[HeatMatch]

      Дорога смазывается в череду бесконечных улиц мегаполиса, и Джин потом даже не может вспомнить половину пути. Кажется, кто-то резко перестроился спереди, и он смачно выругался, но всё это проходит мимо сознания, потому что в голове остаётся только одно.       Чан ждёт его.       Когда Хёнджин наконец паркуется, финальное движение возле бетонной колонны выходит чуть агрессивнее, чем следовало бы. Машина встаёт на своё место рывком, с коротким свистом тормозов и глухим откатом тишины под высоким потолком подземного паркинга. Омега глушит двигатель кнопкой, хватает ключи от квартиры, телефон с соседнего кресла и вылетает наружу, оглушительно хлопнув дверью.       Лифт снова поднимается мучительно долго, и это уже не просто раздражает, а практически сводит с ума.       Джин стоит внутри, смотрит на меняющиеся цифры этажей и чувствует собственное сердцебиение где-то в горле. Оно быстрое, неровное, почти глупое, словно он возвращается не домой к мужу, а в ту самую первую ночь, когда Хван ещё не знал, что человек за порогом однажды станет причиной половины его странных, иногда сомнительных, иногда совершенно безрассудных, но всё же удачных решений.       К четвёртому этажу он не выдерживает и начинает раздеваться прямо там. Шарф летит на сгиб локтя ещё до пятого, пальто расстёгивается следом, ткань тянет напряжённые плечи, пуговицы кардигана не поддаются, и Хёнджин нервно дёргает их дрожащими пальцами.       Ему ужасно жарко, но не от одежды даже, а изнутри.       Он проводит ладонью по волосам, убирая укороченные пряди с лица, и пытается хоть немного прийти в себя, но всё бесполезно. Перед глазами всё равно вспыхивают совершенно непристойные, слишком яркие и отчётливые картинки того, что его ждёт, и не благодаря фантазии даже, а из-за щекочущего, вибрирующего, волнительного ощущения где-то глубоко над копчиком.       Чан всегда звучно, с облегчением выдыхает, когда наконец жадно притягивает его обратно к себе после любой, даже самой короткой разлуки. А сейчас альфа, вероятно, ещё более голодный и нетерпеливый, чем прежде…       Ночью он хотя бы был сонный, спутанный, только-только провалившийся в первую волну, ещё способный мыслить и осознавать. Теперь же гон должен был набрать силу, разогнаться, распахнуться в нём во всю ширь и вытеснить всё лишнее, оставив только потребность.       Лифт наконец звенит, и створки медленно открываются. Хёнджин задевает их плечом, одним большим шагом выскакивает наружу и в два оказывается у двери. Ключи дрожат в пальцах, с первого раза в замок он не попадает, но со второго получается.       Последний щелчок звучит неожиданно громко, почти неприлично в пустом холле. Квартира же встречает его оглушающей тишиной.       После детского лепета, бесконечной дороги и собственного бешеного пульса эта резонирующая пустота кажется не спокойной, а странно натянутой, почти пугающей, от которой непроизвольно хочется задержать дыхание.       Но запах… Боже. Теперь, когда больше не нужно держать фокус внимания на чём угодно другом, он ощущается в десятки раз сильнее. Присутствие Чана больше не прячется за бытовыми мелочами.       Тёплое дерево, тлеющая глубина, соль горячего тела, что-то терпкое, знакомое до боли, до слабости в коленях, до предательского спазма внизу живота — всё это сразу приятной тяжестью ложится Хёнджину на грудь, проникает под кожу, просачивается в сердце и распускается там цветущим бутоном.       Дом пахнет Чаном. Чан пахнет домом.       Пальто оседает бесформенной кучей куда-то на пол прямо в прихожей. Один ботинок он стаскивает нормально, второй — уже прыгая на одной ноге, цепляясь рукой за стену и тихо шипя сквозь зубы, потому что выдержка позорно закончилась ещё на подъезде. Кардиган падает рядом, ключи звякают на тумбе, телефон отлетает на низкий пуф, и именно в этот момент омега замечает, что дверь спальни открыта нараспашку.       Внутри всё мгновенно обрывается.       — Чани?..       Осторожно, тихонько. Ответа нет.       Джин замирает на месте, растерянно держа в руке свой ремень от джинс, и несколько секунд просто смотрит в тёмный проём комнаты. С этого ракурса виден только угол кровати, смятые простыни, скомканное одеяло на полу, подушка, на которой остался отпечаток головы.       Пусто.       В ванной тоже не шумит вода и не горит свет. Не слышно ни шагов, ни хриплого дыхания. Из-за этого тревога поднимается болезненно резко, так быстро, что Хёнджин давится собственным вдохом.       В голову сразу лезет самое плохое, самое нелепое, самое обыденно-страшное: что Чан встал, когда не должен был, что пошёл куда-то в лихорадке, что мог поскользнуться, удариться, просто не удержаться на ногах.       Только тогда из кухни доносится глухой звук, такой, будто широкая ладонь тяжело опускается на столешницу.       Хёнджин срывается туда, уже заранее собираясь ругаться. Спокойно, конечно, предельно спокойно. Так, как умеют только омеги, горько наученные опытом родительства, которым злость нужна просто для того, чтобы не испугаться до конца.       Потому что Чан обещал лежать, потому что они договорились, потому что в этом доме хоть кто-нибудь должен иногда слушать разумные инструкции, а не только упрямо вредничать. Но все слова застревают где-то в горле комом, когда он наконец заходит внутрь.       Альфа стоит возле стола спиной к нему, и Джин сразу понимает, что произошло. Чан пытался прибраться, на тумбе рядом лежит смятая мокрая тряпка. Однако детская миска всё ещё валяется возле холодильника, каша на дверце уже подсохла неровными разводами, а на полу рассыпаны хлопья, и часть раздавлена ногами, а часть закатилась под шкафы.       На стуле до сих пор лежит брошенная утром ночная футболка Хёнджина, та самая, которую он сорвал с себя в спешке, когда пытался одеться, не думая о муже за стеной.       Именно возле неё Чан сейчас и стоит практически неподвижно. Словно просто не смог уйти дальше, словно дошёл до кухни на одном упрямстве, взял тряпку, попытался стереть результат утренней катастрофы, а потом наткнулся на запах своего омеги, такой родной и сладкий, оставшийся в ткани, и весь его хрупкий контроль закончился прямо здесь.       Не в спальне, где всё и так принадлежит им двоим. Не в ванной, где на полках стоят вещи Джина, где его кремы, полотенца, расчёска и тонкие резинки для волос. Здесь, за обеденным столом, где он нервничал и переживал, пока кормил их детей. У Хёнджина болезненно сжимается сердце.       Чан упирается обеими руками в столешницу, тяжело опустив голову. Плечи у него напряжены до такой степени, что мышцы под кожей кажутся забитыми, каменными, болезненно сведёнными. Вены на предплечьях выступают резче обычного, тянутся тёмными линиями к запястьям, пальцы судорожно сжаты на краю стола, костяшки побелели, а всё крупное, сотрясающееся от тяжёлого дыхания тело выглядит так, будто альфа буквально удерживает самого себя на месте одним только почти нечеловеческим усилием воли.       Не двигается, не оборачивается, только дышит старательно глубоко, с неровными паузами, через силу, будто пытается пересчитать свои вдохи и этим нелепым способом убедить зверя внутри отступить. Гон уже начинает забирать координацию, превращая каждое движение в борьбу между разумом и зовом.       Он боролся слишком долго и, наверное, слишком отчаянно.       Альфы в гон действительно становятся совсем другими, Хёнджин знает это не по книгам, не по чужим историям и даже не по собственному опыту с бывшими. Знает по своему мужу.       Сам он в течку превращается в капризного, липкого, сонно ворчащего омегу, который требует внимания так, будто это его базовое право, тянется за поцелуями, гнездится среди вещей Чана, прячет лицо в его подушке, устраивает маленькие трагедии из-за слишком холодной воды, слишком грубого одеяла или того, что альфа отошёл дольше, чем на три минуты.       Он всегда превращается в самого избалованного мальчика на свете, которому давно простили любые выходки просто потому, что он слишком красивый, слишком любимый и слишком жалобно смотрит из-под растрёпанной чёлки.       Но альфа… Чан в свой цикл становится чистым инстинктивным голодом. Ненасытным, непреодолимым, пугающе сильным. Таким, возле которого вдруг отчётливо понимаешь разницу между течным омегой-мужчиной и зрелым альфой в полном гоне. Осознаёшь на каком-то утерянном, казалось бы, первобытном уровне, что если он сейчас возьмёт за руку и не захочет отпускать, то вырваться не получится. Точнее, получится, наверное, но ценой боли, сломанного запястья и разбитого сердца.       Джин не знает точно, он никогда не проверял, потому что сам никогда не хотел уходить и не пытался сопротивляться по-настоящему не с целью соблазнения. Ему всегда хватало сил и какой-то безрассудной самоуверенности, чтобы насытить этого зверя, обмануть, отвлечь, подчинить лаской и найти на него управу даже в тот сложный период, когда он был в положении.       Омега умеет справляться с ним, но всё равно каждый раз буквально на секунду у него пересыхает во рту от чисто низменного желания просто поддаться такому сильному альфе.       — Чани… — выдыхает гораздо тише, чем хотел, почти одним воздухом.       Альфа медленно поднимает голову, только когда чувствует его запах рядом. Оборачивается не полностью, сначала только немного показывает лицо через плечо, смотрит исподлобья, и Джин сразу замирает на месте, потому что его взгляд…       Блядство. В нём нет привычной ясности, практически нет того Чана, который строит планы, проверяет списки, аккуратно гладит и складывает детские вещи стопкой и умеет смотреть на мир спокойно, даже когда тот с грохотом рушится прямо на его плечи.       Чан смотрит на него так, будто наконец нашёл то единственное, что искал всё это время. Будто эти сорок минут, час, два, сколько бы там ни прошло, были не просто томительным ожиданием с предвкушением обещанной близости, а настоящей потерей внутреннего ориентира.       Будто квартира без щенков и без его пары стала слишком большой, пустой, тихой, невыносимо наполненной запахами, которые водили альфу по кругу, заставляли вспоминать, искать, ошибаться дверями, возвращаться к кровати, к ванной, к кухне, к этой чёртовой футболке на стуле и не давали успокоиться.       Просто безумие. Чан ждал его так сильно, что перестал быть собой.       Несколько секунд они молчат. Хёнджин звучно сглатывает, и Чан тут же резко цепляется за это движение взглядом, за его горло, за едва заметный рывок кадыка, за тонкую кожу над воротом футболки, за губы, которые омега неосознанно облизывает.       Джин делает осторожный шаг ближе, потом ещё один, и ещё. Почти крадучись подходит к большому хищнику, которого сам же когда-то приручил, сам полюбил, сам впустил так глубоко в душу, что теперь уже невозможно понять, где заканчивается их природа и начинаются настоящие чувства.       Чан не шевелится, только дышит всё тяжелее. Пальцы сильнее сжимаются, плечи едва заметно подаются вверх, будто тело готовится к прыжку. Глаза же смотрят так безотрывно, словно самовольное приближение Хёнджина имеет для него сакральное значение.       Омега останавливается совсем близко и мягко кладёт ладонь на его напряжённую лопатку, успокаивающе поглаживая. Кожа под пальцами обжигающая, мышцы твёрдые, сведённые, а дрожь такая мелкая и упрямая, что Джин едва ли не чувствует себя виноватым. Нелепо, конечно, потому что он всего лишь сделал то, что нужно было сделать.       — Я отвозил мальчишек к Со, — тихо говорит он.       Это всё меняет.       Гон не отступает чудесным образом, не становится слабее, не исчезает насовсем, но сквозь густой туман вдруг пробивается что-то человеческое, такое неподдельно настоящее и живое, что Джин не в силах сдержать ласковую улыбку.       Чан медленно моргает, раз, ещё раз, будто слова добираются до него с трудом, а потом уголок его губ едва заметно дёргается вверх, совсем чуть-чуть, почти незаметно, но омега видит.       — Мм… — альфа чуть ведёт носом по воздуху, считывая невидимый след, и прикрывает глаза на секунду, словно собирая себя по кускам вокруг этого простого факта. — Они шумели? Я не помню…       У Хёнджина вырывается нервный смешок. Он легонько мотает головой, хотя ответ, конечно, очевиден, потому что их сыновья шумят всегда, даже когда спят, даже когда едят, даже когда просто смотрят в одну точку с философским видом, подражая отцу.       Но Чан спрашивает вовсе не об этом, он не проверяет достоверность фактов, не цепляется за детали ради порядка, как сделал бы в обычный день. Он просто думает о них даже сейчас, даже в таком состоянии, когда собственное тело предаёт разум, когда жар выворачивает его наизнанку, будто это может заякорить его в моменте.       Именно это ломает омегу окончательно. Перед ним не дикое животное, которое нужно осторожно гладить по шерсти, чтобы он не бросился на звук собственного имени. Это всё ещё тот же мужчина, который может стоять у кроваток в три часа ночи и нежно шептать спящим сыновьям какую-то бессвязную глупость про то, что он здесь, всё хорошо, монстров нет, а если есть, то они очень глупые и плохо выбрали квартиру.       