[HeatMatch]

      Утром Хёнджину приходится подняться с постели настолько рано, что в квартире ещё царит лёгкий полумрак.       По-осеннему серый, пасмурный город за окнами только начинает просыпаться, укрытый влажным туманом, расползающимся по стеклу мутными пятнами. Где-то далеко внизу редкие машины шуршат по мокрой дороге, на соседнем здании лениво мигает вывеска круглосуточного магазина, и тусклый свет горит буквально в парочке квартир.       Внешний мир выглядит так, будто у него ещё есть законное право на несколько спокойных часов сна перед началом нового дня. В их маленьком мире дома такого права нет уже примерно полтора года.       Здесь утро начинается не с кофе, не с будильника и даже не с первого робкого луча солнца, а с задорного детского лепета за стеной, тихого топота босых пяток по полу и того особого, почти животного предчувствия опасности, которое у родителей вырабатывается быстрее любого инстинкта самосохранения.       Это не просто какой-то странный звук, не только загадочный смех и не лишнее неловкое движение где-то в детской. Это крошечное кудрявое предупреждение о том, что в ближайшие пять минут кто-то обязательно куда-то залезет, что-то уронит или, того хуже, вдруг затихнет.       В квартире пахнет кремом с ромашкой, тёплым молоком, чистым бельём из сушильной машины и чем-то неуловимо домашним, сладким и мягким, как сон, который у Джина снова отняли без малейших угрызений совести.       Он стоит в ванной перед зеркалом, опираясь ладонями о край раковины, и пытается вспомнить, в какой именно момент его жизнь свернула с дороги нормального человеческого существования в сторону ежедневного выживания с двойняшками-альфами.       Омега полусонно натягивает на перегретое, чуть влажное после тревожной ночи тело огромную футболку Чана, настолько большую, что хлопковая ткань привычно сползает с одного плеча, открывая линию ключицы, и достаёт до середины бедра.       Эта нелепо удобная вещь давно уже стала частью его декретного фэшн-образа, но Хёнджин даже сейчас, разбитый и помятый, всё равно на секунду задерживается у ворота, где альфой пахнет сильнее всего, чтобы вдохнуть глубже.       Где-то низко в животе тут же взволнованно сводит мышцы, будто тело, в отличие от здравого смысла, вообще не видит проблемы в том, чтобы вспомнить о Чане именно сейчас. Джин сдавленно выдыхает через нос и сердито поправляет одежду, словно может таким образом приказать своему пушистому зверьку внутри заткнуться хотя бы до завтрака.       Не время. Совсем не время.       Он собирает длинные растрёпанные волосы в небрежный пучок на затылке, но несколько тонких прядей сразу выскальзывают обратно, липнут к вискам, к шее и к влажной после умывания щеке.       Лицо в отражении в целом выглядит так, будто его владелец провёл последние сутки не дома с семьёй, а на безжалостной войне за право поспать хотя бы четыре часа подряд и, судя по всему, с позором её проиграл.       Губы всё ещё припухшие от ночных поцелуев, под глазами лежат синеватые тени, кожа выглядит бледнее обычного, а взгляд кажется злым и одновременно каким-то беспомощно нежным, потому что за стеной снова раздаётся приглушённый детский смешок, потом второй куда тише, явно виноватый, и Хёнджин уже заранее понимает, что ничего хорошего там не происходит.       Накануне вечером дети час устраивали им концерт, категорически не соглашаясь ни на сказку, ни на колыбельную, ни на собственную кроватку, ни вообще на саму концепцию существования отдельно от родительской спальни.       Один цеплялся за край одеяла маленькими упрямыми пальчиками и возмущённо выл каждый раз, стоило Джину попытаться его поднять. Второй настырно пинал пяткой Чана в бок, а потом сам с таким трагическим видом тянул к нему руки, будто его не укладывали спать, а бросали где-то одного без базового уважения к его драматичной личности.       А потом всё, конечно, усугубил Чан.       Хёнджин смог заснуть только ближе к половине второго, измученный очередным бесконечным днём, в котором были педиатр, магазин, стирка, две полноценные истерики из-за одинаковых синих ложек и один почти успешный побег из кроватки.       Сон упал на него мгновенно беспросветный, как тяжёлое одеяло, наброшенное поверх головы. Покой, однако, оказался слишком хрупким, почти насмешливым, и распался так же быстро, как пришёл, от чужого беспокойного движения рядом.       Сначала Джин услышал тихий, сбившийся вдох, низкий и неровный выдох, потом почувствовал жар, который волной пополз к нему от лежащего рядом мужа, и ещё до того, как сознание окончательно вернулось из вязкой дремоты, его ладонь сама рефлекторно потянулась к Чану.       Кожа альфы под пальцами оказалась настолько горячей, что омега проснулся окончательно за долю секунды, резко приподнявшись на локте в полутьме с испуганно сжавшимся сердцем.       Сквозь щель в шторах на постель легла тонкая серебристая полоска уличного света, и в этом бледном отблеске лицо Чана показалось ему непривычно резким, напряжённым и болезненным.       Щёки у него покраснели, губы высохли, чуть приоткрылись, влажные волосы прилипли ко лбу. Грудная клетка начала с тяжестью и глухим шумом в лёгких учащённо подниматься даже во сне, будто организм уже сражался с чем-то изнутри, пока мозг ещё не успел понять, что битва вообще началась.       Хёнджин осторожно положил ладонь ему на лоб, потом перевёл её ниже к виску, к щеке, к шее, туда, где под кожей неровно стучал пульс. Температура к тому моменту уже была высокая, даже чересчур, такая, от которой сразу стало не просто тревожно, а страшно, потому что это не было похоже ни на простуду, ни на переутомление.       А затем комнату накрыл густой запах. Он уплотнился не постепенно, не незаметно, а разом, словно кто-то распахнул дверь в тёплое тёмное помещение, где долго горел ладан, тлели угли, потрескивало сухое дерево и хранилось что-то терпкое, мужское, глубокое, до боли знакомое.       Феромоны Чана заполнили спальню тяжёлой волной, осели на коже, на языке, впитались в простыни, в подушки, в само пространство между их телами, и Джин успел только звучно сглотнуть, когда понял всё раньше, чем мысль успела оформиться до конца.       Гон. Слишком рано, на неделю раньше срока. Совсем, мать его, не по плану.       Чан приоткрыл глаза сразу после его прикосновения, но это нельзя было назвать полноценным пробуждением. Он словно выскользнул из сна прямиком в лихорадочное беспамятство, на самую малость вернувшись в реальность только потому, что рядом пахло Хёнджином, его омегой, его домом.       Взгляд некоторое время оставался мутным, бессознательным, потом с трудом сфокусировался на лице Джина, и в этой внезапной голодной нежности на дне расширенных зрачков мелькнуло что-то настолько обнажённое, что у омеги внутри всё основательно перевернулось.       — Чани, подожди, я… — прошептал он, осторожно пытаясь отстраниться скорее по слабому сигналу рассудка, чем из настоящего желания, потому что собственное тело уже успело узнать этот запах и предательски откликнуться на него.       Договорить не получилось.       Через мгновение Чан уже навис сверху, большой и тяжёлый, обжигающий даже сквозь тонкую ткань одежды, прижал его к матрасу всем своим весом и уткнулся лицом куда-то в изгиб шеи, судорожно вдыхая, будто только так мог успокоить себя.       Хёнджин замер под ним, уставившись в темноту, и несколько долгих минут просто слушал его рваное и хриплое дыхание, в наивной и совершенно глупой надежде, что в этот раз пронесёт.       В первую волну альфы обычно ещё не так сильно дезориентированы и способны держаться, особенно такие упрямые, собранные и до смешного ответственные, как Чан, который даже в таком состоянии скорее сломал бы себе пальцы, чем причинил вред тому, кого любит.       Но этой ночью Джин буквально физически, на каком-то животном уровне ощущал, как с каждым вдохом Чана неминуемо уводило всё дальше к краю обрыва, как в нём стремительно густел жар, как руки становились настойчивее, а запах тяжелее.       Спальня быстро превратилась в тесное, замкнутое разгорячённое пространство, где оказалось слишком мало воздуха и слишком много напряжения.       