словно Чан пытается растянуть этот момент как можно дольше. Пока наконец не замирает совсем, тяжело дыша Хвану в шею.       — Джинни… Скажи. Скажи это вслух.       На одно короткое мгновение омеге кажется, что мира за пределами спальни и вовсе никогда не было.       Нет города за окнами, нет их офиса, нет никакого приложения. Нет прошлых отношений и пустых обещаний. Есть только Чан над ним, внутри него, вокруг него, и это требование произнести желание вслух, чтобы оно стало настоящим.       — Да, — выдыхает Хёнджин беззвучно, с трудом находя силы. — Да, альфа, пожалуйста…       Его начинает трясти так сильно, что он уже перестаёт отделять собственное тело от чужого. Он чувствует только жар глубоко внутри, пульсацию сокращающихся мышц и это ослепительное наслаждение, прокатывающееся по нервам тяжёлыми волнами вместе с бесконечно долгим оргазмом.       Джин вскрикивает, потом всхлипывает, потом уже вовсе не понимает, какие звуки вырываются из него, потому что Чан держит его крепко, и всё равно этого мало.       Крупный узел связывает их теперь на долгие часы, не позволяя отстраниться, не позволяя ни одной капле упасть зря, и омега буквально чувствует, как альфа горячо кончает глубоко в нём с низким сорванным рыком, и от этого его собственное удовольствие словно вспыхивает заново, ещё сильнее, ещё глубже, до дрожи в пальцах, до слёз на висках, до полного исчезновения мыслей.       Его повязали. Чан… правда сделал это.       Джин пытается поймать губами хотя бы один полноценный вдох, прерывисто стонет осипшим голосом и едва понимает, где вообще находится, пока его бёдра продолжают неконтролируемо дрожать и подёргиваться, а по напряжённому животу соскальзывают перламутровые капли его же семени.       Всё вокруг расплывается, теряет форму, распадается на отдельные ощущения, среди которых ярче всего одно — такая невозможная наполненность, что кажется, он просто не сможет этого вынести.       Альфа рядом. На нём. В нём. Везде.       Течный омега внутри довольно урчит от этого осознания, окончательно разбитый, но счастливый.       Да, вот так.       Оставь всё так навсегда.       Держи и никогда не отпускай.       Хёнджин неосознанно, сонно водит ладонями по горячим плечам и спине Чана, чувствуя под пальцами взбугрившиеся мышцы, влажную кожу и ту дрожь, которую альфа тоже больше не в силах заглушить. Бан в ответ глухо, хрипло стонет ему в ухо, и от этого звука по телу Хвана снова и снова прокатывается волна мурашек.       Он никогда прежде не чувствовал себя настолько… защищённым, настолько нужным и желанным.       На душе становится удивительно мягко и спокойно, словно все тревоги внезапно перестают иметь значение. Не существует больше дедлайнов, бесконечной усталости и вынужденной необходимости быть взрослым независимым человеком, который справляется со всем самостоятельно и никого к себе не подпускает близко.       Сейчас ему нужен только Чан.       Хёнджин даже не замечает, когда проваливается в сон. Это происходит резко, как всегда бывает в течку после особенно сильной волны удовольствия. Сознание просто выключается на полуслове, на полувдохе, на едва оформленной мысли о том, что надо бы сказать хоть что-нибудь, пока ещё можно.       Спасибо. Не уходи. Ты хороший. Мне с тобой спокойно.       Всё это мелькает где-то на периферии, но ни одно слово не успевает добраться до губ. Тело окончательно сдаётся, перегретое и вымотанное, удобно устроившись в руках подходящего человека.       Последним, что он успевает запомнить, становится тёплая ладонь, медленно поглаживающая его по бедру, и низкий, почти неслышный выдох у самого виска.       — Спи, малыш.       А потом всё растворяется в умиротворяющей темноте.