Тот же мужчина, который потом возвращается в постель предельно тихо, чтобы не разбудить Хёнджина, хотя тот всё равно не спит, лежит на боку, смотрит на него сквозь полумрак и думает, что любовь, оказывается, не всегда бывает громкой, красивой и показушной. Иногда она вот такая, упрямая и босая на холодном полу.       Чан вдруг резко втягивает воздух носом так, будто запах Джина на секунду становится не просто сильнее, а буквально пробивает его насквозь, до самого дна. Он заметно покачивается, ещё больше сгибаясь в плечах и спине.       Его взгляд снова цепляется за омегу, но теперь блеск в глазах становится уже не просто лихорадочным, он остекленевший, пустой и потерянный одновременно.       Джин видит тот самый переломный момент, когда инстинкты снова начинают давить остатки контроля и, кажется, в итоге побеждают. Видит, как что-то древнее поднимается в Чане, находит перед собой цель и больше не понимает, почему всё ещё нельзя, почему всё ещё нужно ждать, почему всё ещё нужно быть хорошим.       Альфа всё ещё смотрит на него так, будто Хёнджин самое прекрасное существо, которое он когда-либо видел, но теперь это настолько невыносимо прямолинейно и отчаянно, что закрадывается странная, пугающая мысль. У Джина внутри всё холодеет на миг, а потом вновь становится безумно жарко.       Чан действительно готов умереть за него. Он, наверное, и убить был бы готов ради него.       Если бы они всё ещё жили в те первобытные времена, когда чужой запах рядом с гнездом считался вызовом, когда за омегу сражались насмерть с другими конкурентами альфами, просто чтобы обратить на себя внимание, Чан бы не сдался, пока не свернул бы шею последнему из них.       Стоял бы на голой земле весь в крови, со свежими рваными ранами, с устрашающим оскалом и этим же безумным, преданным взглядом, будто весь его мир — вот этот строптивый омега.       Он сделал бы так, чтобы других альф рядом просто не осталось, чтобы больше никто не смотрел, не тянулся, даже не смел думать об этом.       У Джина от этого простого, постыдного омежьего осознания низ живота мгновенно отзывается тугим, жгучим спазмом, который он уже слишком долго пытался игнорировать, но теперь это становится абсолютно невозможным.       — И что же мне с тобой делать… — выдыхает он шёпотом, глядя хищнику прямо в глаза, чего делать, конечно, лучше не стоит.       Голос получается хриплым, ниже обычного, совсем не таким уверенным, как хотелось бы. В нём слишком много воздуха, слишком много дрожи, слишком много того самого жара, который уже расползается под кожей и делает каждую мысль вязкой.       Пальцы сами опускаются ниже, находят пуговицу на джинсах, задерживаются на ней на одно лишнее мгновение, после чего Хёнджин медленно расстёгивает её, не отводя взгляда от мужа.       Металл молнии глухо шуршит в тишине кухни, и звук получается неприличным, незначительным для такого огромного пространства между ними и чересчур громким для того, как Чан на него реагирует.       Тот следит настолько пристально, что кожа у Джина вспыхивает под одеждой так стремительно, будто по ней проводят горячей ладонью. Взгляд Чана опускается ниже и задерживается на тонкой резинке белья у пояса.       — Господи… — беззвучно выдыхает омега, пытаясь подавить новую растерянную улыбку.       Грубая ткань давит, трётся, кажется невыносимой, хотя ещё минуту назад Хёнджин не замечал этого. Теперь же внутри всё настырно тянется к альфе, к его запаху, к его рукам, к этому невыносимому взгляду, от которого хочется одновременно спрятаться за ближайшей дверью и самовольно поддаться. Подставить горло, грудь, живот, всю свою смешную, упрямую храбрость и посмотреть, сколько ещё Чан сможет держаться. Наверное, недолго. Хёнджин хочет это проверить, хотя понимает, что играет с огнём.       Он только чуть приспускает джинсы по бёдрам, облегчённо выдохнув от прохладного воздуха на разгорячённой коже, когда Чан вдруг дёргается к нему невероятно быстро для того, кто пару минут назад едва стоял ровно. Одежда даже не успевает упасть к ногам, зацепившись и запутавшись где-то на уровне разведённых колен, стягивая шаги, лишая равновесия.       — Ч-чан!       Мир буквально смазывается в резком движении, в рывке горячих рук, в сдавленном вдохе, в громком стуке собственного сердца, в том внезапном понимании, что доигрался.       Большие ладони ложатся на тело решительно, почти отчаянно, и в следующую секунду Чан уже подхватывает его, разворачивает и прижимает к кухонной тумбе так тесно, что Хёнджин разом ощущает холодную поверхность перед собой и жар альфы позади.       Воздух вылетает из лёгких коротким, сорванным выдохом, пальцы сами пытаются зацепиться за скользкую столешницу, короткие ногти беспомощно царапают её, а колени моментально становятся слабыми. Джин пытается вспомнить, как вообще нужно дышать. Глупая идея.       Чан наваливается на него сзади всем весом, не давит до боли, но занимает собой всё пространство полностью, от чего у Хёнджина внутри что-то сладко, испуганно обрывается. Горячая влажная грудь прижимается к его спине, низкий предупреждающий рокот обжигает шею, чужие руки настойчиво и нетерпеливо стягивают с омеги бельё, затем возятся со своими штанами уже без всякой прежней осторожности, почти слепо, почти зло, словно любая лишняя секунда становится личным оскорблением.       Феромоны сгущаются настолько, что кухня в миг перестаёт быть просто кухней. Больше нет утренних хлопьев, нет разбросанных игрушек и детских бутылочек у раковины. Нет никаких чёртовых списков, напоминаний, что иногда нужно есть и пить воду, нет никакой взрослой ответственности, которая ещё полчаса назад требовала от них быть адекватными людьми.       Теперь есть только доведённый до беспамятства альфа рядом и его обжигающе горячий, каменно твёрдый член, притирающийся меж выпяченных ягодиц так настойчиво и откровенно, что у омеги вырывается тихий, сломанный звук.       Но даже сейчас, в полном гоне, даже когда Чан перегрет инстинктами и напряжён до дрожи, он всё равно успевает подставить одну ладонь под живот Джина и придержать так, чтобы тот не ударился об мебель.       Это вновь насквозь простреливает взволнованное сердце. Не то, как быстро Чан в итоге срывается от его возвращения, и не то, насколько невыносимо сильно он возбужден, а то бесценное знание, что первый его порыв всегда защитить, а не взять, пусть природа и диктует ему иной порядок.       Даже если жажда скребёт изнутри, рвёт разум на части и превращает любовь в боль. Даже если Хёнджин сам стоит перед ним полураздетый, со сбитым дыханием и этим опасным, провокационным вызовом в каждом движении.       Джин жмурится, чувствуя, как внутри всё разом проваливается куда-то ещё глубже в омежью слабость, в необъятную нежность, от которой трудно держаться на ногах. Он сам не понимает, хочет ли рассмеяться, расплакаться или выгнуться сильнее, чтобы Чан окончательно понял, что омега не просто разрешает.       Он здесь. Он вернулся.       Чан обвивает его руками так тесно, словно больше просто не может вынести своего существования отдельно от Джина, и максимально прижимается вплотную. Его дыхание рвётся у самого уха, сбивается, становится ниже, почти рычащим, но ладони всё равно держат правильно. Очень-очень крепко, но всегда правильно.       Альфа наконец касается старой метки, но не кусает по-настоящему, только плотно, ощутимо прижимается острыми зубами к чувствительной коже, словно пытается усмирить самого себя этим. Будто собственное клеймо на омеге становится для него последним рубежом, за который ещё можно ухватиться когтями и клыками, пока лихорадка разрушает его всё глубже и основательнее.       Хёнджин резко выдыхает, потому что по всему телу от этого проходит такая ослепительная вспышка удовольствия, что его на секунду выбрасывает из реальности. Он не замечает даже, как призывно выгибается навстречу.       — Альфа…       Голос срывается, ломается, выходит слишком честным. Джин осторожно накрывает ладонью обнажённое бедро Чана, поглаживая так медленно, будто успокаивает не только его, но теперь уже и себя.       — Тише… — шепчет, сам сотрясаясь от внезапной, оглушающей близости.       Потому что альфа не прекращает ни на миг нетерпеливо, тяжело толкаться в него, потираясь влажным от предэякулята членом. Каждое это движение короткое, сбитое, бессознательное, но от него все мышцы Хёнджина сладостно сводит.       — Тише, мой хороший…       Слова получаются нелепыми, но омега знает, насколько они нужны.       Хёнджин поворачивает голову настолько, сколь позволяет стальная хватка, и касается губами горячей кожи у чужого виска почти невесомо, почти случайно, но Чан всё равно хмурится так, словно это прикосновение проходит по нему разрядом.       — Я здесь, — выдыхает омега ещё тише. — Я вернулся. Слышишь? Я здесь, Чани.       Альфа издаёт болезненный звук ему в шею и сразу начинает тянуть его футболку так настырно, но вместе с тем рассеянно, будто руки больше не слушаются, а зверь внутри не может выбрать, чего хочет сильнее: раздеть, прижать, трогать, вдыхать, спрятать под собой.       Ткань натягивается под сильными пальцами, опасно трещит где-то у шва, и Джин тихо смеётся сквозь сбившееся дыхание, хотя смешок выходит совсем слабым и беспомощным.       — Малыш… ты сейчас её порвёшь…       Чан, кажется, вообще не понимает слов или понимает, но не может удержать их в голове достаточно надолго, чтобы они стали важнее запаха омеги под носом, тепла его тела под ладонями, старой метки в нескольких сантиметрах от губ.       Он снова утыкается лицом в него, глубоко, жадно втягивает воздух и тут же крупно вздрагивает, когда Джин бессознательно сжимает пальцами его бедро, подталкивая тем самым ещё плотнее к себе, практически покачиваясь в имитации толчков. Этого оказывается достаточно. Последняя нитка контроля рвётся почти различимо слышно.       Чан шумно выдыхает ему в волосы и дёргает футболку вверх, снимая её через голову, но по пути всё равно продолжает гладить так, будто физически не способен перестать проверять.       Здесь. Вернулся. К нему. Его.       Ладони скользят по плоскому животу, по едва выступающим рёбрам, по груди, снова возвращаются к узкой талии и поджарым бёдрам. Сжимают, отпускают только для того, чтобы тут же вцепиться снова, ещё сильнее, ещё ощутимее, удерживают, прижимают ближе, будто всё ещё недостаточно, ещё ближе, ещё.       От этой беспорядочной, маниакальной одержимости у Джина темнеет в глазах. Он не успевает сориентироваться, не успевает вдохнуть поглубже, не успевает даже понять, в какой момент Чан скользит одной рукой между ними, направляет себя и одним размашистым, резким рывком проникает в него с такой силой, так внезапно, что Джин открывает рот, безвольно пытаясь вытолкнуть всё из лёгких, но вместо воздуха из горла вырывается только вскрик.       На секунду его будто разрывает пополам. Поясница ломается в изгибе резко, почти болезненно, пальцы судорожно скользят по мебели, цепляются, срываются и снова впиваются в гладкую столешницу до сточенных ногтей.       Да, он всё ещё хорошо растянут с ночи, да, тело привыкло к размерам альфы, но…       — Бл… Блять! Ах, Чан—       Тот будто не слышит. Чан уже не способен разобрать в дрожащем голосе ничего, кроме разрешения, кроме имени, кроме этого разбитого, влажного звука, который только сильнее подстёгивает.       Его руки крепче впиваются в бока Хёнджина, удерживая на месте, не давая сползти, не позволяя потерять равновесие, удариться, отстраниться, исчезнуть хотя бы на сантиметр, пока каждый новый хлёсткий толчок становится всё ненасытнее, глубже, резче, грубее, чем Чан позволил бы себе в обычном состоянии.       Джин всё больше приподнимается на носочки, несмотря на то, как сильно трясутся его ноги и как иногда ударяются колени об нижний шкафчик. Спутанная одежда мешает, тянет, не даёт встать удобнее, но тело уже само ищет нужный угол, само подаётся назад, само раскрывается под этим бешеным напором, пока разум отчаянно пытается догнать происходящее и нещадно опаздывает.       Чан, по ощущениям, вколачивает его в эту чёртову тумбу всем собой, со всей мощью, со всей жадностью, совершенно дико и абсолютно безумно после нескольких часов сдерживания.       Хёнджину кажется, что он уже даже не стоит нормально, скорее удерживается на локтях, на руках мужа, на собственном упрямстве, которое быстро тает под этим давлением.       Он ещё не рухнул на пол только потому, что его подкидывает всё выше и дальше с каждым движением Чана, из-за чего приходится наконец завалиться грудью на холодную столешницу в этом чертовски неудобном углу кухни.       Боже. Омега мчался домой, потому что сам хотел этого жара, грубости, срыва, чужого дыхания у шеи, ощущения, что его держат не просто крепко, а так, будто отпускать больше нельзя. И всё равно оказался не готов к тому, насколько сильно он нужен своему альфе.       Комнату постепенно заполняет ритм сбитого, тяжёлого дыхания, шорох одежды, тихий звон посуды где-то рядом и скрипящий стук дверцы, которую Джин продолжает то и дело задевать. И ещё эти звуки… чересчур звонкие и влажные шлепки кожи о кожу, резонирующие в пространстве, и слишком высокие, надорванные стоны, которые Хёнджин уже не в силах удерживать за зубами.       