Джин сначала ласково шептал ему что-то успокаивающее, почти бессвязное, гладил по затылку, по взмокшей шее, по широким плечам, пытаясь вернуть обратно хотя бы голосом, тем самым вкрадчивым омежьим тоном, который Чан всегда считывал на уровне инстинктов.       — Тише… я здесь, любимый, я здесь.       Альфа не отвечал, только всё сильнее сжимал его в своих объятиях, цепляясь за нежную кожу бёдер, за этот сиплый шёпот и за родной запах, и Хёнджин чувствовал, как его собственное сопротивление медленно таяло от любви к этому мужчине, который старался ради них даже в такой трудный миг.       Омега был слишком уставшим для бессмысленной борьбы и слишком хорошо знал, что за всем этим стояло не желание Чана взять больше, чем ему готовы были дать, а отчаянная потребность пережить первую волну, заглушить лихорадку хотя бы на несколько часов и подарить им обоим призрачный шанс успеть подготовиться до того, как гон накроет окончательно.       Потому Джин сдался этим загребущим рукам, блестящим глазам и тяжёлому дыханию у своей шеи с той мучительной преданностью, которая могла быть только после пяти лет отношений, прожитых душа в душу.       Он знал, что Чан боялся сорваться позже, не хотел напугать или превратить остаток ночи во что-то такое, после чего утром пришлось бы виновато отводить глаза. Он правда пытался дышать ровнее, пытался не давить сильно, хотя весь крупно дрожал от возбуждения и ёрзал от ломоты в суставах так отчётливо, что простыни под ними давно сбились в тугой, плотный ком. Именно это всегда особо впечатляло Хёнджина.       Между смазанными, прерывистыми поцелуями вниз по шее Чан всё ещё нашёл в себе силы остановиться, уткнуться лбом ему в плечо, зажмуриться так, будто любое движение причиняло физическую боль, и едва слышно спросить:       — Можно?..       Джин прикрыл глаза, потому что от этого вопроса из раза в раз до сих пор внутри становилось приятно и волнительно одновременно.       — Скажи, если нет, — добавил Чан совсем глухо, потерянно и разбито, и его голос распался у омеги под ухом. — Пожалуйста…       — Всё хорошо, — прошептал Джин почти беззвучно, хотя сам едва мог дышать от того, как грудь сдавило от странной нежности.       Дорогой сердцу человек нуждался в нём настолько отчаянно, что уже не мог это скрывать, а Хёнджин не мог отказать ему в посильной, такой простой помощи.       — Сделай это.       Он медленно поднял руку, запустил пальцы во влажные волосы альфы и притянул его ближе, пока их лбы не соприкоснулись в темноте, пока горячее дыхание не смешалось и не стало общим.       — Тебе можно всё, малыш.       Чан ответил шумным, надрывным выдохом, в котором смешались облегчение и такая неподдельная благодарность, что у Джина самого спазмом перехватило горло.       Несколько секунд альфа оставался неподвижен, будто собирал это разрешение мысленно по буквам, по кускам, а потом поцеловал всё равно сдержанно аккуратно, несмотря на то что голод уже терзал его изнутри.       Дети спали в соседней комнате, и потому всё происходило предельно тихо, из-за чего каждое короткое движение и каждый жалобный хруст матраса превращался в тайну и в риск в равной степени.       Приходилось прижимать ладонь ко рту, неистово кусать нижнюю губу и крепко жмуриться, пока за стеной царила редкая, почти священная для их квартиры тишина, а здесь, в их смятой постели, Чан снова и снова выдыхал ему в покрытую мурашками кожу виноватое:       — Прости, Хённи… я осторожно… совсем немного…       От этого было истерично смешно, если бы не было так невыносимо нежно. Как будто даже в предгоне альфа боялся не удержать свою силу, хотя его руки оставались бережными, а толчки осторожными. Губы находили висок, щёку, уголок рта, пальцы скользили по колену так, будто хотели согреть и успокоить.       Каждый раз, когда Джин вздрагивал особо сильно, Чан тут же замирал на долю секунды, позволяя ему выдохнуть и переждать вспышку ощущений. От этого омегу пробирало даже сильнее, чем от самого действа.       Сейчас, вспоминая об этом, Хёнджин чуть морщится, потирая ладонью поясницу, и немного тянется в спине, ощущая остаточную приятную и одновременно утомительную тяжесть в мышцах, напряжение в бёдрах и то вязкое послевкусие близости, которое невозможно смыть холодной водой или спрятать за якобы раздражённым выражением лица.       Ему почти удаётся уговорить себя, что утро можно начать спокойно. Что Чан ещё немного поспит после того, как его резко вырубило, что дети каким-то чудом подождут хотя бы десять минут, а сам он успеет почистить зубы и, может быть, даже тихонько сварить себе кофе.       В этот же момент из-за приоткрытой двери доносится невероятно звонкий металлический грохот, потом ещё один, а затем такой счастливый хохот, что у Хёнджина сразу холодеет между лопаток. Он замирает перед зеркалом ровно на миг с мокрым лицом, зубной щёткой в руке и кристально чистым пониманием, что только что услышал не просто шум, а настоящее начало конца.       Нет. Только не это.       — Ну почему вы сегодня проснулись в шесть утра… — Джин обречённо бормочет себе под нос, и в его голосе звучит не риторический вопрос, а тихая молитва к богам, которые давно уже перестали отвечать, потому что, вероятно, тоже устали от их семейки.       Следующий грохот решает всё за него.       Хёнджин вылетает из ванной босиком, на ходу пытаясь вытереть лицо сгибом локтя и не поскользнуться. Волосы тут же разваливаются из пучка обратно, одна прядь липнет к губам в пасте, и он раздражённо мотает головой, пока бежит в сторону кухни.       Ситуация там оказывается ровно такой, какой он и ожидает её застать. Сущая катастрофа.       Один сын сидит на полу возле раскрытого нижнего ящика и с безумным восторгом лупит ложкой по перевёрнутой кастрюле, каждый раз вздрагивая от собственного же громкого удара. Металл звенит так, что у Джина дёргается веко, но малыш после очередного «дзынь» заливается таким смехом, будто только что открыл в себе врождённый талант к музыке.       Второй тем временем каким-то образом успевает подняться на ножки возле открытого шкафчика и теперь опасно покачивается, удерживая в руках огромную пачку хлопьев, такую же большую, как он сам. Лицо у него при этом абсолютно сосредоточенное, даже деловитое, словно он не стоит на грани падения, а выполняет сложную стратегическую операцию по добыче пропитания для себя и брата.       Джин вытаскивает зубную щётку изо рта, бросает её в каком-то неопределённом направлении и делает шаг вперёд ровно в тот момент, когда ребёнок перевешивает сам себя весом подгузника и начинает заваливаться назад. У омеги сердце падает куда-то в желудок.       — Господи, нет! Нет-нет-нет, ты маленький самоубийца…       Он успевает поймать его буквально в последний момент, подхватив одной рукой под затылком, другой под мышкой, вместе с этой злосчастной картонной пачкой, которая тут же выскальзывает из маленьких пальчиков и раскрывается в воздухе с шуршащим вздохом.       Хлопья рассыпаются по всему полу. На секунду в кухне снова становится пугающе тихо, а потом малыш в его руках восторженно хлопает ладошками, словно всё прошло именно так, как он и планировал, пока второй ребёнок снова бьёт ложкой по кастрюле, очевидно, созывая всех на завтрак.       Дзынь. Подано, кушайте.       Хёнджин медленно опускает взгляд на хлопья, на этих двоих толстопопых карапузов, на свои мелко дрожащие ноги и очень тихо, почти шёпотом произносит:       — Боже, дай мне сил…       Старший радостно бьёт по металлу снова. Дзынь. У Джина снова дёргается глаз.       — Нет, пожалуйста, нет, — умоляет он, рывком присаживаясь на корточки и выхватывая кастрюлю раньше, чем домашний оркестр успеет выйти на второй куплет. — Мы же не хотим, чтобы отец проснулся и сожрал нас всех к чёртовой матери, да, детки?       Последние слова он произносит, отчаянно стараясь звучать легко, даже игриво, как тот самый примерный родитель из обучающих видео, который всегда всё объясняет мягким голосом, но получается почему-то нервно, слишком тонко и почти угрожающе.       Где-то под рёбрами уже неприятно стягивает тревогой. В спальне за закрытой дверью Чан должен спать, просто, господи, спать, лежать в прохладной темноте под кондиционером, дышать ровно, пережидать первые приступы и не вставать до тех пор, пока Хёнджин не успеет собрать детей, отвезти их к Феликсу, заказать продукты и подготовить квартиру хотя бы до минимально пригодного состояния.       