***

      Хёнджин спит рядом практически неподвижно, только иногда его ресницы едва заметно подрагивают, а между бровей пролегает тонкая складка, словно даже во сне омега продолжает переживать отголоски течки. В такие моменты он бессознательно жмётся ближе к чужой подушке, утыкается в неё лицом и затихает снова, когда находит остатки тепла альфы.       Сам Чан лежит на боку, опираясь локтем о матрас, и уже очень долго просто смотрит на него. Спать не хочется совсем. Организм всё ещё тяжело гудит после сцепки, под кожей медленно перекатывается неуёмное возбуждение, тесно перемешанное с глубоким неподдельным удовлетворением.       Воздух спальни густой, пропитанный запахами настолько сильно, что Чан почти перестаёт различать границу, где заканчивается течный омежный и начинается его собственный. Ему эгоистично не хочется даже на пару минут открывать окно, чтобы проветрить комнату. Мысль о том, чтобы разрушить этот маленький мир, что они создали, кажется кощунственной.       Однако, ему всё-таки приходится поменять вымокшие простыни. Чан осторожно, стараясь не разбудить Хёнджина, перекатывает его сначала на один край кровати, потом обратно, придерживая ладонью за талию. Тот недовольно хмурится во сне, что-то тихо мыча себе под нос.       Поднимать его и нести в ванную Бан тоже не решается. Хван выглядит слишком вымотанным, поэтому он ограничивается влажными салфетками, чтобы хотя бы немного привести в порядок их обоих.       В первые два дня цикла омеги спят совсем мало, короткими промежутками дремоты, и Чан знает это слишком хорошо, потому, закончив, возвращается в кровать и ложится рядом снова. Он решает просто дождаться, когда Джинни проснётся сам, и именно в этот момент опасные мысли начинают одолевать его одна за другой.       Чёрт возьми.       Всё происходящее вдруг кажется слишком… личным и интимным. Случившееся между ними всё меньше походит на то, что Чан обещал себе в самом начале.       Помочь Хван Хёнджину пережить течку. Не более. Теперь это звучит абсурдно.       Всё же нельзя было оставаться. Нельзя было перебирать пальцами влажные пряди чужих волос. Нельзя было невесомо целовать губы спящего омеги. Уж точно нельзя было позволять себе думать, что его запах ощущается таким правильным.       Чан медленно трёт пальцами веки и всё же тянется за своим телефоном на тумбочке, сам толком не понимая, зачем вообще это делает. Зарядка держится на оставшихся десяти процентах, но этого хватает, чтобы машинально проверить уведомления соцсетей.       Он лениво листает пальцем ленту, пока взгляд неожиданно не цепляется за знакомое лицо. Ли Феликс из HR-отдела всегда публикует какую-то хаотичную бессмыслицу, но в этот раз в подборке фотографий Хёнджин отмечен сразу на нескольких. В офисе давно поговаривают, что они дружат и часто видятся вне работы. Омежий досуг, и всё такое… Чан никогда особо не вникал, точнее, старался не прислушиваться.       Потому что, если быть честным с самим собой, Хёнджина он заметил давно. Ещё на общих созвонах в период удалёнки, когда омега сидел перед камерой в огромных свитерах с растрёпанными после сна волосами, периодически подпирая щёку ладонью и рассеянно покусывая кончик пластиковой ручки. Или на общих встречах в переговорках, когда Хван, не замечая ничего вокруг, сосредоточенно хмурился над ноутбуком, а потом вдруг начинал смеяться так неожиданно ярко, что у Чана на секунду сбивалась мысль посреди разговора.       Он никогда не позволял себе задерживать взгляд надолго, не думал об этом всерьёз, не воспринимал собственный интерес, как что-то важное, потому что Хёнджин его даже в круг «знакомых» не пускал. Иногда только вежливо кивал в коридоре, иногда немного спорил с ним на синках, иногда писал короткие рабочие имейлы без единого лишнего слова. И всё. Поэтому сейчас происходящее ощущается чем-то нереальным.       Чан продолжает смотреть фотографии и медлит всего секунду, прежде чем всё же нажимает на профиль Хвана. Экран загружается слишком быстро, и на мгновение Бан замирает от неприятного осознания, что всё это уже начинает напоминать сталкерство. Но внутренний зверь только решительно поднимает голову и смотрит в экран с откровенной заинтересованностью.       