Всё происходит слишком быстро, слишком откровенно, слишком ярко.       Чан в гоне становится почти невыносимым в своей нужде, и на несколько долгих секунд Джину кажется, что этих ощущений вне течки для него уже чересчур много. Он не успевает за альфой так, как обычно у них получается во время совпадающего цикла, когда его нутро горит тем же безумным пожаром, который обычно ломает все замки изнутри.       Сейчас иначе. Он хочет секса. Господи, конечно, хочет, всегда и везде. Но хотеть оказывается недостаточно, когда Чан движется так, будто последние часы беспомощного ожидания наконец нашли выход через его тело. Когда каждый следующий рывок глубже предыдущего, тяжелее, настойчивее, когда от переполненности у Хёнджина начинает звенеть в ушах, а удовольствие становится таким острым, что почти перестаёт отличаться от паники.       Сейчас станет легче. Вот сейчас… Ещё немного и… Он привыкнет, раскроется, перестанет импульсивно сжиматься… Нет…       Нет, легче почему-то не становится.       Джин знает, иногда достаточно перетерпеть первую яркую вспышку, дать телу адаптироваться, переждать этот обжигающий момент, когда всё внутри слишком полно, слишком растянуто между болью и наслаждением. Потом удовольствие разольётся обширнее, глубже, гуще, позволит балансировать на тонкой границе между острой чувствительностью и ярким, почти злым наслаждением. Но сегодня не получается. Сегодня эта граница осыпается прямо под ногами.       Омегу накрывает неподвластной ему паникой всё больше, пока альфу, наоборот, каждый новый толчок, каждое тяжёлое движение, каждый рваный выдох распаляет только сильнее. Чан будто не приближается к насыщению, а проваливается всё глубже в вязкую пучину гона, как зверь, которому запах свежей крови и плоти только разжёг аппетит.       И это было бы красиво и страстно в другое время, в другой день, когда Хёнджин сам пылал бы так же яростно и мог бы встретить этот голод на равных, раскрыться под ним, принять его, вытянуть из Чана всё до последней дрожи и остаться довольным, опустошённым, победившим. Но сейчас он понимает, что не успевает.       Омега сбито втягивает воздух носом, пытаясь остановить головокружение, весь содрогаясь от перегруза и нестерпимой переполненности, хотя какая-то часть него продолжает инстинктивно подстраиваться под происходящее, словно тело само не понимает, ещё способно оно принять то, что ему дают, или уже нет. Будто удовольствие и тревога сцепились внутри намертво. Будто одно не может отпустить другое.       — Ч-чани… Ммгх…       Выдыхает хрипло, уже упираясь лбом в стену с глянцевым покрытием, в котором их отражение выглядит совершенно дико. Выталкивает слова между рваными вдохами.       — Чуть… медленнее… чуть… чуть…       Всё прекращается неожиданно резко, даже не через пару толчков, не постепенно затухая, а сразу.       Чан останавливается так, словно его окатили ледяной водой. Всё его горячее тяжёлое тело замирает в чудовищном напряжении, дрожа от оборванного движения и почти нечеловеческого усилия. Руки на Хёнджине сжимаются на миг сильнее, будто альфа сначала не понимает, что произошло, только чувствует приказ остановиться где-то глубже слов, глубже смысла, глубже самого гона.       Несколько секунд слышно только его заполошное дыхание, почти испуганное, и у Джина внутри всё болезненно сжимается ещё до того, как альфа успевает сделать хоть что-то ещё.       Омеге даже не удаётся повернуть голову, как Чан уже наклоняется к нему снова, но теперь совсем иначе. Пальцы, только что удерживавшие до синяков, неловко разжимаются и гладят мягко кожу, будто извиняются. Вторая рука ложится обратно на живот, но не прижимает, а поддерживает, возвращает утерянное состояние покоя, бережно собирает обратно рассыпавшуюся чувствительность.       — Вот так?.. — спрашивает альфа тихо, едва разборчиво.       Голос у него хриплый, сорванный, совсем чужой от забытья и одновременно самый родной на свете. Он начинает двигаться снова, но уже значительно медленнее и осторожнее, с той же лихорадочной нуждой, но теперь концентрируясь на просьбе Хёнджина, делая её центром всего, единственным правилом, которое важнее природного зова.       — Так… лучше?.. — Чан виновато выдыхает куда-то ему в затылок. — Прости… прости, я… так можно?..       Джин закрывает глаза.       Рёбра ломает изнутри от любви к этому глупому альфе. Чан может практически потерять свой человеческий вид, рассудок, координацию и здравый смысл, но его зверь внутри никогда не причинит омеге боль. Не ту, после которой Хёнджин перестанет ему доверять. Не ту, от которой захочется уйти.       Джин прикусывает губу, но всё равно не удерживает судорожный, плаксивый выдох. Он накрывает ладонь Чана у себя на животе своей, переплетая их пальцы, насколько получается в этом положении. Большая горячая рука тут же отвечает, сжимает его в ответ осторожно, почти вопросительно, будто Бан всё ещё ждёт словесного подтверждения.       — Да… — шепчет Джин, повернув лицо к нему. — Так можно, любимый…       Чан крупно вздрагивает от этих слов, от этой интонации, и у Хёнджина слабеет воля уже не от происходящего, а от того, как отчаянно, как открыто, как совершенно беззащитно его альфа реагирует именно на него, на его голос и состояние.       — Слышишь меня? — продолжает омега мягче, чувствуя, как Чан снова утыкается лбом ему между лопаток, прячась там от стыда, и тяжело выдыхает прямо в кожу. — Я с тобой и никуда не денусь. Не торопись.       Чан кивает неловко прямо ему в спину, притираясь как нашкодивший щенок, и снова начинает двигаться, но без прежней резкости, что была минуту назад. Теперь в каждом прикосновении остаётся голод, но к нему возвращается настоящий Чан и его невозможная, упрямая чуткость, которая пробивается даже сквозь самый тяжёлый гон.       Хёнджин с долгим, дрожащим выдохом облегчения прикрывает глаза и наконец позволяет себе раствориться в их близости уже без страха, будто заново опускаясь в горячую воду после того, как обжёгся.       Его тело всё ещё помнит прежний напор, всё ещё иногда вздрагивает запоздало, нервно, но испуг уже отступает, распутывается под ладонями Чана, под его сбитым дыханием, под этим новым, сдержанным ритмом, в котором альфа больше не ломится вперёд слепо, а слушает так внимательно, будто от этого зависит всё. Может быть, для него сейчас правда зависит.       Чан вдруг отстраняется от него всего на несколько сантиметров, и омега уже успевает подумать, что тот остановится вовсе, провалившись в собственную вину. Но альфа не уходит, только опускает руку ниже, подхватывает ногу Джина, выпутывая её из штанины, и осторожно, но без всяких колебаний приподнимает вверх.       Омега всё ещё дрожит от пережитого, когда Чан неторопливо устраивает его колено на краю столешницы, раскрывая шире, меняя угол так уверенно и сосредоточенно, будто давно уже решил, как именно ему нужно, просто до этого не мог позволить себе остановиться и сделать всё правильно.       Его ладонь накрывает бедро с задней стороны и удерживает на месте крепко, но не грубо и не больно, всего лишь не позволяя соскользнуть обратно или сменить положение.       Хёнджин и сам знает, что так в первую очередь удобнее будет ему самому. Так Чан сможет не вжимать его в тумбу всем весом, не заставит ноги дрожать ещё больше от попытки одновременно стоять, держаться и не развалиться окончательно.       Но он, всё ещё немного сбитый с толку, разомлевший от облегчения и осторожности мужа, не ожидает, что из-за подобной позы каждый новый толчок станет куда ощутимее, полнее и глубже. Таким, что удовольствие станет почти невыносимо красочным, разложенным по нервам до мельчайшей дрожи.       Мышцы напряжены до мелкой судороги от диафрагмы до кончиков пальцев ног, собственное возбуждение разливается по телу оглушающей волной, и из-за этого кажется, будто омега теперь чувствует каждый сантиметр, каждое тягучее распирающее движение, каждое микроскопическое скольжение члена внутри.       Хёнджин роняет голову на сложенные перед собой руки, старательно расслабляет натруженную спину, ещё шире разводит бёдра благодаря своей растяжке уже не из бравады и не из желания спровоцировать, а потому что наконец удаётся принять этот расклад.       Только дышит учащённо, неровно и стонет глухо, иногда срываясь на жалобный скулёж куда-то себе в сгиб локтя, позволяя Чану вести их обоих в этом новом мучительно точном ритме, где каждое тягучее проникновение уже не оглушает силой, но разрушает изнутри куда основательнее.       У омеги остаётся только одно смертельное оружие против бесчеловечной физической выносливости альфы в гоне, раз он не может дать ему бешеный животный темп. То, что гарантированно быстро доводит его до грани, безжалостно сокращая бесконечно растянутые часы секса. То, что всегда работает безотказно и из раза в раз превращает этого сильного, взрослого мужчину в практически пластилинового, податливого, послушного Чана, который может пережить что угодно, кроме того, что Хёнджин будет говорить с ним таким голосом.       — Ох, как глубоко… — шепчет Джин сбивчиво, чувствуя, как Чан тут же вздрагивает всем телом.       Так сильно, что его ладонь на бедре сжимается на секунду крепче, дыхание ломается, а следующий медленный толчок выходит уже не таким ровным, чуть более отчаянным, будто слова попали точно в то место, где альфа ещё держался.       — Боже… Чани… Какой же ты большой… Делаешь мне так приятно, детка…       Джин сам слышит, каким до неприличия мягким становится его голос. Альфа издаёт низкий, беспомощный стон. Сразу. Мгновенно. Будто эти слова проходятся по нему сильнее любого ответного прикосновения, любого движения навстречу, любого сжатия внутри. Будто похвала Хёнджина попадает куда-то глубже инстинкта и лихорадки, туда, где Чан всё ещё отчаянно хочет быть для него хорошим, правильным, достаточным, нужным.       Джин чувствует это, и лёгкая улыбка трогает его губы.       — Такой горячий… — продолжает он уже совсем хрипло, чуть приподняв голову и повернув через плечо. — Мой сильный альфа… ты всегда так хорошо меня трахаешь…       Чан заметно содрогается, прижимает его к себе ещё крепче, будто рефлекторно пытается спрятать омегу в своих руках, закрыть от всего мира, от солнечного света, от кухни, от хлопьев под ногами, от любых проблем, которые сегодня вообще посмели между ними возникнуть.       Из его груди вновь вырывается глухой, надломленный, сокрушительный стон, и Джин от этого звука сам крупно дрожит, непроизвольно сжимаясь чуть сильнее.       Боже. Он обожает, когда Чан звучит вот так. Когда он рассыпается от простого знания, что омега здесь, рядом, принадлежит ему не потому, что так велит природа, а потому что сам выбирает возвращаться снова и снова именно в его объятия.       — Хённи… — выдыхает Чан одним воздухом, пряча лицо в его волосах. — Чёрт… Хёнджин-ни…       Джин довольно жмурится, опираясь локтями о кухонную тумбу, и тихо, сбито смеётся себе под нос, когда Чан снова начинает терять терпение. Не так резко, как раньше, уже не пугающе, не до белого шума в голове, но всё равно слишком жадно, слишком ненасытно.       Однако в какой-то момент Чан замирает буквально на середине движения. Хёнджин удивлённо смотрит на него, прежде чем всё понимает.       Альфа словно сам удивляется тому, насколько сильно омега откликается вне течки. Взгляд у него становится растерянным, лихорадочно тёмным и одновременно таким влюблённым, что у Джина вновь расплывается картинка перед глазами.       Его не просто хотят. Им любуются.       Толчки замедляются, становятся мучительно плавными, с оттяжкой, с невыносимо точной амплитудой, а потом свободная ладонь Чана ложится на ягодицу и с нажимом отводит её ещё сильнее в сторону, раскрывая перед собой больше.       Джин слышит его тяжёлый выдох, слышит глухой, утробный рык прямо откуда-то из грудины альфы, а потом замечает и липкий, влажный, хлюпающий звук, с которым член проникает в него.       Он прекрасно понимает, почему Чан так впечатлён, почему так зачарованно смотрит на то, как охотно тело Джина принимает его. Блестящие тонкие ниточки тянутся между ними, омежья смазка размазывается по венистому стволу, немного скапливается вокруг входа, почти капает с мошонки Бана, обильно сочится по бедру Хвана, и её наличие физически ощутимо, потому что кожу обоих слегка стягивает, особенно когда альфа входит до упора и касается его лобком.       Джин не может контролировать то, как спазмически сжимается всё у него внутри от одной этой мысли.       Чан совершенно очарователен в своей неспособности скрывать, насколько сильно ему нравится его омега, даже когда тот буквально течёт из-за него в рандомный вторник задолго до течки. Нравится не потому, что это льстит его альфьему самолюбию, а потому что это Хёнджин. Его супруг, его возлюбленный, его человек, его дом, его самая слабая и самая сильная жизненная опора одновременно.       