План, конечно, звучит роскошно, если не учитывать тот факт, что один сын сейчас пытается достать из ящика крышку от самой большой сковороды, второй с довольным видом сжимает в кулачке горсть хлопьев и тащит в рот, вся кухня выглядит так, будто по ней прошёл маленький, но чрезвычайно мотивированный тайфун, а у самого омеги всё тело ещё отчётливо помнит минувшую ночь.       Хёнджин чувствует себя так, будто его собрали утром из разных, не вполне совместимых деталей, кое-как прикрутили обратно к реальности и сказали: «ну всё, держись, крошка, ты же у нас сильный». Он сильный, спору нет, но сейчас ему очень хочется лечь прямо на пол, повернуться лицом к стене и официально закончить своё участие в этом дне.       Из спальни доносится низкое, хриплое:       — Джинни?..       И у омеги внутри всё сокрушительно обрывается и падает куда-то в пятки.       Блять.       Он замирает на месте со стойким ощущением, будто весь воздух в квартире на секунду становится слишком плотным, тяжёлым и неподвижным. Даже дети, кажется, притихают ровно настолько, чтобы услышать голос отца, и это, конечно, становится новым витком апокалипсиса.       Хёнджин гулко сглатывает и резко понижает голос:       — Не смей вставать, Бан.       Он говорит это в сторону комнаты, но звучит так, будто пытается остановить не Чана, а стихийное бедствие, уже неизбежно надвигающееся на них. Потому что вот в этом и заключается главная проблема — если альфа встанет, всё закончится ещё до того, как Джин успеет придумать, как спасать остатки собственного рассудка, который давно держится на одном честном слове.       Предгон у Чана всегда невыносимый. Организм начинает сходить с ума заранее, внутри разгоняется огромный перегретый механизм, температура ползёт вверх, мышцы наливаются болезненным напряжением, а привычный самоконтроль, на котором Бан движется всю обычную жизнь, заметно стирается по краям.       Он не бывает опасным — никогда для Хёнджина, никогда для детей — но становится, пожалуй, гиперсосредоточенным на своём омеге и остро реагирует на каждое его телодвижение, вдох, выдох, слово, каждый оттенок запаха или перепад настроения.       Сейчас Джин злится не на него, но на всю эту ситуацию в целом, слишком уставший и очень взволнованный, и именно поэтому Чану категорически нельзя выходить из спальни. Вообще нельзя.       Однако дети, разумеется, не согласны с таким странным мнением. Ложка летит в одну сторону, хлопья в другую, и двойняшки срываются с места своими смешными, неустойчивыми шагами, восторженно выкрикивая что-то нечленораздельное, но абсолютно счастливое. Они бегут в коридор так стремительно, как могут бежать полуторагодовасики, то есть одновременно решительно, криво, но с полной уверенностью в своём бессмертии.       — Нет! Стоять! Стоять, я сказал…       Поздно. Из спальни снова слышится движение, и на этот раз это уже не тихий шорох одеяла, не сонное копошение и не попытка перевернуться на другой бок, а настоящий признак того, как взрослый крепкий альфа всё-таки поднимается с кровати, несмотря на лихорадку, слабость и прямой приказ своего мужа.       Хёнджин медленно поворачивает голову и слышит, как щёлкает его шея. Чан появляется в тёмном дверном проёме босиком, растрёпанный и сонный, в одних серых домашних штанах, сидящих так низко на бёдрах, что у Джина на секунду просто отключается вся мозговая деятельность. И вот это, пожалуй, самое несправедливое.       Он должен злиться, сорваться первым, зашипеть дикой кошкой, подскочить к альфе, развернуть его обратно и уложить в постель с таким видом, будто ставит точку в международном конфликте. Должен думать о детях, о списке дел, о себе, в конце концов, а не о том, как тёплый свет люстры скользит по влажным от пота ключицам Чана.       Вместо этого Хёнджин просто безотрывно смотрит на мужа, и сила воли предаёт его так же быстро, безнадёжно и беспрепятственно, как и много лет назад. Сейчас он старше, у него тоненькие растяжки внизу живота и уже напрочь убитая беременностью поясница. Сейчас у него не до конца чищенные зубы, гнездо на голове и хаос на кухне.       И всё равно слабеют колени не метафорично, не драматично, а до обидного физически. Будто тело вспоминает раньше него самого, кому принадлежит этот мощный силуэт в дверях, эта сонная расслабленность, эта складка между бровей и цепкий взгляд, который даже сквозь жар гона всё равно первым делом ищет его, а не беспорядок на кухне или причину шума.       Только Хёнджина.       Альфа выглядит разбитым, измученным, болезненно уязвимым, но в этой уязвимости всё равно остаётся столько явственно ощутимой силы, что Джин чувствует, как у него внутри ворошится что-то хрупкое и чуткое, совершенно омежье.       Потому что это Чан. Его Чан.       Мужчина, которого он видел невыносимым в своей гиперответственности и абсолютно беспомощным перед этими двумя маленькими альфами, которые сейчас несутся к нему через коридор. Видел по-настоящему злым после автомобильной аварии, с побелевшими костяшками пальцев и такой дикой энергетикой, что в больничном коридоре от него отступали в сторону даже случайные прохожие. Видел его нежным в своих объятиях, когда тот, казалось, становился тише, только чтобы не спугнуть драгоценное доверие между ними. Видел смешным в компании друзей, уставшим от монотонной волокиты, растерянным с помолвочным кольцом в руках, испуганным над детской кроваткой в первые недели после родов, когда каждый всхлип звучал для него как сирена.       Мужчина, из-за которого Джин иногда до сих пор чувствует себя не взрослым, замученным бытом родителем, а тем самым глупым, совершенно влюблённым омегой. Тем, который несмотря на свою необъятную гордость, острый язык и непростой характер, всё равно краснел, отворачивался и смущённо хихикал от каждого полученного букета цветов или украденного мимолётом на работе поцелуя.       Годы не ослабили эти чувства, наоборот, теперь всё стало куда глубже, потому что сейчас Чан не просто альфа, от которого безбожно путаются мысли в голове. Чан его семья, его непобедимая сила, его больное место и излюбленный способ окончательно сойти с ума.       Воздух от феромонов становится всё плотнее, насыщеннее, тяжелее от древесной терпкости, глухого животного голода и чего-то настолько родного, что Джин даже не может подобрать нужных слов, чтобы объяснить это. Он просто чувствует Чана так, как не всегда получается разобраться даже с самим собой.       Веки альфы чуть прикрыты, взгляд из-под ресниц стеклянный, плечи напряжены и вытянуты в идеальную прямую линию, а диафрагма расширяется так, будто каждый вдох даётся ему через внутреннее сопротивление. Невооружённым глазом видно, что Чан стоит на ногах на чистом упрямстве, но всё равно неосознанно идёт туда, где его семья.       Гон уже очень близко.       Хёнджин осознаёт это не разумом, не по одному какому-то конкретному внешнему признаку, а понимает по собственному телу. Оно подстраивается. Мышцы становятся чуть мягче на контрасте с организмом альфы, между бёдер заметно теплеет, внизу живота всё сладко сжимается, а по позвоночнику в предвкушении маршируют мелкие мурашки.       Омежье нутро мгновенно откликается на присутствие мужа в радиусе досягаемости таким глубоким, пробирающим спазмом, что Джин на секунду вовсе забывает, где находится, и не удерживает звучный, сбитый выдох.       Господи.       Сейчас шесть утра. Один из их сыновей пытается на ходу настырно снять с себя боди, что у него, разумеется, не получается, пока второй уже тянет руки к Чану и пищит от восторга так громко, будто в дверном проёме появился не отец, а сам бог. На полу хрустят рассыпанные хлопья, где-то на столе лежит перевёрнутая бутылочка с молоком, а Джин всё равно сидит на коленях посреди этого утреннего бедствия и смотрит на мужа так, будто тот только что вошёл не на кухню, а в его самый неприличный, самый влажный сон.       Чан выглядит нестерпимо хорошо, в сравнении с тем, насколько ему плохо. Слишком большой для узкого коридора, слишком горячий для этого пасмурного утра, слишком сексуальный в своих… чёртовых серых штанах…       Джин честно старается не смотреть, правда пытается. Он даже заставляет себя перевести взгляд выше, на плечи, на лицо, но это помогает ровно на полсекунды, потому что ткань слишком обтягивает бёдра и совершенно не скрывает того, что тело Чана уже давно проснулось раньше его сознания. Не то что не скрывает, кажется, даже нарочно подчёркивает.       