Чан листает фотографии неторопливо. Вот Хёнджин возле какой-то абстрактной скульптуры в огромном белом зале галереи. Вот в идеально сидящем костюме и очках в тонкой оправе на корпоративном мероприятии. Вот пикник в парке, он сидит на цветастом пледе среди друзей и смеётся, запрокинув голову назад. А вот небрежное селфи в зеркале, на котором он явно распалён алкоголем, с чуть потёкшим макияжем и просто совершенно невозможной улыбкой.       Красивый.       Твою мать.       Даже слишком.       Чан сразу начинает искать нечто другое, сам не замечая этого. Чужие руки, намёки присутствия, следы отношений, хоть что-нибудь, что подтвердило бы очевидное. Что угодно, потому что такой омега… Он не может быть один, это просто невозможно.       Но фотографий нет, ни одной, даже в «актуальном», словно старательно и предельно внимательно вычистили все улики. Ни случайно попавшей в кадр ладони на талии, ни размытых силуэтов в отражениях, ни комментариев с сердечками и слишком личными шутками, от которых обычно всё сразу становится понятно. Ничего. Из-за этого внутри у Чана вдруг появляется какое-то совершенно иррациональное ликование. Он резко блокирует телефон и откладывает его в сторону.       Дьявол. Вот это уже плохо. Очень плохо.       Облегчение, которое он сейчас испытывает, не имеет ничего общего с нормальной реакцией человека, который всего несколько часов назад «просто помогал коллеге». Чан медленно выдыхает через нос и вновь переводит взгляд на Хёнджина рядом.       Тот тихо сопит во сне, хмурится и начинает ворочаться. Одеяло сползает ниже, открывая нежную кожу ягодиц, на которых уже проступают красноватые следы рук. Его, Чана, конечно. Он реагирует раньше, чем успевает подумать об этом, и тут же обратно укрывает омегу, будто от этого действительно зависит что-то важное.       Хёнджин, однако, не успокаивается, придвигается ближе и, так и не проснувшись, вдруг утыкается носом Чану куда-то в грудь, прячась там так доверчиво, словно это самое естественное место для него на всём свете. Тёплая ладонь касается бока альфы, рука проскальзывает дальше, и уже через секунду омега обнимает его. Дыхание неожиданно становится заметно ровнее, зато у Бана, наоборот, сбивается. Тогда он понимает, что пропал окончательно и бесповоротно.       Когда сознание начинает возвращаться, первое, что чувствует Хёнджин, это жар. Но не то лихорадочное, изматывающее пламя течки, от которого ещё вчера хотелось выть, а чужое тело рядом, большое и горячее, прижатое к его спине так тесно, словно за время сна между ними не должно было остаться ни сантиметра пространства.       Джин медленно моргает, не открывая глаза до конца. Мысли пробиваются лениво и тяжело, словно сквозь вязкий янтарный мёд, и голова от этого приятно гудит, как после парочки бокалов вина.       Сцепка уже спала, омега понимает это сразу, стоит только чуть шевельнуться. Тело сначала кажется ватным и расслабленным до самых кончиков пальцев, почти разлитым по матрасу, но тут же отзывается ломотой, растекающейся от поясницы вниз. Между ног влажно, и когда он осторожно сдвигается, его природная смазка вместе со спермой альфы медленно соскальзывает по внутренней стороне бедра.       Хёнджин довольно жмурится. Это ощущение неожиданно кажется ему ужасно приятным, потому он едва заметно ёрзает ещё раз, устраиваясь удобнее в чужих руках, пока затылка не касается хрипловатый шёпот.       — Ты в порядке?       Голос Чана звучит ещё ниже и тише обычного. Джин, слыша его, сам не понимает, почему вдруг совсем немного, по-детски шкодливо улыбается. Так, будто его только что поймали за чем-то непристойным, а он даже не собирается по-настоящему раскаиваться.       — Относительно, — бормочет он, едва ворочая языком.       