Господи, Джин с самого утра только и думал о том, как не слезет с мужа ближайшие двое суток, и теперь даже немного удивлён, что его не затопило ещё в первый час после пробуждения. Потому что, чёрт возьми, никто никогда не смотрел на него так, как смотрит Чан.       Никто никогда не делал его настолько желанным, настолько своим, настолько живым под чужим взглядом.       Хёнджин тихонько улыбается уголками губ, всё ещё тяжело дыша, и сам тянется назад, насколько позволяет положение, чтобы придержать своё дрожащее бедро ладонью. Не чтобы помочь себе даже, скорее чтобы дать Чану возможность смотреть, если уж тот так очевидно не может оторваться. Пусть любуется. Желательно, конечно, не прекращая при этом двигаться, потому что Джин всё-таки не святой.       — Нравится вид, альфа?.. — шепчет хрипло, неприкрыто хитро через плечо, чуть щурясь.       Чан мгновенно кивает, сразу, несколько раз, без малейших раздумий, без попытки сохранить лицо, не сводя с него глаз, а потом сглатывает так громко, так тяжело, что у омеги по позвоночнику проходит новая волна мурашек.       — Всё это из-за тебя, детка, — продолжает Джин мягче, но от этого, кажется, ещё опаснее. — Это только твоя вина, Чани.       Альфа издаёт такой низкий, сломанный звук, что у Джина подкашивается единственное ещё опционально функциональное колено. Он, блять, просто обожает Чана и именно поэтому добивает сразу их обоих.       Оборачивается ещё больше, такой растрёпанный, разгорячённый, раскрасневшийся, растраханный, с искусанными губами и абсолютно поплывшим взглядом. Смотрит на мужа из-под влажных ресниц так ласково, так открыто, что любой разврат в его голосе почему-то становится почти нежностью.       — Всё это принадлежит только тебе, любимый… Слышишь?.. Ты же любишь разрушать это местечко своим огромным членом, правда?..       Чан резко втягивает воздух носом, потом ловит ртом, сбиваясь со своего темпа, крупно сотрясается, и Хёнджин чувствует это всем своим естеством.       Рука омеги скользит по покрытой испариной коже дальше, подушечки пальцев проходятся невесомо по припухшему пульсирующему сфинктеру, пропуская между средним и безымянным — тем, что с едва холодным обручальным кольцом, — член альфы в процессе нового толчка.       — Мой Чани… — продолжает Джин уже совсем сладко, нежно, мурлычуще. — Всегда так хорошо меня наполняешь, боже…       Чан ломается неожиданно резко и уже окончательно. Не постепенно, не с тем медленным, кинематографичным надломом, который иногда получается у него в те редкие моменты, когда он ещё способен сохранять хоть какое-то лицо. Нет.       Он рушится сразу после того, как выходит полностью, смотрит на нежные розоватые раскрытые стенки, на судорожно сжимающееся колечко мышц, видит, как омега выталкивает наружу немного перламутровой смазки, смешанной с предсеменем, а потом яростно, размашисто толкается снова, проникая в глубину без сопротивления.       Оргазм не накатывает на него, он обрушивается громадной лавиной, снося всё на своём пути, и теперь уже Джину приходится буквально удерживать Чана на себе, хватать цепко за руки, тянуть ближе и, при всём этом, думать за двоих.       Только благодаря накопленному за годы совместному опыту, ему удаётся предугадать момент, чтобы не дать сцепке связать их в столь непригодном для того месте.       Хёнджин чудом успевает немного выпрямиться, встав обратно на ноги, и с силой оттолкнуть Чана бёдрами, соскочив с его члена раньше, чем тот кончит внутрь.       Всё происходит быстро, смазанно, на одном дыхании, но альфа не сопротивляется. Он только впивается клыками в свою нижнюю губу до боли, крепко зажмурившись, обхватывает себя пальцами у основания, ощутимо сильно сжимая крупный узел, и с судорожным, громким стоном изливается на ягодицы и поясницу омеги без какой-либо дополнительной стимуляции.       Джин чувствует, как Чан дрожит всем телом, как цепляется за него, как валится вперёд, едва держась на ногах после резкого, опустошающего пика. И, господи, это должно было бы выглядеть грубо, непозволительно грязно, слишком беспорядочно для обычной семейной кухни, но конкретно их ситуация уже не имеет сейчас никакого значения.       Важно, что альфа снова послушался его.        — Молодец, детка… — Хёнджин шумно выдыхает, на краткий миг прикрыв глаза в попытке успокоиться. — Боже… хух…       Голос у него дрожит сильнее, чем хотелось бы, руки тоже, но он всё равно заводит одну ладонь за голову, ловит Чана за затылок и удерживает рядом с собой, мягко поглаживая пальцами.       Альфа вновь тычется лицом ему в волосы, тяжело дыша, но теперь уже становится особо заметно, как его плохо держат собственные ноги. Руки ложатся на талию Джина сначала неуверенно, потом устало скользят дальше и обвивают поперёк живота, прижимая теснее к себе.       Хёнджин закрывает глаза. Ну конечно. Конечно, теперь его большой страшный хищник превратится в липкую коалу, которую через пять минут просто выключит прямо здесь, между тумбой и холодильником.       — Ммм… Чани, пожалуйста… Быстро в душ, пока тебя не вырубило, — бормочет он тихо, продолжая чуть почесывать альфу за ухом, пока тот невесомо расцеловывает его взмокшую шею.       Но Чан, кажется, его по-прежнему не слышит.       — Альфа, — строже повторяет омега, хотя уже обречённо понимает, что заранее проиграл.       Он рассчитывал хотя бы на маленькую передышку, буквально в минут десять, чтобы закончить дела, заскочить в душ, смыть с себя и с мужа пот, усталость и липкий жар, натянуть хотя бы чистую футболку и забрать пакеты у двери, пока соседи не решили, что в этой квартире все умерли.       Может быть, даже вспомнить, что взрослые люди иногда едят не только друг друга, и что Чану нужно подкрепиться для последующих раундов, если, конечно, он не планирует потом слечь на неделю, как уже однажды у них случалось после особенно самоуверенного «я нормально себя чувствую, Хённи».       Но альфа и не думает соглашаться со всеми этими скучными, разумными, объективно правильными доводами. Гон сводит для него всю реальность к нескольким простым вещам: омега, гнездо, держать рядом. Всё остальное становится лишним шумом, бессмысленным фоном, раздражающей помехой.       Какая вода, какие пакеты, какая, к чёрту, кухня, когда любимый здесь, тёплый, дрожащий, пахнущий ими обоими.       Хёнджин наконец осторожно разворачивается в кольце мужских рук, что сделать получается не сразу. Чан не сопротивляется по-настоящему, но держит так упрямо, будто любое изменение положения автоматически приравнивается к побегу, измене и предательству сердца альфы. Его ладони скользят по талии, по спине, снова возвращаются к животу, удерживают, проверяют.       — Так… — хрипло выдыхает Джин, пытаясь собрать остатки сознания и достоинства. — Ладно. Иди в спальню, а мне дай пару минут…       Чан медленно поднимает глаза к его лицу, и в этом взгляде нет ответа, только тяжёлая, мутная, совершенно непрошибаемая уверенность, с которой Джин вообще не умеет бороться.       — Пять минут, — повторяет он уже слабее, хотя сам понимает, насколько жалко звучит эта попытка договориться с альфой на пике гона. — Хотя бы три… Я быстро…       Чан вдруг резко двигается, и Хёнджин даже не успевает нормально возмутиться, потому что в следующую секунду муж уже легко подхватывает его на руки так, будто его законное место именно здесь, у Бана на груди, ближе к запаху, ближе к сердцу.       — Чан… ах! Мы сейчас оба упадём!       Джин рефлекторно цепляется за его шею, и на секунду у него действительно сбивается дыхание от того, как просто Чан всегда это делает, без малейшего усилия, даже если силы давно кончились, без какого-либо сомнения, даже если омега ворчит. Просто поднимает, прижимает к себе, удерживает крепко под бёдрами, а потом разворачивается к выходу из кухни так, будто всё уже решено окончательно и апелляция не предусмотрена.       — Дорогой, пожалуйста, продукты…       Ноль реакции.       — Вода… Тебе нужно попить…       Чан на короткое мгновение утыкается носом ему в щёку и мычит что-то нечленораздельное. Это даже не ответ, это буквально: нет. Нет воде. Нет продуктам. Нет душу. Нет пяти минутам. Нет всему внешнему миру, который смеет снова пытаться забрать у него омегу.       Джин должен бы возмутиться, правда должен, он взрослый человек, он имеет право хотя бы на несколько минут тишины и покоя. Но вместо этого чувствует, как внутри снова разливается тёплое, совершенно беспомощное и необъяснимое счастье, потому что его огромный, порабощённый гоном альфа сейчас выглядит до невозможности нуждающимся в нём даже после секса.       Чан несёт его через всю квартиру, и всё вокруг смазывается: прихожая с брошенным пальто, детская с приоткрытой дверью, тихая гостиная, полосы блёклого света на полу и следы их утра, раскиданные по дому так буднично и трогательно, что у Хёнджина снова предательски сжимается сердце.       Он обнимает мужа и руками, и ногами, утыкается носом в висок и невольно смеётся, уже совсем тихо, нежно.       — Ты невыносим… я ведь хотел по-человечески…       Чан мычит абсолютно непреклонно.       Джин закрывает глаза и сдаётся, потому что спорить бессмысленно. Потому что Чан пахнет уютом гнезда, жаром гона и такой глубокой, неподдельно искренней любовью, что под рёбрами становится тесно. Потому что все оставшиеся дела вдруг действительно кажутся чем-то далёким, бессмысленным и несущественным.       Курьер оставит пакеты у двери, каша на холодильнике тоже, к сожалению, уже никуда не денется, забрызганный пол на кухне переживёт ещё часик позора, а Чан… Чан сейчас держит его так, будто сам факт возвращения омеги в квартиру стал для него божественным воскрешением.       А потом альфа заносит его в спальню и опускает на кровать так бережно, будто минуту назад не прижимал к тумбе с силой, и от этого контраста Хёнджину хочется одновременно смеяться и плакать.       Он падает спиной на простыни, пахнущие его любимым, по-прежнему растрёпанный, всё ещё разгорячённый, не до конца пришедший в себя, и смотрит снизу вверх на Чана, закусив губу. Альфа нависает над ним, тяжело дыша, с тёмными глазами, влажной кожей и выражением невыносимой сосредоточенности.       — Ты снова используешь своё очарование против меня, — шепчет Джин с улыбкой.       Он на долю секунды обхватывает пальцами подбородок мужа, удерживая его перед собой, заставляя посмотреть не куда-то в шею, плечи или старую метку, а прямо в глаза.       — Я спрошу с тебя за это после, когда не сможешь строить мне свои милые глазки, так и знай… А ещё ты будешь мыть кухню!       Чан не отвечает словами, только едва хмурится, слегка мотая головой, наклоняется ниже, прижимается лбом к его груди и на несколько секунд просто замирает так, глубоко вдыхая.       Как будто наконец донёс в гнездо. Как будто поймал. Как будто теперь можно перестать искать его.       Хёнджин запускает пальцы в его мокрые волосы, поглаживает, тянет к себе ближе, и всё раздражение, вся паника, весь утренний хаос вдруг испаряются, потому что Чан вздрагивает от этой простой ласки и прижимается к нему крепче, почти по-звериному собственнически, но всё равно бережно. Всегда бережно.       — Я здесь, — шепчет омега мягко, поглаживая его по голове, шее, спине и плечам, как делал ночью, когда температура только начала подниматься. — Всё, Чани. Охота окончена.       И сам верит, что ничего важнее сейчас действительно нет.       Хёнджин прикрывает глаза, как ему кажется, всего на пару минут. Редкая передышка, однако, вновь оказывается обманчиво сладкой.       Он уже начинает верить, что вот сейчас получится хоть немного отдохнуть. Может быть, не пять минут душа, о которых он так наивно говорил прежде, но хотя бы несколько глубоких вдохов и долгих выдохов в тёплой постели. Чтобы тело перестало дрожать, чтобы мысли собрались обратно во что-то цельное, чтобы сердце выровняло свой ритм после всего, что произошло.       Но потом Чан просыпается после короткого отрывка дремоты, медленно поднимает голову, и Джин сразу понимает: нет, не получится, сколько ни пытайся.       Альфа смотрит на него несколько секунд так вдумчиво и внимательно, словно всё ещё проверяет, действительно ли омега рядом, не исчез ли. Его взгляд сначала кажется почти ясным, тяжёлым от усталости, немного растерянным, а потом зрачки стремительно расширяются, блеск в глазах на миг тускнеет, чтобы через долю секунды вспыхнуть заново в лихорадочной фазе.       Хёнджин едва заметно, поверхностно выдыхает. Чан раздражённо дёргает подбородком, морщится, кривит губы, и омега уже знает этот жест. У мужчины так сильно саднят дёсны от желания прокусить омеге старую метку, освежить след, так сильно режутся клыки, что это причиняет ему физическую боль. Но он держится, как и всегда, как бы трудно ему не было.       Альфа только молча немного приподнимается, так медленно, будто вспоминает заново, как правильно двигаться, как держать равновесие. Уверенно разводит колени Хёнджина чуть шире, но без той резкости, от которой у омеги прежде перехватило дыхание, и снова устраивается между ними так, словно это единственное место в мире, где он вообще способен успокоиться.       