Очертания члена под хлопком выглядят настолько откровенно, настолько безжалостно, что у Хёнджина сначала пересыхает во рту, а потом он вдруг гулко сглатывает слюну, хотя уже знает там наизусть, чёрт возьми, каждую венку, каждый дюйм.       Нет.       Нет, нет, нет.       Не сейчас.       Не здесь.       Не рядом с детьми.       Нет, пожалуйста…       Чан даже не смотрит вниз, когда малыши врезаются ему в ноги и повисают на штанинах с восторженным смехом, хотя Джин буквально судорожно дёргается вперёд в попытке остановить это всё, когда пояс штанов съезжает ещё на пару сантиметров ниже, оголив траекторию косых линий пресса.       Альфа же просто медленно моргает, будто только теперь замечает детей, и в его лице сразу что-то меняется. Туман в глазах не исчезает полностью, но сквозь него проступает такая мягкая, искренняя нежность, что Хёнджин на миг бессильно опускает голову и просто сбито дышит в пол.       — Эй, разбойники, — хрипло выдыхает Чан, и голос у него низкий настолько, что омега крупно вздрагивает.       Бан наклоняется и поднимает обоих сыновей на руки одновременно, прижимая к груди так легко, будто они вообще ничего не весят. Один тут же хватает его за ухо, начиная звонко пищать, второй обеими ладошками вцепляется в горячую шею и жмётся щекой к плечу, а Чан даже не морщится, только прикрывает глаза на короткую секунду и шумно втягивает воздух носом, словно само присутствие мальчишек рядом возвращает ему какую-то часть самоконтроля и унимает физическую боль. Эта картина целиком ломает Джина окончательно.       Это слишком. Это настолько слишком, что приходится буквально собрать все остатки своего самообладания, чтобы подняться, хотя тело настырно протестует.       Хёнджину хочется подойти ближе, тоже прибиться третьим комочком, прижаться вплотную, уткнуться лицом Чану в шею, закрыв глаза, и спрятаться там, где запах всегда самый густой и тёплый. Хочется поцеловать его куда-то под челюстью, обнять за талию, расслабиться в его руках хотя бы на одну минуту и позволить себе забыть про то, что взрослые люди вообще-то должны быть разумными в критических ситуациях, а не разваливаться от любви к собственному мужу.       Вместо этого он делает то, что положено делать уставшему папочке в шесть утра — подходит и осторожно забирает одного из сыновей к себе на руки, несмотря на его активные мини-протесты.       — Не надо было вставать, — говорит Джин тихо, стараясь не звучать резко, хотя в горле у него всё ещё стоит тот злой ком, в котором перемешались тревога, недосып и желание лично завернуть Чана в одеяло, как чёртов буррито.       Альфа смотрит на него слишком внимательно, будто слышит не только слова, но и то, как у омеги рвётся дыхание, стучит пульс и дрожит голос. Этот взгляд Джин знает очень хорошо, через несколько часов он станет ревнивее и упрямее, и тогда Чан уже не сможет отпускать его дальше, чем на расстояние своей вытянутой руки. Желательно, в прямом смысле не разжимая переплетённых пальцев.       И проблема совсем не в страхе — он не боится Чана, — а в том, что Хёнджин сам не выдержит куда раньше срока, если альфа сейчас сделает ещё хоть один шаг к нему, коснётся его поясницы ладонью, уткнётся носом в волосы, скажет его имя тем самым тоном, каким умеет только он, и попросит хрипло остаться. Все разумные доводы, планы и ответственность разлетятся быстрее, чем хлопья по полу.       Дети всё ещё на руках. Чан всё ещё горит. Весёлое утро, блять, только начинается…       Хёнджин приподнимается на носочки, тянется навстречу, насколько это вообще возможно в их ситуации с детьми на руках, и мягко касается губами горячего лба альфы не с поцелуем даже, скорее с той самой привычной родительско-супружеской проверкой температуры, которую делаешь машинально раньше самой идеи.       Ответ он знает ещё до прикосновения, и из-за этого вновь неприятно давит под рёбрами, потому что гон всегда забирает у его мужа слишком много здоровья и сил ещё до того, как начинается по-настоящему.       — Боже, ты сейчас вскипишь, — тихо выдыхает Джин, отстраняясь совсем немного, но не убирая свободную ладонь с груди Чана, потому что ему нужно чувствовать, как тот дышит.       Альфа растерянно хлопает ресницами, как будто эти слова добираются до него с задержкой. Сын у него на руках радостно и неустанно шлёпает отца по раскалённой коже, второй вцепляется в футболку Джина и буквально повисает на ней, пытаясь извернуться так, чтобы дотянуться до обоих родителей сразу.       У них раскрасневшиеся после утренней диверсии лица, растрёпанные после сна кудри и абсолютно победный вид маленьких злодеев, которым удалось поднять на ноги всех взрослых в доме раньше рассвета.       — Видишь? — шепчет Хёнджин, глядя на них, стараясь удержать голос ровным, хотя выходит очень мягко. — Твоя банда уже почти устроила госпереворот…       Чан тоже опускает взгляд на детей и в уголке его рта появляется слабая, измученная улыбка.       — Моя банда? — сипло уточняет он.       — Не начинай, — тут же предупреждает Джин, покачивая головой, потому что эта улыбка Бана делает с ним что-то совершенно недопустимое. — Они твои, когда шумят, лезут, куда не нужно, и пытаются снять с себя всю одежду. Мои они только когда спят, мило улыбаются и ведут себя как ангелочки.       Чан тихо выдыхает, почти смеётся, но этот звук тут же ломается на усталой хрипотце, и Хёнджин мгновенно становится серьёзнее. Он поправляет альфе взъерошенные волосы привычным движением и легонько толкает ладонью, скорее обозначая направление, чем действительно намереваясь сдвинуть с места невозможно упрямого мужчину.       — В постель. Давай, герой, быстро.       — Я в порядке, Джинни, — отвечает Чан, и звучит настолько паршиво, что у омеги внутри всё сжимается раньше, чем он успевает разозлиться на свою реакцию. — Давай помогу…       Альфа сдвигается лишь на дюйм, едва-едва наклонившись вперёд, но Хёнджин резко отшатывается назад.       — Не смей.       Выходит, наверное, слишком строго. Один из мальчиков замирает со слюнявым кулаком у рта, второй перестаёт пинать папу в живот пяткой и испуганно смотрит на родителей поочерёдно. Хёнджин сам слышит в своей интонации эту натянутую струну его истончившегося терпения и тут же медленно выдыхает, смягчая плечи, взгляд и ладонь на груди Чана.       Ему нельзя срываться и пугать близких, нельзя позволять усталости говорить за него так громко. Чан ведь держится изо всех сил ради них, сопротивляется природе до последнего, пока окончательно не рухнет, значит, и Джин должен стараться лучше.       — Я справлюсь, любимый, — добавляет он уже тише, ласково, хотя голос у него ещё дрожит. — Иди полежи, пожалуйста.       Это «пожалуйста» внушительнее любого приказа. Альфа смотрит на него ещё несколько долгих секунд, будто пытается пробиться не к смыслу слов, а к тому, что стоит за ними. В его взгляде всё ещё есть жар, жажда, то низменное притяжение, которое физически тянет его обратно к своему омеге, но где-то под этим остаётся сам Чан, всё ещё способный услышать, когда Хёнджин просит не как человек, который хочет подчинения, а как тот, кому просто страшно.       Чан переводит взгляд на мальчишек, словно проверяет, всё ли с ними в порядке, потом снова на супруга, и наконец коротко кивает. Медленно отдаёт второго ребёнка, задержав ладонь на маленькой спинке на лишнюю секунду, будто и от него оторваться трудно.       Сын сразу возмущённо тянется обратно, другой трётся щекой об шею омеги, и Джин с трудом удерживает их обоих, ведь они весят уже по двенадцать килограмм каждый, у каждого уже своё мнение, свой план побега и удивительно сильные пальцы.       Чан разворачивается и, едва покачиваясь, уходит вглубь спальни. Шаги у него тяжёлые, неровные, но послушные, и от этого Хёнджину почему-то становится ещё больнее, чем если бы альфа начал спорить.       