Альфа коротко выдыхает ему в волосы что-то похожее на смешок. Именно в этот момент Хёнджин снова подаётся бёдрами назад чуть сильнее, слишком отчётливо ощущая последствия их близости, и его пробивает новая волна чувствительности, от которой он совершенно бесстыдно мурлычет себе под нос.       Чан понимает причину мгновенно. Конечно понимает. Его окрепший член оказывается удобно зажат между ними, горячий и тяжёлый возле ягодиц омеги, и тот сразу же начинает легонько притираться ближе. Так лениво и сонно, с той мягкой утренней жадностью, которая не требует немедленно, но очень ясно напоминает, что течка никуда не ушла.       Широкая ладонь ложится Хёнджину на тазобедренную косточку, слегка придерживая, но не останавливая, и его внутренний омега от этого жеста тут же сворачивается в клубок, наконец переставая тревожно метаться. Чан тычется носом ему в шею, глубоко вдыхая запах кожи.       — Ты невероятно ненасытный, — шепчет он, касаясь губами линии изгиба. — Кто бы мог подумать…       Джин только сильнее прячет лицо в подушке, скрывая расползающуюся улыбку.       Может быть. Но сейчас, нежась в сильных руках этого альфы, слушая его тяжёлое дыхание и чувствуя, как тот всё ещё не хочет отпускать его даже после того, как получил своё, Хёнджин впервые за очень долгое время не воспринимает это как проблему, с которой нужно справиться до конца цикла.       Он не знает, сколько ещё они лежат так, переплетённые друг с другом. Может, несколько секунд, а может, полчаса. Время давно потеряло привычные очертания, превратилось во что-то эфемерное и бессмысленное.       За окном ещё темно, утро второго дня пока не успело полноценно вступить в свои права. Просыпающийся город глухо шумит где-то внизу, но здесь, под прохладным одеялом и в тёплых объятиях, весь внешний мир кажется бесконечно далёким.       — Ты всегда такой… — Хёнджин запинается, тщательно подбирая слова. — Чуткий?       Чан выдыхает ему в затылок, почти касаясь кончиком носа, от чего по коже тут же пробегает новая россыпь мурашек.       — В каком смысле?       — Проверяешь, в порядке ли я… — омега сонно хмыкает и слегка ведёт плечом. — Не обезвожен ли, жив ли вообще.       Альфа молчит несколько секунд, будто вопрос кажется ему странным.       — А как иначе? — спокойно отвечает он.       В тоне не проскальзывает ни капли показной бравады, ни попытки выглядеть лучше или «правильнее», чем он на самом деле есть. Чан говорит так, словно для него подобное поведение так же естественно, как дышать, а мысль о том, чтобы оставить омегу одного посреди течки без элементарного внимания, даже не приходила ему в голову.       От услышанного у Хёнджина внутри снова что-то мягко ворошится. Он чуть поворачивает голову, собираясь спросить что-то ещё, но не успевает, потому что течка резко возвращается снова, гораздо быстрее, чем он того ожидает.       Тело вспоминает, в каком состоянии находилось до короткой передышки, и безжалостно, без всяких предупреждений утягивает его обратно в этот густой туман. Лихорадка стремительно расползается под кожей, прокатываясь по позвоночнику и оседая в пояснице, и мысли вновь начинают путаться.       Хёнджин шумно втягивает воздух носом.       — Чан… — выдыхает беспомощно, и в одном этом слове уже нет той краткой ясности, что была секунду назад.       Альфа не спрашивает ничего лишнего, не пытается добиться внятных объяснений, только крепче прижимает омегу к себе и тихо шепчет куда-то в волосы:       — Я здесь. Всё хорошо.       Но этого, к сожалению, уже мало. Природа снова берёт своё.       Хёнджин беспокойно ёрзает, сам не замечая, как всё сильнее выгибается в спине. Дыхание становится рваным и частым, когда он подтягивает одну ногу выше, сгибая её в колене.       — Ещё… — просит сбивчиво, бессознательно.       