Джин лежит под ним неподвижно, успевший ухватить буквально пару минут сна, уже чуть помятый нехилым весом мужа, с гудящим от усталости телом и всё ещё мокрыми висками, и сначала даже не сразу понимает, что происходит.       Он не успел приготовиться к очередной волне жара, к тому, что Чана снова поведёт, что этот пристальный взгляд не оставит ему ни одной лишней секунды промедления.       Хёнджин уже всерьёз ожидает, что сейчас всё пойдёт на новый круг, что альфа прижмётся к нему бёдрами, снова возбуждённый и беспомощный в своей потребности быть ближе, что пальцы сомкнутся на талии, запах станет ещё плотнее, а Чан опять потеряется где-то между «держать» и «взять».       Но альфа вдруг тянется обратно и неторопливо, почти осознанно целует его сначала в шею, где пульс всё ещё отстукивает слишком быстро, потом вдоль ключицы, затем по груди, спускается к рёбрам, к влажному после объятий животу, будто заново собирает Джина губами по частям.       У омеги внутри всё моментально плавится. Резкий выдох срывается сам по себе, когда обжигающе горячий, чуть шершавый язык широко скользит по покрывшейся мурашками чувствительной коже чуть левее пупка.       Альфа едва-едва мычит, касаясь его ртом, и этот звук вибрацией проходит прямо по телу, заставляя выгнуться на простынях и вновь вплести пальцы в короткие волосы.       — Ах… Чани… Что ты—       Вопрос обрывается на середине ровно вместе с тем, как пухлые губы касаются уже низа живота, прихватывая кожу, сминая и посасывая куда ощутимее.       Чан в принципе ревнивый, как оказалось, но не в том дешёвом скандальном смысле, где это похоже на тотальный контроль и глупые запреты. Нет. Его ревность всегда была тише и опаснее: в ладони на талии, когда кто-то слишком долго смотрит; в тяжёлом взгляде поверх плеча Хёнджина; в том, как он потом задумчиво целует его руку, пальчики, ладонь, будто напоминает не миру даже, а себе самому, что омега выбрал его.       Но в период гона всё это становится особенно острым, жадным, тревожным, будто Чану недостаточно просто держать и касаться, недостаточно быть рядом. Ему жизненно необходимо оставить себя заново везде, в каждом поцелуе, в каждом отпечатке, в каждом осторожном укусе, в каждом тёплом выдохе у кожи, стереть все следы улицы, других людей, чужих запахов.       Он тягуче вязко слизывает солёную влагу со сгиба бедра Хёнджина, уже обвив его ногу рукой снизу, и сразу после легонько прихватывает клыками мягкое место. Джин неконтролируемо содрогается всем телом.       — Охх… Сто… ой…       Чан не останавливается. Ещё один укус ниже, влажный, смачный поцелуй поверх, почти извиняющийся и одновременно совершенно собственнический. И снова. И ещё.       Следы расцветают один за другим, особенно там, где Хёнджин сможет потом увидеть только в зеркале в ванной. Чан словно действительно пытается заново пометить его всего, не потому что сомневается в его верности, не потому что боится потерять, а потому что гон делает любовь слишком телесной, слишком прямой, неподходящей для слов.       Всё, что в обычный день можно было бы сказать шёпотом на ухо, быстрым чмоком в плечо, между делом, за завтраком, в прихожей, в полусне, сейчас Чан вынужден оставлять на коже красными отметинами, горячими поцелуями, рваным дыханием. Тем болезненным вниманием, от которого Хёнджин уже не знает, куда деть руки, и не может лежать спокойно.       Он запрокидывает голову назад, дрожит от малейшего касания, даже если его ласкает просто чересчур близкий выдох альфы, учащённо дышит и всё равно тянет его ближе к себе, хотя сам же десять минут назад пытался договориться о передышке.       Особенно, когда Чан уже целенаправленно возвращается к его полувозбуждённому члену и мягко целует несколько раз по длине своими невозможными губами, нежно прихватывая и едва-едва потягивая тонкую крайнюю плоть.       — Чани… — выдыхает Хёнджин совсем сиплым голосом, когда чувствует влажный пленительный жар рта вокруг себя, от которого сразу кружится голова. — Ты не обязан…       Чан тут же замирает и поднимает на него взгляд, в котором столько привычной упрямой нежности, что у Джина все слова застревают поперёк горла, словно высказывание было сомнительным, едва ли не оскорбительным, а ответ абсолютно очевиден.       Обязан. Потому что это его Джинни, и он устал. Потому что альфа слышит, как омега дышит, и хочет, чтобы ему тоже было хорошо. Потому что даже в гоне Чан всё равно остаётся Чаном, и если его инстинкты требуют держать омегу рядом, то любовь требует убедиться, что Хёнджин счастлив, расслаблен, согрет, разобран до мягкости и собран обратно его руками до внушительной твёрдости.       Альфа снова склоняется к нему, вбирая член в рот уже полноценно, смыкая плотно губы и позволяя ему свободно скользить по мокрому языку вглубь, не задевая острыми клыками, и Хёнджин перестаёт думать обо всём этом. Он в целом более не способен мыслить нормально о чём-либо кроме своей безграничной ответной любви.       Чан касается его так, словно действительно ловит каждую его реакцию, каждый вздох, каждую дрожь, каждый тихий сорванный стон, и это сущая правда. Он его безгранично обожает, и омега знает это с их первого дня.       Альфа постоянно возвращает ладонь к его животу, к бедру, к талии, словно не может выдержать даже секунды без физического контакта. Будто ему нужно не только ласкать, но и чувствовать отклик под пальцами, видеть, слышать и знать, что его Джинни сейчас снова становится безумно мягким, разнеженным, доверчивым в его руках, и плавится до состояния абсолютного наслаждения.       Хёнджин постепенно теряется, растворяется в горячем дыхании альфы, в мягких покачиваниях его головы, в аккуратных движениях его языка, в тяжёлом запахе его гона и собственном голосе, который становится всё выше, всё тоньше, всё менее контролируемым.       Он уже не пытается быть собранным и разумным, только гладит Чана по голове и шепчет его имя так, будто это единственное, что ещё имеет смысл, имеет значение для него.       — Чани… Чани…       Не просьба даже. Якорь для обоих.       Когда долгожданное удовольствие наконец накрывает его, Джин плаксиво всхлипывает от переизбытка ощущений, и это получается совсем не так красиво и громко, как когда он играет и дразнит.       Сейчас его словно просто отпускает всё то напряжение, которое скопилось за день, заметно пошатнулось на кухне, потом лживо затихло, притаившись, но на деле никуда не ушло.       Тело выгибается само, крупно дрожит, пальцы судорожно цепляются за Чана, и он сразу незаметно оказывается сверху, ловит его, держит, обнимает так, будто заранее знал, что Джин сейчас всё же провалится в собственную слабость.       Горячие ладони ложатся на бока, скользят медленно, успокаивающе, собирая его обратно, пока омега пытается отдышаться, пока его грудь сбивчиво поднимается, ресницы дрожат на раскрасневшихся щеках, а пальцы всё ещё неосознанно сжимаются, не готовые отпустить альфу даже после того, как всё уже закончилось.       — Держу… — едва слышно шепчет Чан, утыкаясь носом ему в щёку, и только тогда Джин понимает, насколько в себе, в сознании он был всё это время.       Это был не новый виток гона, не совсем он, не только природная тяга насытиться. Это было искреннее желание Чана воспользоваться минутным прояснением рассудка, чтобы позаботиться о своем любимом.       — Да, милый… — выдыхает альфа ему в кожу убаюкивающе. — Я держу тебя…       Хёнджин не отвечает сразу, только хмыкает тихо, почти беззвучно, потому что сил нет даже на нормальный смех. Он медленно поворачивает лицо к Чану, касается губами его губ, потом уголка рта, потом края челюсти коротко, лениво, благодарно.       — Ты просто невозможный, — повторяет вновь, нарочито недовольно приподняв бровь, но выходит неубедительно.       Совершенно очевидно, что это уже давно не упрёк, а их личный семейный диалект, где «невозможный» значит «невероятно любимый», «самый лучший», «мой», «ещё раз так сделаешь — я всё равно тебя прощу, конечно, но сначала драматично по-омежьи вздохну».       Чан прикрывает глаза, едва заметно улыбаясь, и невольно прислушивается к тому, как Джин расслабляется в его руках, как мышцы перестают мелко спазмировать от перенапряжения, как дыхание становится глубже и ровнее.       И только когда он убеждается, что омеге правда лучше, что он не зажат, не напуган, не слишком перегружен, альфа утыкается носом ему в запаховую железу и шёпотом надломленно выдыхает:       — Ещё можно?..       До сих пор спрашивает разрешения у собственного мужа, будучи в полном гоне. Будто даже сейчас, когда его тело требует предать разум, когда запах сводит с ума, когда руки трясутся от необходимости держать Хёнджина ближе, Чан всё равно не может переступить через этот простой, но главный закон их жизни.       Природа может тащить его за шкирку в безызвестность, в голод, в полную потерю контроля, но он, кажется, скорее забудет собственное имя, чем то, как дорог ему этот омега.       Джин открывает глаза и несколько секунд просто смотрит на него, на этого огромного, перегретого, жаждущего альфу, который пять лет назад появился у него на пороге из-за ошибки приложения.       Смотрит на человека, который, отчётливо казалось в тот момент, совершенно не вписывался в тогдашнюю жизнь Хвана, сам был слишком растерян случившимся, но всё равно остался. Не до первой ссоры, не до мелкой трудности, а по-настоящему, как самый честный и ответственный мужчина, которого только омега когда-либо встречал.       Смотрит на домашнего, прирученного зверя, который сейчас лежит на нём, измученный собственной природой, дрожит от возбуждения и всё равно ждёт ответ, как будто одно его «нет» остановит всё.       И остановит ведь, Хёнджин знает. Именно поэтому его сердце снова проваливается так глубоко, что стучит теперь почти в животе.       Он поднимает руку, кладёт ладонь Чану на щёку и гладит по горячей коже.       — Можно, — шепчет тихо. — Тебе можно всё, любовь моя.       Чан закрывает глаза, будто сказанное проходит через него физически ощутимой волной, пока Джин улыбается мягко, устало, но совершенно счастливо.       — Только осторожнее, — добавляет он, намеренно делая тон строже, хотя шутливый смешок всё равно выдаёт его с головой. — У нас впереди ещё несколько дней. Не сломай мне спину в первые часы.       Чан издаёт низкий, обиженный звук, словно само предположение оскорбило его честь, совесть и, возможно, весь род Банов до седьмого колена, но послушно кивает следом.       Однако, когда он вновь смотрит в ответ, его глаза всё ещё тёмные, зрачки огромные, но в них уже проступает тревога и нежность, которую гон пытался пережевать, проглотить, но не сумел переварить.       — Я сделал больно?       Хёнджин на миг теряется, гулко сглатывает, потому что горло вдруг немного саднит от того, как громко он стонал прежде, и это движение Чан, конечно, замечает мгновенно. Его взгляд цепляется за шею, губы, за любую микрореакцию, как за улику против самого себя.       — Нет.       Альфа, кажется, не верит.       Ещё минуту назад покрасневшее от жара лицо заметно бледнеет, будто ответ не успевает добраться до мозга быстрее, чем чувство вины до сердца. Хёнджин торопится помотать головой и вернуть себе лёгкую полуулыбку, потому что нет, нет, нельзя ему сейчас провалиться туда. Нельзя позволить Чану принять собственный страх за правду.       — Я бы сказал, Чани, — мягче добавляет он. — И ты услышал меня, когда я попросил потише.       Пауза кажется долгой, даже слишком, прежде чем альфа выдыхает всё из лёгких так, будто ему из бочины вытащили нож. Джину из-за этого хочется и подразнить его одновременно, и утешить, поэтому он тихонько хмыкает.       — Правда, потом опять вёл себя как животное… — произносит он задумчиво, почти лениво, поглаживая пальцем край уха мужа. — Ужасно озабоченное, безудержное, ненасытное до моего тела животное.       Чан тихо, хрипло усмехается ему куда-то в плечо, опустив голову.       Наконец-то. Вот этот звук Хёнджин любит до бабочек в животе. Не такой тяжёлый, как стон, не такой тёмный, как рык, не такой потерянный, как дыхание в самом пике гона. Просто маленькая трещина, через которую обратно пробирается его любимый Чан.       — Прости, — всё равно выдыхает альфа.       Конечно. Куда же без этого.       Хёнджин закатывает глаза, хотя Чан этого не видит, и обвивает руками его шею.       — Я не сказал, что мне не понравилось.       На этот раз омега сам настойчиво тянет его к себе обратно, чтобы поцеловать первым. Чан что-то глухо мычит ему в губы, но сопротивление длится недолго, он безвольно сдаётся, с жарким выдохом отвечает и углубляет так, будто уже снова не может держаться.       Хёнджин целует его и вновь неминуемо думает о том, что безнадёжно влюблён с самой их первой ночи. С первого полусонного, отчаянно нечаянного «не уходи», которое тогда вырвалось у него почти против воли, когда Чан уже пытался поступить правильно, по-взрослому, вежливо и оставить омегу отсыпаться после течки.       С первого свидания, на которое Бан пришёл с идеально составленным маршрутом прогулки, двумя запасными вариантами на случай дождя и таким серьёзным видом, будто не приглашал Хвана выпить кофе, а вёл переговоры о будущем планеты.       