Спорить было бы проще. Можно было бы фыркнуть, покричать, пригрозить разводом на десять минут или чем-нибудь ещё столь же бессмысленным. А вот эта молчаливая покорность, эта бескомпромиссная готовность отступить только потому, что омега попросил, цепляет глубже, прямо под сердцем.       Джин смотрит ему вслед до тех пор, пока Чан действительно не добирается до кровати, не опускается обратно на смятые простыни и не проводит ладонью по лицу так, будто даже это движение требует усилий. Только после этого Хёнджин осторожно, бесшумно закрывает дверь, придерживая её так, чтобы замок не щёлкнул слишком громко.       Несколько секунд он стоит в коридоре неподвижно. На руках два тяжёлых ребёнка, которые уже начинают возиться, пихаться локтями и явно готовятся возобновить террор. За дверью муж, перегретый гоном, разбитый температурой и всё равно пытающийся быть полезным, потому что иначе, видимо, просто не умеет существовать. На кухне хлопья, кастрюли, липкий пол… А в голове список дел, который уже выглядит как издевательство.       Хёнджин закрывает глаза и глубоко вдыхает, открывает и медленно выдыхает.       — Так, — решительно шепчет он самому себе. — Ты всё сможешь.       Звучит неубедительно, но другого варианта у него просто нет.       На кухню Джин возвращается уже с таким боевым настроем, словно внутренне умер, чудом воскрес и теперь вынужден продолжить сражаться.       Первым делом он усаживает одного сына в стульчик, пристёгивает ремешки и даёт ему ложку, чтобы тот хотя бы на несколько секунд почувствовал себя участником процесса, а не пленником режима. Потом пытается усадить второго, но тот изгибается у него в руках с неожиданной силой, цепляется пальцами за ворот огромной футболки Чана и недовольно хнычет, будто лично оскорблён идеей завтрака.       — Я понимаю, — бормочет Хёнджин, осторожно высвобождая в край растянутую ткань из маленького кулака. — У меня тоже планы были совершенно другие. Не всё всегда получается так, как мы хотим, котёнок.       Например, он очень хотел спокойно дочистить зубы, а потом выпить кофе. А ещё лучше встать на колени перед мужем и помочь ему пережить ещё одну мучительную волну гона. Это уже звучало как мечта из другой, параллельной жизни.       Запах Чана всё ещё стелется по квартире, проникает даже через закрытую дверь спальни, неминуемо расползается повсюду, оседает на мебели, впитывается в ткани, вплетается в воздух и легонько горчит у Джина на кончике языка.       Омега несколько раз сердито моргает, потому что в голове то и дело вспыхивают совершенно неуместные образы, которые он пытается вытолкнуть обратно туда, откуда они приползли. Да, прямо в кровать к альфе.       Не сейчас.       Ему нужно собрать сумку с детскими вещами, одеть этих хулиганов и отвезти, найти чистые полотенца и постельное бельё, поставить воду к кровати, не разбудить Чана раньше времени и желательно не умереть где-нибудь между подгузниками и доставкой продуктов. Совсем маленький список. Просто квест на выживание с уровнем сложности: счастливая семейная жизнь, босс в спальне, два мини-босса на кухне.       Хёнджин наконец усаживает второго малыша ровно, поправляет ему съехавший рукав пижамы и берёт миски с кашей. Пальцы чуть дрожат, но он настырно делает вид, что это от недосыпа.       — Так, всё! Сейчас мы спокойно кушаем. Да? Мы же хорошие мальчики?       Один ребёнок открывает рот идеально, послушно широко, самостоятельно и без напоминаний. Джин даже подозрительно щурится, потому что такой уровень сотрудничества в их доме обычно означает только то, что второй уже готовит новое преступление.       Так и есть. Старший принципиально отворачивается каждые три секунды, сначала влево, потом вправо, потом вниз, потом вообще пытается посмотреть себе за спину, будто там происходит нечто гораздо более важное, чем еда возле его рта. На лбу у него появляется упрямая морщинка, очень похожая на чановскую, и Хёнджин обречённо улыбается.       — Самолётик летит… — бормочет он, поднося ложку ближе. — Открываем ангар…       Малыш смотрит с глубоким недоверием, будто папа предлагает не кашу, а сомнительную схему инвестирования. Джин делает «вжжж», стараясь вложить в него каплю энтузиазма, хотя сам в этот момент мечтает просто лечь лицом на стол и больше никогда не вставать.       Второй ребёнок, тот самый якобы ангелочек, вдруг начинает громко смеяться, потому что брат с абсолютно серьёзным видом сжимает губы, отворачивается от ложки и бьёт ладонью по столику, как будущий политик.       Каша подпрыгивает в миске. Хёнджин медленно моргает.       — Я вас обоих очень люблю, — произносит он с пугающим спокойствием, правда, почти по слогам. — Но сейчас вы испытываете меня на прочность.       Дети смотрят на него одинаковыми огромными глазами. Две пары тёмных блестящих глаз, два круглых лица, две одинаковые кудрявые макушки, и на какой-то странный, совершенно абсурдный миг омега даже успевает подумать, что они выглядят слишком мило и невинно, чтобы действительно быть виновниками всего происходящего.       Невозможно злиться на эти ресницы, на эти пухлые щёки, на эти маленькие пальчики, сжимающие края столиков, на этот вид абсолютной безгрешности, который оба, очевидно, тоже наследуют от Чана вместе с суперспособностью доводить его до сердечного приступа, ничего такого не делая.       Почти. Потом один начинает громко хохотать, потому что второй с абсолютно серьёзным видом запускает ладонь прямо в миску. Хёнджин успевает только расширить глаза.       — Нет, нет, нет, даже не думай, ты —       Ребёнок думает коротко, но, судя по решительности во взгляде, очень продуктивно, а затем швыряет кашу в сторону холодильника.       Раздаётся влажный шлепок, неприятно сочный, торжественный в утренней тишине, и вся кухня замирает. Каша медленно сползает по белой дверце вниз неровной бледной полосой, оставляя за собой липкий след, и выглядит это всё, как первое в мире произведение искусства в жанре бытового терроризма.       Этот ещё не определился, кем станет в будущем, но, быть может, и художником.       Хёнджин закрывает глаза, очень медленно, тщательно вдыхает через нос, потом ещё раз, глубже, стараясь вспомнить всё, что когда-либо слышал о спокойном воспитании, мягком проживании эмоций и том, что ребёнок не делает назло, ребёнок просто изучает мир.       Всё хорошо. Он справится. У него всё получится.       Где-то в спальне скрипит кровать.       Блять. Нет. Только не сейчас.       У омеги уже трясутся руки, ноги и, кажется, даже ресницы, потому что собственное тело держится на тонкой, почти смешной границе между родительством и омежьим инстинктом, который с каждой минутой всё увереннее тянется обратно к Чану. Тот опять беспокойно ворочается, и вся внутренняя часть Хёнджина реагирует на это так, будто никакой другой важной задачи в мире сейчас не существует.       Он замирает с ложкой в руке.       Разум говорит: дети.       Инстинкт говорит: альфа.       Разум говорит: каша, сумка, одежда, машина, Феликс, продукты.       Инстинкт говорит: спальня, постель, Чан, его руки, его поцелуи, его запах, его горячая кожа под щекой.       И хуже всего то, что зверёк внутри него прямо сейчас предлагает абсолютно логичное с его точки зрения решение бросить вообще всё к чёртовой матери. Оставить кашу стекать по холодильнику, хлопья лежать под ногами, детей временно считать частью интерьера, а самому пойти в комнату, залезть под одеяло, позволить альфе прижать его к себе и сделать вид, что внешний мир закончился где-то за дверью.       Очень плохой план.       Потрясающий план.       Хёнджин с силой стискивает зубы и открывает глаза как раз в тот момент, когда младший вдруг начинает плакать, потому что старший грязной ладошкой испачкал его пижаму. Не просто хныкать или кривить губы, а набирать воздух в грудь с тем самым дрожащим, трагическим вдохом, после которого обычно следует полноценная сирена крошечного человечка, у которого испортили утро, завтрак, модный лук, и, возможно, всю дальнейшую жизнь.       — Нет, маленький мой, пожалуйста…       Джин подхватывает его на руки с такой скоростью, будто обезвреживает бомбу за миг до взрыва, прижимает к себе тёплое, извивающееся тельце и начинает покачивать на бедре.       Свободной рукой он пытается вытереть липкие следы с щеки и подбородка второго малыша, но тот позволяет это ровно две секунды, после чего ловко перехватывает салфетку обеими ладонями и с радостью суёт её в рот.       — Это не еда! — Хёнджин забирает влажный кусок обратно, выскребает пальцем мелкие остатки изо рта ребёнка, одновременно удерживая плачущего второго, который уже размазывает слёзы и сопли по его шее. — Это салфетка. Сал-фет-ка. Не завтрак. Не перекус. Не новый прикорм. Не экспериментальная кухня!       Ребёнок в стульчике смотрит на него с таким видом, будто вновь не принимает эту точку зрения и в ближайшее время намерен обжаловать решение после консультации со своим юристом. Из спальни снова доносится едва слышный звук, совсем тихий, почти незначительный, но Хёнджин всё равно замирает и шумно сглатывает, как застигнутая врасплох косуля посреди луга.       Ему нужно действовать быстрее, намного быстрее, пока Чан ещё держится в сознании, пока дети окончательно не перешли в режим разрушения, пока сам он ещё способен отличить разумное решение от желания просто вернуться в спальню и закрыть дверь изнутри на замок.       Он тянется за телефоном, лежащим на краю стола с одинокой каплей каши, которая каким-то образом прилипла к экрану. Пальцы дрожат, пока он открывает переписку с Феликсом и быстро печатает гневную и слезливую одновременно тираду о том, что у него «код красный» и «перманентно горит задница», постоянно промахиваясь по буквам, добавляя в конце с десяток «извини» и финальное «мы приедем в течение часа. всё же окей, правда? я тебе по гроб благодарен, боже».       Сотня сообщений уходит за минуту. Хёнджин успевает только перевести дыхание и стереть большим пальцем улику одного преступника, что вылез из его же живота, когда ответ приходит сразу, несмотря на раннее время.       «Конечно, Джинни😭», следом второе «Бинни уже пошёл собирать детям манеж», а потом завершающее «держись там😭».       Омега смотрит в экран, и напряжение в груди отпускает совсем чуть-чуть, не полностью, конечно, потому что полностью его, видимо, отпустит уже где-то на пенсии, но достаточно, чтобы он невольно фыркнул себе под нос.       Беременный Ликс на третьем триместре сам по себе уже отдельная природная катастрофа, нежная, эмоциональная и способная расплакаться из-за рекламы йогурта, но сейчас он кажется не просто лучшим другом, а буквально спасательным вертолётом спецслужб, что скинул Хёнджину верёвочную лестницу.       Со Чанбин с давно уже купленным для детей Банов манежем и смешной посудой с поросятами тоже звучит как благословение. Шумное и ворчливое благословение, которое наверняка будет изображать недовольство ровно до тех пор, пока один из двойняшек не уткнётся ему в плечо.       — Ладно, — тихо выдыхает Хёнджин, скорее себе, чем детям, и на секунду прижимает телефон к груди, не веря своему счастью. — Эвакуация подтверждена.       Он мельком оглядывается вокруг. Каша уже добралась до нижней дверцы и теперь капает в лужицу на полу, на стульчике лежит мокрая салфетка со следами крошечных зубов, а где-то под столом, возможно, всё ещё находится его зубная щётка, но Джин пока не готов эмоционально встречаться с ней снова.       Один ребёнок у него на руках постепенно успокаивается, хотя всё ещё обиженно всхлипывает в ворот отцовской футболки. Второй уже самостоятельно пытается вылезти, сосредоточенно поджимая одну ногу так, будто продумал побег на три шага вперёд.       Хёнджин смотрит на них обоих и понимает, что ещё даже не прошло получаса с момента подъёма, а сил у него уже нет совершенно, ни физических, ни моральных, ни тех загадочных резервов, о которых пишут в умных книжках люди, которые явно никогда не пытались игнорировать возмутительно сексуального мужа в предгоне.       Омега медленно выдыхает, прижимает сына крепче к себе и устало целует его в горячую макушку.       — Так, бандиты, — шепчет он и одновременно следит за вторым, который всё ещё подозрительно активно работает попой и кряхтит. — Сейчас мы собираемся, едем к дяде Ликсу и дяде Бину, ведём себя там как приличные люди хотя бы первые пять минут, а потом папа возвращается домой и пытается не умереть от вашего отца.       Ребёнок в стульчике радостно хлопает ладонью по столику. Хёнджин смотрит на него с подозрением.       — Я воспринимаю это как согласие…       Следующие сорок минут проходят для омеги как один длинный нервный приступ, растянутый между детской, спальней, ванной, кухней и прихожей.       Он берёт себя в руки исключительно потому, что никто не сделает это всё за него. Паниковать можно будет потом, красиво, полноценно, с драматичным падением в обморок в руки мужа и, возможно, с жалобным сообщением Феликсу о том, что рождение детей сделало из него человека, способного коленом задвигать ящик, одной рукой застёгивать комбинезон, второй искать подгузники, а третьей, которой у него, к сожалению, нет, удерживать остатки своего здравомыслия.       Сейчас же у него миссия выживания, и она не предполагает ни пауз, ни истерик, ни попыток прислушиваться к тому, как Чан дышит за закрытой дверью.       Хёнджин носится по квартире с одним ребёнком на бедре и вторым где-то в зоне потенциальной опасности, пытаясь одновременно собрать сумку с запасной одеждой, найти чистые носки, одеться самому, одеть сыновей, не дать им убиться о свою неуёмную любознательность и не сорваться окончательно самому.       Каждый раз, когда он проходит мимо спальни, тело основательно сбивается с ритма, будто внутри кто-то резко дёргает за невидимую нить и напоминает, что там, вообще-то, лежит Чан, измученный и, что хуже, нуждающийся в нём.       Нельзя думать об этом.       Иногда Джин всерьёз рассуждает о том, что им пора начать принимать подавители, как минимум до тех пор, пока двойняшкам не исполнится пять, и сейчас эти мысли снова кажутся ему не просто разумными, а праведными, спасительными, почти священными. Однако жертвовать их интимной жизнью он совершенно точно не готов, и именно в этом заключается весь порочный круг подобных размышлений.       Ещё это извечное Чана: «сделаем, как скажешь, милый». А потом через неделю: «давай ещё одного, а?».       Старший сын уползает в гостиную с маленьким плюшевым динозавром под мышкой, причём двигается с видом исследователя, который отправляется в самостоятельную экспедицию и не планирует возвращаться раньше совершеннолетия.       Младший заваливается на ворсистый ковёр в детской, поднимает ногу к лицу, демонстрируя папины гены в гибкости, и очень сосредоточенно пытается засунуть в рот собственный носок. Хёнджин успевает перехватить его в последний момент, осторожно высвобождая пятку из цепких ладоней.       — Нет, любовь моя, мы не едим носки, — возмущается он, поднимая ребёнка обратно на ноги. — Даже если они чистые. Особенно если они чистые, потому что я вообще-то постирал их только вчера вечером.       Малыш смотрит на него огромными глазами и тут же садится, чтобы снова потянуться к ноге.       — Упрямство от отца, красота от меня, интеллект пока обсуждается, — устало сообщает Хёнджин и целует его в щёку, нагнувшись.       В какой-то момент ему всё же приходится зайти в спальню. Его одежда лежит на кресле у окна, там же, куда он вчера вечером сложил джинсы и мягкий кардиган, наивно полагая, что утром спокойно оденется, пока Чан будет, как обычно, заниматься кормлением мальчишек.       Смешно. Просто невероятно смешно. Обхохочешься.       Он оставляет детей в манеже на те драгоценные тридцать секунд, которые может у них выторговать, вручает каждому мягкий кубик и смотрит так строго, будто заключает договор.       — Сидим. Не дерёмся. Не едим игрушки. Не плачем. Я сейчас вернусь… Надеюсь.       Оба молчат, и это ни в коем случае не обещание выполнять поставленные требования.       Хёнджин открывает дверь напротив бесшумно и заходит на цыпочках, словно находится не в их комнате, а в логове огромного спящего зверя, которого лучше не тревожить лишний раз.       Здесь всё пропитано присутствием альфы, его жаром и жаждой, его осязаемым возбуждением и напряжением, и омега невольно задерживает дыхание, хотя это, конечно, не помогает.       Взгляд всё равно сам цепляется за кровать. Чан лежит полубоком, с одной рукой под головой и второй у самого пояса. Пальцы судорожно сжаты в кулак у края домашних штанов так, будто даже во сне он держится из последних сил.       