Пальцы цепляются за простыню, за наволочку, за ладонь Чана, словно ему жизненно необходимо держаться хоть за что-то, пока тело снова предаёт его. Джин пятится назад, притирается интуитивно и всхлипывает, когда новая волна жара окончательно накрывает его.       — Пожалуйста… Хочу… — голос ломается, становится совсем хрупким. — Хочу тебя… ещё…       У Чана сбивается пульс от того, насколько доверчиво Хёнджин льнёт к нему, насколько откровенно нуждается сейчас именно в нём. А потом между бессвязными просьбами внезапно проскальзывает что-то совсем инстинктивное, рождённое уже не разумом.       — Хочу… щенков…       Слова вырываются наружу вместе с горячим дыханием, и у альфы буквально на секунду воздух застревает в груди.       Омега, кажется, и сам не понимает до конца, что именно только что произнёс. Он только дрожит, тянется ближе, разгорячённый и слишком потерянный в новом витке течки, чтобы отделить свои настоящие мысли от древнего, животного зова.       Но Чану от этого уже никуда не деться, потому что он услышал, потому что его зверь внутри тоже это уловил.       Он реагирует сразу, не позволяя себе думать лишнего, потому что это очень опасно. Его ладонь поднимается к голове Хёнджина и осторожно поглаживает по волосам, убирая их со лба, пока вторая рука крепко обнимает поперёк талии, не позволяя беспокойно метаться по постели.       — Джинни… маленький мой.       Голос у Чана тихий, мягкий, нежный, несмотря на то, как сложно ему это даётся. Он оставляет несколько неторопливых поцелуев на шее омеги, поднимаясь выше, а затем невесомо касается губами уха.       — Ты на таблетках, помнишь? — напоминает спокойно.       Он не одёргивает Хёнджина, не пытается заставить чувствовать себя нелепым за то, что вырвалось в бреду, просто осторожно и очень бережно возвращает обратно в реальность, удерживая рядом с собой, чтобы даже эта неприятная правда не ударила слишком больно.       Омега на секунду замирает в его руках, растерянно моргая, и действительно пытается вспомнить.       Таблетки. Да.       Маленькая белая капсула, давно превратившаяся в привычный ритуал. Где-то на кухне лежит начатая упаковка, скорее всего рядом с витаминами и чеком из аптеки. Он обычно пьёт их утром, пока собирается на работу, и должен будет принять ещё одну или даже две после всего, когда его хоть немного отпустит.       Сознание ненадолго проясняется ровно настолько, чтобы окончательно понять смысл слов альфы. У них просто не получится. Даже если…       Хёнджин невидящим взглядом смотрит куда-то в сторону плотно задёрнутых штор, за которыми всё ещё существует тысяча правил этого мира, что рано или поздно снова ворвутся в эту спальню. Знание оседает внутри неприятным, тяжёлым осадком, и почему-то становится даже тоскливо.       — А… — выдыхает он тихо.       Этот короткий сбой неожиданно бьёт по нему сильнее, чем должен был. Какая-то совершенно течная, наивная часть него уже успевает представить что-то гораздо большее, чем просто несколько ночей вместе: альфу рядом, его метку на шее, уютное гнездо, и что-то настолько глубоко омежье, чему Джин даже название подобрать не может.       Глупо. Очень глупо.       Щёки Хёнджина всё ещё горят после сна и жара, но теперь к этому примешивается ещё и стыд за собственные странные мысли. Он хмурится едва заметно и отворачивает лицо в подушку в надежде спрятаться. За спиной Чан тяжело вздыхает, похоже, понимая всё слишком хорошо.       Несколько секунд в спальне слышно только ровное гудение кондиционера. Альфа молчит так долго, что омега уже начинает жалеть о сказанном и думает неловко извиниться, буркнуть что-нибудь резкое, сделать вид, что ничего особенного не имел в виду.       Но потом широкая ладонь медленно скользит под его колено, спокойно приподнимая ногу и устраивая удобнее для себя, меняя их положение так естественно, будто изначально планировал ответить не словами, а делом.       