С первого признания самого Хёнджина, произнесённого хриплым шёпотом в тот же вечер на лавке в парке под романтичным фигурным фонарём, когда они оба уже понимали, что всё решено, просто ещё не решались произнести это вслух нормальными человеческими словами.       «Моё сердце трепещет от предчувствия, что, если бы истинность взаправду существовала, если бы каждому был предназначен свой соулмэйт, а судьба определяла ход событий, то это была бы история про нас, Чани. Как думаешь?..»       Всё у них было не совсем правильно. Сначала секс, а уже потом чувства. Сначала чужой запах на коже, а уже потом совместная жизнь, знакомство с родителями, общие счета в банке и стабильно по две-три пачки тестов на беременность в продуктовой корзине.       Но сам Чан… Чан всегда был правильным с ним. С того самого момента, как остался в его течку, не сделал вид, что это была случайность, не отступил в безопасную вежливость, не спрятался за работу, не превратил их первую близость в неловкий эпизод, о котором лучше не вспоминать.       Он остался сначала на несколько часов дольше, потом до следующего утра, затем до обеда. Остался в его сообщениях, в его квартире, в его кровати, в его жизни, в его самых сокровенных местах, куда Хёнджин раньше никого не пускал.       Джин помнит, как уже тогда, ещё сонный, разморённый, лежащий у альфы на груди, вдруг поймал себя на страшной мысли: «не хочу потерять его». Не «он мне нравится», не «с ним хорошо», не «может быть, это что-то значит для нас». А именно так. Наверное, именно тогда всё для него и правда решилось окончательно.       Поэтому, когда спустя полгода Бан сделал ему предложение, ужасно взволнованный, с дрожащими руками и таким растерянным видом, будто от ответа зависело не меньше, чем устройство вселенной, у Хвана не было ни секунды сомнений.       Он хотел быть с этим человеком до конца ещё задолго до кольца, красивых слов, официальных документов, общей фамилии в бумагах и снимков узи с двумя крошечными точками.       Просто Чан тогда спросил его о том, о чём Хёнджин уже давно глубоко в душе перестал мечтать, даже более не примерял на себя подобную ситуацию, такую роль и столь возможное будущее.       Да. Конечно, да. Всегда. Навсегда.       Чан снова начинает двигаться, и теперь в пластике его тела появляется тяжесть другого рода, по-особому плавная, ощутимо тягучая, завораживающая.       Хёнджин вдруг понимает, что почти перестаёт отвечать и толкаться навстречу сам, потому что смотреть на альфу сейчас оказывается слишком красиво.       Омега лежит перед ним такой открытый и послушный, с разнеженным, расслабленным телом, которое постепенно снова поддаётся чужой силе, и не может отвести свой взгляд.       Чан уже полностью обнажён, стоит между его разведённых ног на коленях, устойчиво упираясь ими в матрас, большой, горячий, совершенно невозможный в полутьме их спальни.       Серый осенний день за шторами так и не становится ярким солнечным, даже когда клонится к вечеру. Он только мягко просачивается в комнату бледным рассеянным светом, ложится на плечи Чана, на его влажную кожу, на напряжённые мышцы живота, на сильные бёдра, на линию спины, которая плавно прогибается каждый раз, когда альфа двигается глубже в собственном ритме.       От этого он выглядит нереальным. Не офисным сотрудником с идеальными презентациями, не мужем с семейной кредиткой, не отцом, который умеет одной рукой держать двоих детей.       Сейчас он кажется чем-то древним, по-животному хищным и вместе с тем пугающе притягательным в этой полной сосредоточенности на своём омеге. Будто весь цивилизованный слой — строгие костюмы, престижная работа, списки покупок, вся их взрослая жизнь — с него сняли вместе с одеждой, оставив только самое честное, первичное, невыносимо настоящее.       Покачивания бёдрами у него становятся перекатывающимися, размеренными, гипнотическими, и именно это почему-то сводит с ума сильнее всего. Не резкость, не срыв, не физическая сила, а вот эта осознанная, завораживающая уверенность, будто Чан и правда может держать Джина на грани одним только ритмом, одним взглядом, одним тяжёлым дыханием в абсолютной тишине их квартиры.       Хёнджин безотрывно следит за ним. За тем, как двигается таз, как постоянно напрягаются мышцы пресса, как иногда коротко, почти незаметно сокращается грудь, как кожа на плечах влажно блестит от пота.       По виску Чана медленно скатывается капля, замирает на линии челюсти, падает ниже, к шее, и Джин наблюдает за ней так зачарованно, будто в мире больше не существует ничего важнее этого маленького следа на теле его мужа.       У Чана приоткрыты губы, виднеются острые клыки, выдохи шумные, вдохи рваные. Руки заметно дрожат от напряжения, однако держат ноги омеги крепко и надёжно, будто альфа физически не способен его отпустить.       Пальцы обхватывают лодыжки, скользят выше, снова возвращаются вниз, удерживают, гладят, сжимают, и от этих простых бессознательных жестов у Хёнджина внутри всё сладко плавится. Особенно, когда Чан тянется ближе и целует прямо по свежим красным отметинам возле щиколоток, которые сам же оставил прежде.       Так бережно. Так жадно. Будто сначала сам помечает, а потом сам же извиняется за каждый след, но ни один не собирается забирать обратно.       Джин лежит, смотрит и чувствует, что ему действительно ничего не нужно делать, ни просить, ни контролировать, ни помогать. Сейчас достаточно просто быть под Чаном, быть тем, на кого тот смотрит так, будто всё вокруг перестаёт существовать. Быть телом, дыханием, запахом, домом, откликом на всё то тёмное, необъятное и невыразимое, что до сих пор движет альфой изнутри.       К тому, каким красивым Чан становится в гоне, омега, наверное, не привыкнет никогда. В нём будто остаётся только самое честное, самое искреннее, а сверху тонким слоем накладывается эта нереальная сексуальная энергетика, ощутимая на каком-то вибрационном уровне.       Он до сих пор не понимает, чем заслужил такого альфу. Что в красивые, спокойные моменты, когда Чан держит его за руку на прогулке, варит ему кофе, проверяет детские рюкзаки или молча приносит плед, заметив, что Хёнджин замёрз. Что сейчас, когда тот нависает над ним, планомерно втрахивая его в их постель с такой необъяснимо довольной полуулыбкой, что хочется умереть от разрыва сердца прямо в тот же миг.       Боже. Этот мужчина…       Джин медленно облизывает пересохшие губы, продолжая смотреть на Чана из-под ресниц этим томным, совершенно развратным взглядом, от которого у альфы и в обычные дни срывает тормоза, а сейчас тем более. Омега мягко выгибается навстречу движению, совсем чуть-чуть, только чтобы Чан увидел, почувствовал, понял.       — Ты такой… — хрипло выдыхает Хёнджин, и голос срывается ниже, чем он ожидал, но от этого улыбка на губах становится лишь ярче.       Альфа смотрит на него внимательно.       — …красивый, Чани…       И это, кажется, действует похлеще любой грязной похвалы. У Чана дёргается кадык, дыхание на секунду сбивается, а взгляд становится ещё более потерянным. Омега чувствует эту реакцию и улыбается шире, уже понимая, что снова попал точно туда, куда нужно.       — Так невероятно смотришься сверху… — продолжает он тихо, ласково, проводя ладонью по его влажной груди. — Самый лучший вид в моей жизни…       Из горла альфы вырывается низкий звук, почти рычание. Он на секунду запрокидывает голову назад, тяжело втягивая воздух. Мышцы на шее напрягаются, рёбра расширяются слишком резко, хват рук на коже становится сильнее, но всё равно не больно, и это оказывается настолько впечатляющим зрелищем, что у Хёнджина свободная ладонь сама собой тянется к собственному члену.       Боже, Чан всегда реагирует так, будто Джин говорит что-то запретное.       Хёнджин смотрит на него снизу вверх совершенно пьяно, не менее одержимо, чем прежде смотрел на него Чан, и мелко дрожит, уже заранее понимая, что сейчас добьёт его окончательно. Пальцы плотнее смыкаются вокруг влажной головки, ритмично, но почти невесомо и нежно потирая в такт скольжению альфы внутри.       — Ты создан, чтобы быть моим, правда же? — шепчет Джин ласково, но в тоне всё равно проступает та самая тёмная, сладкая томность, от которой Чан всегда теряет остатки самообладания. — Чтобы брать меня так хорошо, до дрожи в коленях, до всхлипов… Ты же любишь, когда я хнычу под тобой, верно?       Темп сразу сбивается, становится рваным, тяжёлым, как будто альфа уже не может полностью контролировать своё тело, Хёнджин видит это отчётливо ясно. Чана так легко подтолкнуть к пределу.       Господи.       Джин тянется второй ладонью теперь к его торсу, проводит подушечками пальцев по напряжённым мышцам и тихо, шёпотом выдыхает:       — А я создан для тебя, любимый. Слышишь?.. Чтобы раздвигать перед тобой ноги и принимать твой прекрасный член каждый раз, когда ты только захочешь, альфа. И в гон, и вне его… Потому что я сам каждый раз выбираю тебя, Чани…       Чан резко жмурится, будто эти слова омеги проходят через него слишком сокрушительно глубоко. Его уже буквально трясёт. Дыхание становится таким опасно неровным, толчки всё больше ускоряются, становятся отчаянными, кожа на груди, шее и плечах краснеет сильнее.       Хёнджину на секунду действительно кажется, что сердце его альфы может не выдержать такой игры. Он почти пугается собственной власти над ним.       Чан сейчас выглядит так, будто его уничтожает не жар гормонов, а то, что омега хочет его так же жадно, так же искренне, так же до конца. Хочет именно его.       — Чани… — шепчет Джин мягче, притягивая его за предплечье ниже, ближе к себе. — Посмотри на меня.       Альфа открывает глаза с трудом. Взгляд у него совсем безумный, но он всё равно слушается, всегда слушается его, когда Хёнджин просит именно так, таким тоном, с такой сладкой интонацией. Омега мягко улыбается ему, гладит по щеке, большим пальцем ведёт по нижней губе, осторожно, совсем едва задевая край зубов.       — Давай… — шепчет так вкрадчиво, так хрипло, что сам едва узнаёт свой голос, совершенно расплавленный от их общего пожара. — Ну же, детка…       Джин отпускает свой член и медленно кладёт ладонь себе на низ живота. Нарочно не сразу. Сначала просто касается влажной горячей кожи кончиками пальцев, будто проверяет своё же дыхание, свой сбивчивый пульс возле пупка, потом проводит ниже мягко, лениво, и чуть надавливает там, где тело отзывается особенно остро на каждое движение альфы внутри.       Чан следит за этим безотрывно, смотрит так, словно Хёнджин делает с ним что-то преступно жестокое. Лихорадочный взгляд прикован к животу, к тому месту, где под кожей будто отражается их общий ритм. Омега замечает это и улыбается вновь, хотя у самого уже дрожит всё тело.       — Чувствуешь?.. — выдыхает он, чуть сильнее надавливая ладонью и тут же срываясь на короткий, сиплый стон. — Охх… Вот здесь… ты весь здесь, любимый…       Чан стонет отчаянно, не громко даже, а сломанно. Его всего сотрясает от этих слов, и на секунду он замирает, как будто пытается не сорваться окончательно, но Хёнджин видит, как этот последний тонкий слой контроля трескается у него на глазах.       Видит по судороге в руках и ногах, по напряжённой челюсти, по тому, как взгляд альфы снова и снова возвращается к его ладони, к животу, к лицу, к губам, к глазам, и нигде не может задержаться надолго, потому что всё становится слишком.       Ох, он так хорошо знает своего мужа.       — Смотри, — шепчет Джин, всё больше выгибаясь в пояснице навстречу, пока пальцами ведёт ниже, рисуя неведомые узоры по небольшому бугорку, а после придерживает свой член вместе с мошонкой, накрыв ладонью, открывая ещё и вид на то, как альфа входит в него, заполняя собой. — Разве не красиво?..       После этого Чан срывается уже безвозвратно. Он хватает Хёнджина под коленями и одним резким, нетерпеливым движением укладывает его иначе, шире, глубже, сгибая и открывая перед собой так, что у омеги на секунду перехватывает дыхание от одной только внезапной беспомощности его положения. Мокрые простыни сбиваются под спиной, матрас пружинит с глухим хрустом, волосы липнут к вискам, а мир перед глазами на миг замыливается.       — Чан… — выдыхает Джин, но вместо предупреждения выходит почти просьба.       Альфа слышит именно её. Не осторожность, не сомнение, не «остановись», а этот тихий, сорванный, беззащитный звук, в котором Хёнджин уже сам не до конца понимает, чего просит.       Ближе, сильнее, глубже, не теряй меня, не отпускай, держи, пожалуйста, держи меня, будь рядом.       Чан переносит опору вперёд, вдавливая его колени в кровать, нависает над ним всем телом, большим, горячим и дрожащим, и начинает двигаться уже не с той плавной хищной тягучестью, от которой Джин сходил с ума минуту назад. Теперь всё куда сильнее, напористее, решительнее, будто похвала, доверие и эта мягкая провокация окончательно выбивают из него способность сдерживаться.       