Одеяло давно сползло куда-то в ноги и частично свалилось на пол. Широкая грудь открыта, торс окаменел от спазма, предплечья и кисти увиты фактурными венами, и кожа влажно блестит под тёплым светом из коридора, только ещё больше подчёркивая, насколько раскалённым, живым и невыносимо телесным альфа выглядит в этой прохладной комнате.       Его волосы растрёпаны и влажно липнут к вискам, шея беззащитно выгнута, потому что голова чуть запрокинута, губы приоткрыты в тяжёлом неровном дыхании. Капли пота медленно сползают по ключицам, теряются в ложбинке груди, цепляются за рельеф напряжённых мышц пресса.       Хуже всего то, что в этот самый миг он просто беспокойно спит, борется с самой природой, сопротивляется ей до конца, но при этом выглядит настолько неприлично, настолько безжалостно сексуально, что Хёнджин забывает, зачем пришёл.       Он просто стоит у двери, смотрит безотрывно и чувствует, как живот мягко сводит от желания, кожа становится особо чувствительной от феромонов, мурлычущий звук цепляется за горло, а в паху разливается горячая, тяжёлая пульсация, совершенно неуместная сейчас.       Боже. Это же его альфа.       Тот самый Чан, который может одинаково сосредоточенно обсуждать ипотечную ставку, температуру воды для детской ванны и то, насколько возмутительно красиво Хёнджин выглядит в его растянутой домашней футболке, будто последнее является не комплиментом, а серьёзным фактом, требующим обязательного произнесения вслух на ежедневной основе. И сейчас он лежит среди их смятых простыней так, будто мир сам должен перестать вертеться, прийти к нему и попросить прощения за то, что потревожил.       Джин делает один шаг ближе.       Нет. Нельзя.       Чан открывает глаза сразу, но не резко и не полностью, а как хищник в засаде. Сначала только ресницы дрожат, потом затуманенный взгляд инстинктивно цепляет движение в темноте возле кровати, фокусируется на силуэте Хёнджина и медленно проясняется ровно настолько, чтобы в нём появилась узнаваемая мягкость. Та самая, особо опасная.       — Детка…       И всё.       Омега проваливается внутрь ловушки.       Голос у Чана совсем не похож на тот привычный спокойный голос, которым он разговаривает с курьерами, коллегами или соседями. Этот голос Джин знает слишком хорошо, он не звучит в волнообразном диапазоне, не долетает до слуха обычным образом, а будто сразу ложится на кожу, проникает под рёбра, в самую глубину, касается там, где всё тотчас откликается на этот зов.       Чан медленно приподнимается на локте. Он уже слишком близок к тому состоянию, в котором спорить с ним становится невозможно, потому что альфа уже не просит, не уговаривает, не требует, а просто смотрит так, будто Хёнджин является его единственным спасением.       — Лежи, — шепчет омега, подходя к кровати ещё ближе, чем следовало, и уже ненавидит себя за это, потому что знает, что каждый сантиметр между ними сейчас имеет значение. — Я только одежду взял.       Чан смотрит на него несколько секунд, будто проверяет, настоящий ли он. Потом его пристальный взгляд спускается ниже, на огромную футболку, сползшую с плеча, на голые, заметно дрожащие ноги и сведённые колени. Возвращается к губам, которые Джин, сам того не замечая, нервно поджимает, и этого оказывается достаточно, чтобы воздух между ними буквально заискрил.       Хёнджин видит, как у альфы меняется выражение лица, напрягается челюсть, пальцы сминают простыню, а грудь расширяется на вдохе, будто он собирается сделать что-то, что омега не переживёт.       Надо сейчас же уйти. Надо взять джинсы, кардиган, носки и срочно уйти.       Вместо этого он наклоняется и проводит ладонью по щеке Чана.       Глупо. Очень глупо.       Но холодные пальцы скользят по горячей коже, и Джин чувствует, как Чан подаётся навстречу этому прикосновению так, словно всё его большое, перегретое тело ждало именно этой мелочи, этой ласки.       — Я скоро вернусь, — говорит омега шёпотом, потому что расстояние между ними незаметно стало уже непозволительно маленьким. — Подожди меня немного.       Чан прикрывает глаза так, будто этот миг причиняет ему одновременно облегчение и новую боль, а потом ловит его запястье и прижимается губами к внутренней стороне слишком нежно для человека, которого уже начинает порабощать гон.       У Хёнджина перехватывает дыхание. Это не поцелуй даже, не совсем, это тихая просьба, впечатанная в кожу, беспомощная попытка удержать его хотя бы так.       — Не уходи, — хрипит альфа, и в этих двух словах нет каприза, нет упрёка, нет попытки заставить. Только тяжёлая, физическая и душевная нужда, такая честная и открытая.       — Мне нужно отвезти мальчиков, — напоминает Джин мягко, хотя собственный голос звучит ненадёжно. — Иначе они разнесут квартиру, а потом ты разнесёшь меня.       Чан, кажется, слышит только конец фразы. Его губы дрожат, и улыбка выходит слабой, совсем не такой, как обычно.       — Я бы тихонько… — выдыхает он.       Хёнджин растерянно замирает, а потом возмущённо приподнимает бровь.       — Бан Чан.       Предупреждение получается жалким, бессмысленным, особенно когда альфа уже тянет его ближе за руку, пока второй ныряет под край футболки, и омега слишком поздно понимает, что сам наклонился ещё ниже, что уже почти касается его, что одежда в его руках скомкана между ними.       Поцелуй получается таким неизбежным. Сначала короткий, проверяющий, осторожный, как касание к слишком горячей поверхности, от которой нужно бы сразу отдёрнуться, но невозможно, потому что тепло знакомое, родное, болезненно желанное.       Хёнджин сам не знает, кто из них двигается первым. Может быть, Чан, может быть, он. Может быть, у них обоих просто больше не остаётся сил притворяться, что эта секунда не висела над их головами с того момента, как он переступил порог их спальни.       А потом Чан углубляет поцелуй сразу с такой жадной, отчаянной настойчивостью, что у Джина мгновенно слабеет тело, а пальцы сами вцепляются в мужа, будто иначе он просто не удержится на ногах.       Альфа тянет его к себе, обжигающая ладонь уже уверенно ложится на поясницу, пытаясь перетащить на свои колени, на кровать, в эту полутёмную комнату, где всё было бы намного проще.       Где не нужно было бы думать. Где можно было бы просто сдаться. Где Чан смотрел бы на него этим тёмным, одержимым взглядом и уже не спрашивал бы разрешения.       Хёнджин с силой давит ему ладонью в плечо, хотя это сопротивление ему самому кажется смешным. Чан всё равно чувствует и замирает, будто даже сквозь жар успевает заметить эту тонкую границу между можно и нельзя.       Но Джин, словно последний идиот, совершенно потерянный в собственных чувствах, вместо того чтобы отстраниться и уйти, позволяет себе сначала ещё одну секунду, потом вторую, потом третью…       Один жалкий, украденный миг, в который он отвечает на поцелуй активнее, чем собирался, наклоняется ближе, чем допустимо, пока Чан под ним дрожит от удовольствия и целует вновь и вновь так, будто эти сорок минут разлуки уже были невыносимыми для него.       У Джина кружится голова от этого невозможного альфы. От него веет тем безумным обещанием присвоить, которое всегда звучит в его запахе во время гона и проступает в каждом движении тела. Однако его пальцы напряжены, но всё равно держат аккуратно, потому что даже сейчас он помнит, что омега устал, что за стеной дети, что нельзя просто забрать его себе и забыть обо всём, как бы сильно этого ни хотелось им обоим.       Хёнджин глухо выдыхает ему в рот на грани стона и пытается завершить мягче, успокаивающе, словно ещё можно аккуратно свернуть этот пожар обратно до безопасного тления.       Он проводит кончиком языка по нижней губе Чана, склонив голову набок, потом касается острого клыка осторожно, почти невинно, если бы невинность, конечно, вообще когда-нибудь появлялась в этой спальне, и в тот же миг чувствует, как альфа дёргается под его ладонью.       Ох. Вот это точно было зря.       Чан издаёт совсем низкий звук, почти задавленный, но такой вибрирующий, на грани рыка, что у Джина по позвоночнику проходит новая волна дрожи. Чан пытается потянуть его на себя уже не просто настойчиво, а с той внезапной бескомпромиссной прямотой, в которой становится слишком много гона и слишком мало терпения.       