Чан легонько толкается бёдрами в него, пока не вставляя внутрь, но позволяя прочувствовать своё тепло, своё присутствие, своё желание дать Джину то, что тот так отчаянно просит. Не невозможное прямо сейчас, не сладкую ложь во благо, а самого себя, своё тело, свою поддержку.       Хван резко выдыхает от необъяснимого облегчения.       Да. Пожалуйста…       Он открывается навстречу движению, не сопротивляясь, и с губ тут же срывается тихое, почти смущённое мычание, когда крупная головка давит на слишком чувствительные после сцепки мышцы.       Тело, ещё размягчённое после узла, принимает легче, чем прежде, но от этого не становится менее остро. Наоборот. Кажется, каждая мышца узнаёт, откликается испуганно и жадно одновременно, сжимается вокруг горячей полноты, едва альфа начинает входить.       Чан проникает в глубину без сопротивления одним уверенным движением, от которого Джин забывает, как дышать.       — Я понял тебя, — хрипло хмыкает Бан, и в его тоне слышится какая-то странно-честная жадность.       Сама идея о том, что Хёнджин мог бы остаться с ним в таком ключе, вдруг основательно бьёт по альфе, слишком неожиданно для него самого. В то же самое время Хван вновь чувствует себя безмерно благодарным за то, что Чан действительно слышит его и понимает даже тогда, когда сам омега уже, кажется, не способен осмыслить собственные капризы.       Лишь первый толчок оказывается плавным и медленным. Уже второй заставляет всё тело Хёнджина неконтролируемо содрогнуться. Волна дрожи проходит по позвоночнику до самого затылка, собирается под кожей россыпью мелких искр, что фейерверком взрываются под прикрытыми веками.       Он едва успевает втянуть воздух, прежде чем третий толчок подбрасывает его чуть вперёд и вверх, заставляя простыни скомкаться под ним, а подушку сползти куда-то в сторону.       Чан сразу перехватывает его крепче, прижимая спиной к своей груди и не позволяя отстраниться. Горячее дыхание альфы обжигает шею, а потом в его голосе впервые проступает что-то по-настоящему тёмное, почти грязное. Откровенное удовольствие от того, насколько сильно омега сейчас принадлежит ему в этом моменте.       — Ты хочешь, чтобы я наполнил тебя?..       Хёнджина это просто уничтожает. Он громко стонет, выгибаясь сильнее, и сразу начинает быстро кивать, как заведённый, не в силах даже сформулировать ответ словами.       Да. Да, конечно. Боже, да. Разве это не очевидно… Разве можно спрашивать такое, когда его нуждающееся тело уже давно отвечает за него громче любых слов.       Смазки вновь выходит так много, что член свободно двигается в нём во всю длину, заполняя до упора. Каждый хлюпающий толчок звучит слишком откровенно, влажно и липко в полумраке спальни и резонирует от стен эхом.       — Да, Джинни? — продолжает Чан уже совсем низко, мурлычуще. — Ты ведь сможешь принять всё, что я тебе дам?       Господи.       — Д-да… Ммх…       Голос ломается сразу, потому что альфа выбирает именно этот момент, чтобы войти с той самой тягучей оттяжкой, от которой внутри всё расплавляется и сжимается разом.        — Какой хороший мальчик…       Блять!       Хёнджин только бессвязно скулит в подушку и продолжает отчаянно кивать, пока Чан вколачивается в него всё глубже, с полной амплитудой.       — Вот так?.. Да, детка?.. Так хорошо?       Ответ застревает где-то между сладким стоном и жалобным всхлипом, настолько неподдельно искренним, что у Чана из-за этого звука непроизвольно сбивается ритм.       Он тут же подмахивает вперёд ещё сильнее, ещё резче, стиснув зубы так, будто собственное тело внезапно перестаёт его слушаться, будто вся эта внимательность и мягкость держатся теперь только на честном слове.       Рокот в груди причиняет боль, он вибрирует где-то в горле и рвётся наружу с каждым новым толчком. Тела быстро становятся вновь скользкими от жара и пота, и приходится вдавливать пальцы в нежную гладкую кожу омеги всё ощутимее.       