Теперь толкаются не только бёдра, теперь весь Чан становится единым ритмом, жаром, тяжестью, дыханием. Каждое движение проходит через Джина ошеломительно ярко, слишком точно, под нужным углом, так основательно, что он больше не пытается быть красивым и послушным, а только содрогается, отвечает, принимает, пальцами цепляясь за плечи альфы.       Хёнджин наконец стонет во весь голос без попытки удержаться, без руки у рта, без детей за стеной, без необходимости быть тихим, взрослым, собранным и приличным. Квартира пустая, дверь закрыта, их мальчики в безопасности, и Джин впервые за долгое время позволяет себе звучать так, как этого хочет Чан, так, как он сам больше всего любит.       — Блять! — громко вскрикивает, запрокидывая рывком голову. — Да… боже, да… Чаниии…       Альфа рычит так низко, что этот звук будто ворошит что-то глубоко внутри. Чан опускается ниже, ближе, прижимается лбом к его плечу, потом снова поднимает голову, потому что не может не смотреть, ему нужно видеть своего омегу.       Нужно видеть его разбитое наслаждением лицо, приоткрытый рот, эти алые сладкие губы, дрожащие ресницы, влажные глаза, безупречную шею, которую Хёнджин сам подставляет ему, подтверждая, что не боится ни зубов, ни гона, ни этой огромной животной силы.       Джин понимает это сквозь жар, сам открывает глаза и видит Чана над собой, совершенно потерянного, потрясающе сексуального, сломанного любовью и лихорадкой до самого основания.       Этот вид добивает его. Он вдруг понимает, что Чан сейчас выглядит так, будто действительно создан для него, и это не красивая фраза, не брачная метафора. Это болезненная сердцевина, неподдельная истина их связи.       — Любимый… — скулит Джин уже совсем сорванно, заполошно дыша, не слыша себя за хлёсткими шлепками кожи об кожу. — Мой хороший… мой…       Это становится последним рубежом. Чан резко втягивает воздух, и его тело вдруг напрягается так сильно, будто гон наконец подводит их обоих к самой границе, к кульминации цикла, к предельной стадии, которую организм может вынести. Джин чувствует это сразу.       А потом происходит сцепка. Не внезапно, нет, не так, чтобы он испугался. Узел раскрывается тяжело, постепенно, неумолимо, неизбежно, с этим давно знакомым распирающим давлением на нежные стенки, от которого омегу прошивает от кончиков пальцев на ногах до самого затылка.       На секунду становится почти больно, слишком полно, тесно, слишком ярко, чересчур много всего сразу, и всё равно тело само выгибается дугой, благодарно принимая, послушно подстраиваясь, отдаваясь этому ощущению до конца.       Джина начинает трясти так сильно, что он уже не понимает, держит ли Чана за плечи, чтобы тот не рухнул окончательно, или просто цепляется за него, чтобы не упасть в пропасть бессознательного самому.       — Мой… ах, Ча-ан—       Голос срывается на высокий, беспомощный звук. Удовольствие накрывает сразу ослепляющей, всепоглощающей волной, от которой Хёнджин сильно жмурится и на время теряет дыхание, пока всё тело судорожно дрожит. Напряжённый живот обжигает парой капель своего же семени, как при попадании на кожу раскалённого масла.       Он не может ни спрятаться, ни отстраниться, ни удержать себя в каком-то подобии контроля. Только чувствует альфу, его тяжесть, его жар внутри, его крупную дрожь, его нахлёстывающее наслаждение.       Чан падает сверху, но не давит всем весом, всё равно успевает подставить руку, всё равно берёт часть на себя, даже когда сам уже не может нормально дышать.       Он зарывается лицом Хёнджину в шею и рычит глухо, утробно, несдержанно, пока спазм проходит через него снова и снова, не отпуская напряжение до конца.       Всё его большое тело продолжает подрагивать, руки то сжимаются на простыне, то на коже Джина, а дыхание становится таким критически частым и громким, что омега, ещё не до конца пришедший в себя, сам взволнованно обнимает его крепче.       — Всё… — шепчет он едва слышно, хотя голосовые связки всё ещё не слушаются. — Ох, альфа… я держу тебя…       И это почти смешно, потому что Чан лежит на нём, всё ещё соединённый с ним этой глубокой, истинно верной, сакральной связью — и речь вообще не об узле, — а Джин прижимает его к себе так, будто это альфу сейчас нужно защищать от целого мира. Хотя, возможно, так и есть.       Чан ещё долго не может успокоиться, дышит ему в железу, иногда резко вздрагивает, утыкается носом в метку, будто проверяет, что она на месте, что омега на месте, что клятва между ними настоящая и не исчезнет, когда жар чуть спадёт.       Хёнджин гладит его по влажным волосам, по широкой спине, и чувствует, как Чана постепенно отпускает самая глубокая волна, временно уходит тяжёлое, вязкое, изматывающее возбуждение, как расслабляются мышцы, но не перестаёт бешено стучать сердце. Омега улыбается устало, не открывая глаз.       — Вот так, — шепчет он, едва касаясь губами виска альфы. — Возвращайся ко мне, мой Чани.       У них впереди ещё полтора нестерпимо жарких дня. Время вдвоём, за которое они снова забудут, как питаться нормально, будут спать урывками посреди белого дня и бодрствовать ночью, просыпаясь от малейшего случайного движения или слишком близкого дыхания.       Чан будет виновато хмуриться после каждого своего срыва, а Джин закатывать глаза и говорить, что вообще-то сам его довёл, сам разрешил и сам, между прочим, не жалуется.       Полтора дня, за которые спальня снова превратится в закрытый маленький мир, где всё внешнее станет неважным. Альфа наверняка снова будет таскать его по квартире на руках. Наверняка будет упрямо укладывать обратно в постель, если омега попытается встать. Наверняка будет смотреть так, будто Хёнджин каждый раз совершает акт предательства, когда говорит слова «душ», «вода», «еда» или, прости господи, «мне нужно в туалет».       Господи. У них впереди целая жизнь.       Эта мысль до сих пор иногда кажется Джину почти невозможной, не странной, не глупой, не само собой разумеющейся, а именно невозможной. Будто он всё ещё не до конца понимает, как из той первой ночи, из старого аккаунта, из ошибки приложения и девяноста процентов совместимости получились этот дом, эта постель, эти дети, это кольцо на пальце и этот мужчина, который сонно дышит у него на груди так, словно больше в мире ему ничего не нужно.       Всё ведь могло быть иначе.       Если бы алгоритм сделал то, что должен был сделать, и просто не показал им друг друга. Хёнджин иногда думает об этом с суеверным ужасом, но боится даже на миг представить себе жизнь без Чана.       Сколько ещё лет они могли бы проходить мимо друг друга в офисе, обмениваться дежурными «доброе утро» у турникетов, стоять рядом у кофемашины, случайно касаться плечами в тесном лифте, обсуждать отчёты, пересекаться на совещаниях и не знать, что идеально подходят друг другу не только телом, не только запахом, не только инстинктами, а чем-то гораздо более настоящим.       Тем, что не помещается в проценты. Тем, что не объясняется тестами, анкетами и сухими совпадениями по параметрам. Тем, от чего потом однажды рождаются дети, которым вы приписываете схожесть с папой или отцом только потому, что слишком сильно любите друг друга.       Джин, возможно, снова выбрал бы кого-то неправильного. Ещё одного альфу, рядом с которым нужно быть удобным, самостоятельным, осторожным, сильным всегда, даже в течку, даже в усталости, даже в те дни, когда больше всего хочется просто перестать держать оборону. Кого-то, рядом с кем его красота была бы трофеем, характер — проблемой, слабость — неудобством, а цикл — обязанностью.       А Чан продолжал бы жить работой, оставался бы в офисе допоздна, проверял бесконечные цифры, исправлял чужие ошибки, возвращался в пустую квартиру, где никто не встречал бы его сонным ворчанием из спальни, не писал бы «купи шоколадную пасту, если хочешь сюрприз», не выбирал бы ему рубашки, не целовал бы в висок у раковины, пока на плите убегает кофе.       У них не было бы этого утра. От одной только этой мысли у Хёнджина внутри всё холодеет. Особенно после того разговора, который случился через несколько месяцев после первой их совместной течки.       Они тогда уже почти жили вместе, хотя оба почему-то продолжали делать вид, что это не совсем так, придерживаясь каких-то глупых норм приличия. У Чана в ванной стояла зубная щётка Джина, в шкафу лежали запасные вещи — особенно мягкие, пушистые носочки для омеги, на кухне появилась любимая цветастая кружка.       В телефонах друг друга они уже давно перестали значиться как «Хван из маркетинга» и «Бан из аналитики». Хёнджин лично поменял им фоновые изображения на совместное очаровательное фото из постели, поставил на рингтон мелодию из любимого мультика альфы и влепил кучу сердечек в название их чата.       Чан в тот вечер сидел рядом с ванной, в которой нежился Джин, окружённый душистой пеной, гладил под водой омегу ладонью медленно, очень ласково по ноге и долго молчал, будто собирался сказать что-то ужасно важное, но никак не мог подобрать правильную формулировку. А потом признался тихо, смущённо, виновато:       — Ты нравился мне давно.       Джин помнит, как у него буквально защемило сердце, но не романтично, а по-настоящему больно. Так, будто кто-то вдруг взял все их упущенные возможности, все случайные встречи, которые могли произойти, все годы параллельного существования и сложил перед ним на ладонь, вытянув к самому лицу.       Что значит давно? Сколько времени Чан смотрел на него и молчал?       Сколько раз проходил мимо, здоровался, отводил взгляд, возвращался к своей идеальной собранности, к одиночеству, к этой своей безупречной вежливости, за которой, как оказалось, пряталось столько невыраженного. Сколько раз Хёнджин тратил себя не на тех людей, пытался быть удобным для тех, кто не видел его суть, позволял чужим рукам касаться себя без того ощущения дома, которое Чан дал ему сразу. Пока рядом всё это время существовал вот такой мужчина.       Хван раньше ненавидел собственную уязвимость, ненавидел эту зависимость от чужого тепла, от запаха, от рук, от присутствия другого человека рядом. Ненавидел, как легко альфы могли заставить омег чувствовать себя маленькими, беспомощными, благодарными за минимальную заботу, которую вообще-то никто не должен был выдавать за подвиг.       А потом появился Чан, и внезапно оказалось, что быть омегой за крепкой спиной правильного альфы не унижение. Это безопасность.       Когда тебе не страшно уснуть в чужих руках. Когда тебя не отпускают после плохих дней не из желания проконтролировать, а потому что знают, что одному сейчас будет больнее.       Когда не позволяют лечь в кровать после ссоры одному, не разрешают себе сказать тебе хоть одно по-настоящему плохое слово, потому что ничто не забывается, если ранит. Даже сказанное в усталости, даже в злости, даже «не всерьёз».       Когда тебя носят на руках через всю квартиру просто потому, что могут и потому, что ты слишком устал, спорить с тобой сейчас бесполезно, а беречь необходимо.       Когда тебе подсовывают под бок вкусную конфету, укрывают пледом замёрзшие ноги, забирают из рук остывшую кружку, молча ставят рядом воду, проверяют, ел ли ты, спал ли ты, дышишь ли ты вообще нормально после очередного дня, в котором опять пытался быть сильнее, чем нужно.       Когда даже в самом тяжёлом, лихорадочном состоянии первое, о чём думают, это не сделали ли тебе больно.       Хёнджин крепче обнимает Чана за плечи и тихо целует его в висок. Альфа уже сонно мычит что-то ему в кожу и инстинктивно обнимает в ответ. Его ладонь скользит по талии, останавливается на рёбрах, где может чувствовать дыхание, и эта простая, почти бессознательная забота снова пробивает Джина на слёзы.       Ох, эта омежья чувствительность…       Хёнджин улыбается едва заметно, моргая чуть чаще, чем нужно.       Нет. Он правда не хочет знать, каким был бы мир без той случайности.       Пусть приложение ошиблось, пусть алгоритм сломался, пусть их отношения начались неправильно, слишком резко, слишком быстро, слишком горячо, всё равно из этого получилось самое верное решение в его жизни.       — Я так сильно тебя люблю…       Джин шепчет едва слышно, не произносит даже вслух, скорее выдыхает в волосы, в висок, в эту тёплую тяжесть у себя на груди, не ожидая ответа, не требуя реакции, просто потому что слова вдруг становятся невыносимо большими, чтобы удержать их внутри.       Но Чан поднимает голову сразу. Даже сквозь гон, усталость тела и тяжёлую пелену в голове он никогда не пропустит эти слова. Никогда. Его взгляд мутный, всё ещё тёмный, не до конца сфокусированный, но в нём уже проступает тот самый влюблённый до безумия альфа, который смотрит на Хёнджина, не как на просто подходящего омегу, а как на смысл всего своего существования.       Чан ничего не говорит в ответ, но это и не требуется, он просто ловит руку супруга, подносит к губам и целует в самый центр ладони медленно, вдумчиво, совершенно преданно. Джин чувствует этот нежный поцелуй дрожью под кожей и понимает, что всё-таки получил своё «долго и счастливо», хоть и не верил в саму возможность подобного.       Он тихонько смеётся, почти беззвучно.       — Сто процентов, — шепчет больше себе, чем мужу.       Чан едва заметно хмурится, не понимая, уже едва способный держать глаза открытыми. Джин улыбается шире, на долю секунды прижимаясь губами к его лбу. Температура уже немного спала.       — Ничего, любимый. Спи.       Альфа снова тяжело опускается на него, устраиваясь удобнее щекой на груди, пока омега смотрит на блёклый закатный свет в окне и не перестаёт думать.       Сейчас, спустя пять лет, после общей ипотеки, бессонных ночей, череды течек и гонов, глупых ссор из-за цвета штор, трёх разбитых в порыве кружек, одной почти сгоревшей кухни, автомобильной аварии и двух маленьких альф с кудрями Чана, он понимает: самые важные десять процентов они создали сами.