Все мышцы спины, бёдер и ног напрягаются до предела, начиная буквально гореть. Поза требует неподъемного усилия, особенно после ночи без нормального сна, но Чан едва замечает это, потому что возбуждение перекрывает собой всё остальное.       Волны наслаждения прокатываются по каждой клетке одна за другой, густые и захлёстывающие, и в какой-то момент Бану кажется, что он впервые за очень долгое время действительно получает то животное удовлетворение, которое искал в том чёртовом приложении, даже если тогда ещё не понимал, насколько жалкой была сама формулировка. Хотя насытиться Хёнджином всё равно невозможно.       Это ощущается запредельно. Словно Чан очень долго карабкался куда-то вверх, раздирая ладони и сбивая колени в кровь о камни, упрямо продолжая идти, даже когда сил уже не оставалось, и теперь наконец стоит перед чем-то настолько прекрасным, что от одного взгляда начинает кружиться голова.       Он не может отвести глаза, не может остановиться, не может поверить, что это вообще ему позволено. Омега в его руках ощущается настоящим раем.       Джинни не перестаёт жаться ближе к нему, будто расстояние между ними причиняет ему боль. Его длинные волосы липнут к взмокшей шее и щекам, ресницы дрожат, а раскрасневшиеся губы остаются приоткрытыми в непрерывной цепочке сбитых вдохов и сиплых, плаксивых стонов. Он цепляется ослабшими пальцами за Чана везде, где только дотягивается, и принимает его так хорошо, так правильно, сжимает внутри, выталкивает, подмахивает своей очаровательной сочащейся попкой. У Чана темнеет перед глазами из-за него.       Особенно сильно почву из-под ног выбивает очередная непрошенная мысль о чём-то большем. Не просто о сексе, не о нескольких днях в одной постели, а о том, как бы всё могло быть, если бы Хёнджин действительно просыпался рядом с ним каждое утро, если бы смотрел на него вот так же затуманенным взглядом, только уже не из-за течки.       — Дьявол… — хриплый выдох сам срывается с губ Чана. — Ты бы выглядел просто невероятно, если бы носил моего ребёнка…       Фраза растворяется в обжигающем дыхании где-то у ключицы омеги, и на одно короткое мгновение Джин просто вываливается за границы реальности.       Он яростно прикусывает нижнюю губу, жмурится до пятен под веками и глухо, бессвязно мычит, потому что что-то животное внутри него отзывается на эти слова слишком рьяно.       Чан только шумно сглатывает и продолжает, будто уже не способен остановиться, будто фраза вырвалась наружу и потянула за собой всё то, что он пытался удержать.       — У нас были бы самые красивые дети, Хёнджинни… — голос срывается на шёпот. — С твоими глазами… твоей улыбкой… Я бы обожал их, честное слово…       От этих слов внутри у Хвана что-то окончательно тает, не просто течка, не только тело. Что-то гораздо глубже и опаснее.       Он медленно, почти сонно пытается повернуть голову к Чану, потому что ему внезапно становится жизненно необходимо увидеть его лицо сейчас, поймать взгляд, убедиться, что всё это… действительно происходит с ним, а не с кем-то другим.       Но альфа сам наклоняется ближе и первым целует его, от чего у Хёнджина перед глазами всё в край расплывается. Остаются только эти губы, сбившееся дыхание обоих и это оглушительное чувство какой-то запредельной близости, от которого внутри всё дрожит и плавится одновременно.       Очередной оргазм незаметно подкрадывается всё ближе, нарастает всё больше, накрывает Джина с головой очень внезапно, без предупреждения, и оказывается практически сухим, выжатым предыдущими раундами. Он прокатывается по нервам бесконечно долгими, мучительно сладкими импульсами, заставляя беспомощно выгибаться.       Омеге даже не удаётся полноценно всхлипнуть из-за лёгкой боли, когда Чан с заметным усилием окончательно проталкивает в него набухший узел. Мир на секунду вспыхивает белым и пеленой застилает глаза. Хёнджин резко замирает в его руках, судорожно сжимая пальцами простыни, а потом мелко дрожит всем телом от сверхчувствительности. Ему кажется, что он чувствует биение своего сердца где-то под рёбрами и вместе с тем чужую пульсацию глубоко внутри, там, где их тела теперь сцеплены друг с другом.       Чан же жмурится так сильно, что под закрытыми веками расплываются масляные круги. Из груди вырывается утробный рык, громкий и несдержанный, а голова непроизвольно запрокидывается назад. Он не успевает догнать своё удовольствие фрикциями, не успевает даже толком осознать, что его уже сносит, но это перестаёт иметь какое-либо значение в ту же секунду, когда Хёнджин импульсивно сжимает его внутри.       Этого оказывается достаточно. Чана накрывает сокрушительно мощно, сперма туго выстреливает в глубину, волна за волной, яйца поджимаются до боли, и от столь ярких ощущений на пике он едва ли не забывает собственное имя.       Хуже всего то, что вместе с физическим наслаждением его беспощадно добивает то, насколько правильно всё это ощущается. А потом сквозь остаточный шум крови в голове он отрешённо замечает, как Джин начинает беспокойно ёрзать и хныкать. Чан возвращается к нему мгновенно, будто весь собственный срыв тут же отступает на второй план.       — Тише, тише… — он тянется ближе, устало целуя омегу в щёку, а потом в уголок губ. — Чувствительно, да? Прости… Сейчас станет легче.       Хёнджин почти сразу расслабляется, словно само звучание голоса Чана действует на него успокаивающе. Последние приглушённые волны мурашек ещё долго прокатываются по его телу, заставляя едва заметно вздрагивать снова и снова, пока остатки сил окончательно не растворяются в посторгазменной истоме.       Дыхание Хвана постепенно выравнивается, становится тише, а потом он вновь засыпает прямо на узле, столь доверчиво и легко, обвитый чужими руками.       Чан ещё несколько минут остаётся неподвижным, тяжело дыша ему в висок, пытаясь прийти в себя от того, насколько сильно его самого только что размотало всё произошедшее, а затем тоже медленно прикрывает глаза.       — Блять…       Сердце всё ещё колотится в груди с такой силой, что на миг становится даже не по себе. Он уже давно не подросток, чтобы терять голову от одного удачного совпадения феромонов, и уж точно не тот тип, который верит в красивые сказки после одной ночи. Но Хёнджин в его руках такой настоящий.       Чан осторожно укладывает его удобнее, насколько позволяет их ситуация, и подтягивает угол сползшего одеяла, прикрывая от прохладного воздуха кондиционера. После неторопливо, совершенно машинально ведёт ладонью по его боку, по мягкому изгибу талии и спускается ниже, пока не останавливается у живота.       Мышцы там немного напряжены от недавнего спазма, кожа горячая после пережитого, нежная и чувствительная, чуть влажная от испарины и пахнущая течкой, сексом и альфой. Внизу уже проступает лёгкая припухлость после двух сцепок почти подряд, и Чан находит это неприлично очаровательным. С каким-то тёмным, тихим восторгом, от которого становится неловко перед самим собой.       Он начинает поглаживать там бессознательно. Пальцы ласково скользят под ровное дыхание спящего Хёнджина без цели разбудить или снова разжечь. Чан сам не замечает, насколько долго это делает. А потом Хван вдруг в полудрёме накрывает его руку своей ослабшей ладонью.       Бан мгновенно замирает.       Чёрт возьми.       Он ехал сюда, собираясь просто помочь течному омеге пережить несколько тяжелых дней. Вот и всё. А теперь лежит в тёмной спальне в постели Хван Хёнджина из отдела маркетинга, которого только что вновь повязал, не в силах перестать гладить его живот и прислушиваться к каждому вдоху так, будто от этого зависит что-то важное.       Очень важное.       — Что ты со мной делаешь…       Джин во сне тихо, едва слышно мычит и чуть сильнее сжимает его ладонь. Чан закрывает глаза. Вот и всё. Катастрофа, кажется, уже произошла.