***

      По квартире тянется запах кофе, жареного бекона и яиц. Хёнджин сидит на корточках посреди прихожей и с абсолютно убитым лицом разбирает пакеты с продуктами, про которые они благополучно забыли на двое суток.       Он даже не знает, что именно выглядит трагичнее: сами вымокшие пакеты, его собственная совесть или упаковка зелени, которую он медленно достаёт двумя пальцами и рассматривает с таким выражением, будто лично пережил предательство. Зелень печально обмякла, потемнела по краям и выглядит в целом так, словно за эти дни успела не только умереть, но и осознать всю бессмысленность своего присутствия в этих стенах. Как будто кто-то из них действительно собирался закусывать листом салата.       Омега несколько секунд молчит, потом поднимает взгляд в сторону кухни, обернувшись через плечо.       — Бан Чан.       Оттуда сразу доносится спокойное, подозрительно слишком довольное:       — Мм?       — Нам нужно похоронить их с достоинством.       На несколько мгновений в квартире становится тихо, а потом Чан смеётся негромко, мягко, сонно и тепло, и у Хёнджина внутри что-то мгновенно расслабляется, хотя он всё ещё сидит на полу, как выживший после маленького продуктового апокалипсиса.       Он закатывает глаза, складывает погибшую зелень в отдельный пакет, очевидно, уже мусорный, и продолжает разбирать последствия их марафона с видом эксперта-криминалиста на месте особенно нелепого преступления.       Мороженое давно растаяло и теперь плещется внутри упаковки как грустный молочный суп. Фрукты выглядят подозрительно, особенно персики, один из которых явно перешёл на новую стадию жизни. Где-то на дне пакета плавает упаковка тофу, и Джин даже не сразу понимает, откуда она вообще взялась. Пластиковый контейнер с ягодами чудом выжил, но выглядит травмированным. Сухие снэки, к счастью, ещё можно спасти, хотя омега смотрит на них с сомнением, больше не доверяя ни срокам годности, ни своим организационным способностям. И самое ужасное заключается в том, что они ведь оба знали, что так будет.       Они, конечно, смогли заказать продукты за час до конца света, написать курьеру «оставьте у двери», пообещать себе забрать покупки сразу, как только появится маленькая передышка. И всё равно в какой-то момент мир снова сузился до нескольких простых вещей: кровать, душ, сон, Чан, вода, опять Чан, горячая кожа, смятые простыни, чужое дыхание у шеи, попытка поесть, провалившаяся на третьей ложке, и снова Чан с этим своим нестерпимым взглядом.       Хёнджин тихо фыркает себе под нос и устало проводит рукой по лицу. Тело всё ещё приятно ноет, словно каждая мышца помнит эти двое суток и собирается ещё долго напоминать ему о своём героизме. На шее цветут новые следы, часть которых он уже видел утром в зеркале и решил временно не думать о том, как будет объяснять их детям, если те внезапно станут слишком наблюдательными для своих лет и расплачутся от того, что папочке больно. Ноги слегка дрожат, кожа всё ещё кажется чувствительной, а волосы, несмотря на шампунь, бальзам и спрей, всё ещё живут какой-то отдельной растрёпанной жизнью после особо умелого минета альфе.       И, если честно… Он абсолютно счастлив.       Это счастье не похоже на красивую заставку в фильме про любовь. Оно сидит на полу в прихожей в растянутой футболке мужа, с пакетом испорченной зелени в одной руке и расплавленным мороженым в другой. Оно пахнет сексом, феромонами альфы после гона, чистой кожей после душа и чуть подгоревшим краем яичницы. Оно ноет в убитой беременностью пояснице, тянет сонливостью в висках, оставляет на коже следы чужих острых клыков, но при этом оказывается таким полным, таким домашним, что Хёнджин несколько секунд просто сидит и дышит, закрыв глаза, позволяя себе никуда не торопиться.       Прости, Феликс. Простите, дети.       На кухне что-то аппетитно шкворчит. Джин поднимает взгляд и замирает, потому что Чан стоит у плиты босой, сонный и совершенно невозможный в своих домашних шортах. Волосы у него всё ещё слегка влажные, на шее и плечах виднеются тонкие припухшие следы от ногтей омеги, а лицо такое спокойное, довольное и расслабленное, будто последние двое суток не были гормональным апокалипсисом.       Просто обычные выходные. Просто любимый муж готовит завтрак.       Чан чувствует его взгляд, сразу оборачивается и улыбается широко, по-мальчишески влюблённо. Так, что Хёнджин тут же чувствует, как у него слабеет всё внутри, хотя, казалось бы, слабеть там уже давно нечему, всё размякло до кисельного состояния.       — Не смотри так на меня, — хрипло говорит он, капризно отворачиваясь, чтобы тем самым спрятать смущённую улыбку. — Это всё твоя вина.       — Мм… Хорошо. Как скажешь, крошка.       Чан даже не спорит, просто выключает плиту, берёт с тумбы горячий кофе и подходит ближе, обходя пакеты, ботинки, шарф, который так и остался валяться у стены, и одинокий детский носочек, каким-то образом переживший эвакуацию.       Он останавливается рядом, наклоняется и протягивает кружку омеге.       — Пей, пока твоя любимая пенка не растворилась.       — Ты пытаешься задобрить меня после всего этого?       — Да.       — Работает.       Чан тихо смеётся и наклоняется ещё ниже, чтобы коротко поцеловать его в макушку. Губы касаются уже без лихорадочной жадности, без тяжёлого дыхания гона, без того пугающего голода, от которого у Хёнджина маршировали мурашки по спине. Просто будничный поцелуй, почти целомудренный, если не учитывать весь контекст, следы на шее и то, что Джин до сих пор сидит на полу, просто потому что вставать кажется сейчас неоправданно амбициозной задачей.       Он вдруг ловит себя на мысли, что именно вот это и есть его самый любимый момент после каждого секса, не важно, в цикл или просто после удачно подвернувшейся минутки наедине. Не жар, не безумие инстинктов, не даже те моменты, когда Чан берёт его так, будто весь мир можно сжечь, лишь бы Джин остался рядом, хотя это, конечно, очень трогает его душу.       А вот этот миг, когда Чан снова становится просто его. Тем, кто готовит ему завтрак, молча приносит кофе, целует в макушку, не спорит, когда его обвиняют во всех бедах человечества, и всё равно смотрит так, будто Хёнджин прекрасен даже сейчас, с помятым лицом и растрёпанными волосами.       Омега делает маленький глоток и прикрывает веки.       — Ты сделал яичницу? — спрашивает он, не открывая глаз.       — И хрустящий бекон.       — Я тебя прощаю.       — За продукты?       — Не наглей, Бан. За потраченные на продукты деньги мы ещё проведём разбор полётов.       Чан снова смеётся и садится рядом с ним прямо на пол, будто это самое естественное место для них после двух суток гона. Просто опускается рядом, вытягивает одну ногу, плечом касается плеча Хёнджина и забирает у него пакет с мусором.       — Я сам разберу остальное, иди отдохни.       — Боже, Чан… Дай себе побыть в этом состоянии неги. Ты едва не пережил инфаркт от моей красоты.       — А ты едва пережил меня, котёнок.       Джин медленно поворачивает к нему голову и смотрит из-под пушистых ресниц.       — Аргумент.       Чан улыбается едва-едва, виновато и всё же немного самодовольно, потому что прекрасно знает, что прав. Потом наклоняется ближе и касается губами уголка рта Джина, задерживаясь чуть дольше, чем нужно для обычного поцелуя.       — Спасибо, — шепчет тихо.       Хёнджин удивлённо моргает.       — За что?       Чан смотрит на пакеты, на прихожую, на их квартиру, на него, и в этом взгляде снова появляется то самое, от чего у Джина каждый раз сжимается сердце. Любовь, такая уютная и огромная, как дом, который они построили вокруг друг друга за пять лет.       — За всё, — отвечает альфа. — За тебя.       Омега несколько секунд молчит, а потом фыркает, потому что иначе сейчас правда расплачется, а это уже будет перебор даже для их семьи.       — Ладно, — говорит он, вновь отпивая кофе. — Тогда в качестве благодарности мне ты сам объяснишь Ликсу, почему мы забрали детей на два часа позже.       Чан замирает, не понимая пока ещё, к чему клонит супруг.       — На два?..       — Ммм… на три.       — Ох, на три? Он же нас убьёт.       — Нет, сначала прочитает лекцию про ответственность и, вероятно, средства контрацепции. Потом тебя убьёт.       Чан тяжело вздыхает и трагически опускает голову ему на плечо, пока Хёнджин улыбается в кружку.       За дверью спальни всё ещё пахнет ими, на кухне остывает завтрак, в прихожей валяются пакеты, пальто, детский носок и останки зелени, достойные отдельной церемонии. Где-то у Со их сыновья, скорее всего, уже яростно разбирают на детали манеж и знакомятся с будущим товарищем через животик Ликса.       А здесь Чан сидит рядом с ним на полу, тёплый, заспанный, растрёпанный, его, и Джин думает, что если это и есть взрослая семейная жизнь, то она, конечно, полный хаос. Но, чёрт…       Он не хочет ничего менять. Он так счастлив. Он самый счастливый омега на целом свете.       Взгляд сам собой уходит в сторону коридора, туда, где за приоткрытой дверью ванной всё ещё висит влажное тепло после их недавнего душа или, сказать точнее, после попытки принять душ, которая закончилась примерно так же «успешно», как и попытка забрать продукты вовремя.       Джин делает ещё один глоток кофе и медленно, почти лениво произносит:       — Вообще-то мне всё ещё нужно нормально помыться.       Чан бормочет, не поднимая головы с его плеча:       — Угу, иди. Я потом включу полотенцесушитель.       Хёнджин медленно поворачивается к нему, смотрит и молчит. Альфа, кажется, действительно не понимает. Режим ответственного мужа и отца снова включился в нём так быстро, что омега даже не знает, умиляться или оскорбиться.       — Детка, — тянет он гласные мягко.       — Мм?       — Я сказал, мне нужно в душ.       — Я слышал, Хённи.       — Потереть спинку.       — Логично.       Хёнджин щурится.       — Пошли со мной, Чани.       Чан наконец поднимает голову. Сначала в его глазах появляется лёгкое недоумение, такое искреннее и простое, что Джин едва не смеётся, а потом взгляд Бана опускается на его губы, на следы на шее, на растянутую футболку, съехавшую с плеча, и возвращается обратно к лицу.       Доходит. Очень красиво доходит, медленно так, почти покадрово. Уголок губ дёргается вверх, взгляд теплеет, темнеет совсем чуть-чуть, уже не так тяжело, как в гоне, но всё равно с тем знакомым, опасно интригующим интересом, от которого у Хёнджина внутри тут же пробуждается пушистый хвостатый зверёк.       Чан ничего не говорит несколько секунд, только смотрит на него так, будто наконец снова видит не последствия их бытового провала, а его прекрасного омегу, который сидит перед ним на полу, красиво покачивая коленками в воздухе, пьёт кофе и совершенно бессовестно предлагает ещё один маленький раунд вместо положенной уборки.       — Ты же утром сказал мне не приближаться, — негромко напоминает Чан, уже не в силах сдержать улыбку.       — Утро прошло.       — А ты точно…       — Проверишь сам.       Чан смеётся, и этот звук получается низким, всё ещё хриплым после двух суток почти без сна. Он наклоняется ближе, касается губ мужа своими и задерживается там, явно намереваясь превратить это во что-то большее, но Джин отстраняется первым и не потому что не хочет. Как раз наоборот.       Он ставит кружку рядом, с глухим стоном поднимается, чуть морщась от ломоты в теле, хватает Чана за руку и тянет за собой.       — Пойдём, герой. Докажешь, что полотенцесушитель был не единственной твоей полезной идеей сегодня.       Чан поднимается следом слишком легко для человека, который ещё недавно уверял, что ему нужно разобрать продукты и вымыть всю квартиру, и улыбается так довольно, что у Хёнджина немедленно теплеют щёки.       — Обожаю тебя, — говорит альфа. — Ты ведь знаешь?       — Ммм… сегодня ещё не слышал.       — Обожаю просто до безумия.       — Плиту выключил?       — Да.       — Дверь закрыта?       — Да.       — А продукты?       Чан смотрит на него. Джин смотрит на Чана. Оба молчат ровно секунду.       — Потом, — решает омега.       — Потом, — соглашается альфа.       Дверь ванной закрывается за ними тихо, почти невинно, хотя ничего невинного в том, как Бан Хёнджин смотрит на своего мужа спустя пять лет, нет вообще.       В прихожей так и остаются мокрые пакеты, рядом теперь стоит недопитая кружка кофе, а где-то на кухне под столом всё ещё лежит зубная щётка, которая, если честно, уже давно должна была сама понять, куда попала.