Хёнджин смеётся прямо в поцелуй, хотя получается больше сбитый выдох, чем настоящий смех.       — Нет, — шепчет он, отстраняясь всего на несколько сантиметров.       Чан открывает глаза и смотрит на него так, что все разумные доводы у омеги на секунду рассыпаются в пыль.       — Детка…       — Даже не начинай, — Джин прикладывает большой палец к его губам, стирая влагу, и пытается выглядеть строго, что довольно затруднительно, когда сам он дышит куда чаще обычного. — Я вернусь очень скоро. Ты лежишь и не встаёшь.       Чан медленно моргает.       — Я могу…       — Ты не можешь, — перебивает Хёнджин мягко, но без шанса на торг. — Ты сейчас можешь только быть нестерпимо красивым, невероятно горячим и очень послушным. Последнее, кстати, уже достаточно большая нагрузка для твоего состояния.       Взгляд Чана на мгновение становится обиженным, настолько искренне и по-детски задетым, что омега не выдерживает. У него сердце снова сдаёт позиции, поэтому он наклоняется, быстро целуя мужа в горячий лоб, в уголок губ, а потом совсем легко, дурашливо в кончик носа.       — Какой хороший альфа, — шепчет Джин и сразу видит, как это попадает точно в цель.       Чан закрывает глаза с рваным, бессильным выдохом, и Хёнджин пользуется этой секундой, чтобы наконец быстро выскользнуть из его хватки.       Он прижимает крепче к груди свои вещи, сминая пропитанную запахом альфы ткань пальцами до ломоты, цепляет первое попавшееся бельё из ящика и, не глядя, пятится к двери, чувствуя на себе тяжесть чужого взгляда даже раньше, чем Чан поворачивает голову ему вслед.       Уже у самого выхода Джин замечает на тумбе большую пачку влажных салфеток, которую принёс ночью, и в его голове тут же мелькает идея.       Очень плохая. Очень в его духе.       Такая, за которую взрослому ответственному родителю, вероятно, должно быть стыдно, но здесь остался только омега на последних нервах и с опасным желанием напомнить своему альфе, что послушание тоже может быть вознаграждено.       Он берёт увесистую пачку и небрежно бросает её на кровать. Та мягко шлёпается рядом с бедром Чана, слишком буднично для того смысла, который Джин успевает в неё вложить, и на секунду в спальне становится комично тихо.       Чан опускает взгляд на салфетки, потом снова поднимает его на супруга, и даже сквозь мутный жар, усталость и лихорадочную сосредоточенность в глазах у него появляется почти человеческое недоумение.       Хёнджин тянет губы в широкой улыбке, достаточно хитрой, уже стоя одной ногой за порогом, будто только что кинул этому хищнику кусок сочного мяса.       — На всякий случай, — говорит он, легонько пожимая плечом. — Вдруг заскучаешь.       Чан замирает буквально на секунду, а потом его глаза сужаются и взгляд темнеет так резко, что омега едва не забывает, как дышать.       Это уже не просто локальный пожар, это катастрофа вселенского масштаба.       — Бан Хёнджин, — хрипло произносит альфа, медленно облизав прежде пересохшие губы, и в его голосе звучит такое грозное предупреждение, что у омеги внутри всё радостно и глупо переворачивается.       Вот оно. Вот этот тон.       Боже. Ему не жить.       — Целую, — отвечает он шёпотом, всё ещё улыбаясь, и закрывает дверь раньше, чем собственная смелость успевает улетучиться.       В коридоре Джин прислоняется спиной к стене, обвивает стопку одежды руками и пытается собрать себя обратно во что-то адекватное и вменяемое, после того как сам только что поджёг спичку и бросил в комнату, облитую бензином.       Сердце колотится слишком быстро, губы всё ещё помнят поцелуй, но из детской доносится подозрительный звук, и Хёнджин тут же открывает глаза после короткой передышки.       — Ну конечно, — выдыхает он. — Романтика подождёт, у нас носок снова в меню.       Он заканчивает сборы на автопилоте. Сначала складывает подгузники, маленький крем, запасные боди, пижамки, бутылочки, снеки, игрушки, два одинаковых свитера, потому что если один получит свитер, а второй нет, мир рухнет быстрее, чем Чан в первый день гона.       Потом вытягивает из комода мягкие колготочки, которые почему-то обязательно выворачиваются не той стороной именно тогда, когда времени нет совсем. В конце снимает с маленьких вешалок очаровательные тёплые кремовые комбинезоны с ушками на капюшонах, купленные Чаном.       Застёгивая клёпки на одном извивающемся ребёнке и пытаясь удержать второго от очередного преступления против семейной гармонии, Джин вынужден признать, что муж был прав — их сыновья настолько незаконно красивы, что иногда даже не верится, что они правда их.       Почти, потому что один всё ещё настырно пытается откусить брату палец, а второй тянется к уху на чужом капюшоне и дёргает так сосредоточенно, будто лично проверяет качество швов.       — Нет, нельзя обижать друг друга, — устало объясняет Хёнджин, перехватывая обе ручки. — В приличном обществе это осуждается.       Он наклоняется и быстро целует каждого по очереди. Старший радостно визжит и хватает его за прядь волос, младший тут же пользуется моментом и немедленно кусает брата за палец, не сильно, но достаточно обидно, чтобы тот на секунду замер с раскрытым ртом, впервые столкнувшись с предательством близкого родственника.       — Нет-нет-нет, без драмы, — шепчет Джин, раскатывая их в разные стороны пеленального стола, как пирожки. — Тут я за это отвечаю сегодня…       Когда он наконец полностью одевает двойняшек, оба уже заметно сдают позиции после утреннего хаоса. Один сонно трёт кулачком глаз, второй упрямо пытается не зевнуть, но рот всё равно раскрывается широко и смешно.       Их щёки порозовели, губки сложились бантиком, кудри выбились из-под шапочек, маленькие ладони теперь уже не яростно хватают всё вокруг, а просто держатся друг за друга, и от этой внезапной картины Хёнджину становится почти спокойно на душе.       Он смотрит на них и на какое-то время забывает о собственной усталости и дрожащих руках. Просто видит перед собой целые две причины жить эту странную жизнь, которые появились из их с Чаном любви, как доказательство того, что всё это правда случилось с ним, Хван Хёнджином.       Омега сглатывает ком в горле, улыбаясь.       — Пойдёмте, бандиты…       Огромная сумка тяжело бьёт по бедру при каждом шаге, и Хёнджин уверен, что в неё можно было бы упаковать не только детские вещи, но ещё и пару кирпичей. Один кроха сидит у него на руках, сонно хлюпая носом в ворот пальто, а второй идёт рядом сам, безумно медленно, но так старательно, что Джин не может не замедлиться под этот крошечный ритм.       Маленькая тёплая ладошка крепко держится за его палец. Ботиночки смешно переставляются по полу, иногда чуть заплетаются, иногда останавливаются без причины, потому что ребёнку внезапно нужно посмотреть на свой рукав, на стену, на папину тень или вообще в пустоту, где, видимо, происходит что-то очень интересное.       — Да, котёнок, — тихо говорит Хёнджин, мягко подтягивая его за собой. — Очень впечатляющий холл. Архитектурный шедевр. Пойдём.       Лифт едет мучительно долго. Омега приваливается затылком к стенке, прикрывает глаза буквально на секунду и тут же чувствует, как запах Чана снова поднимается волной от него самого. Феромоны осели на его шее, на волосах, на одежде, которую они зажимали между собой, на запястьях, где альфа касался губами, и на бёдрах, где ещё теплится фантомный след его рук.       Господи. Дома его альфа совсем один.       Мысль об этом одновременно беспокоит и сводит с ума, и Хёнджин слишком хорошо себя знает. Если бы не дети, он уже гарантированно развернулся бы обратно и побежал со всех ног.       В чувство его окончательно приводит старший сын, который вдруг бухается на пол, садится прямо посреди кабины и начинает стягивать с себя капюшон и шапку с таким серьёзным видом, будто принял важное управленческое решение.       — Боже, — Джин наклоняется к нему, едва удерживая второго ребёнка и сумку. — Мы не раздеваемся в лифте.       Малыш недовольно морщит нос.       — Даже не начинай, — предупреждает Хёнджин тем же строгим тоном, каким до этого говорил с мужем, поднимая ребёнка обратно на ноги. — Я сегодня уже видел достаточно голых Банов, спасибо большое.       Створки наконец открываются в подземный паркинг. Там свежо, пахнет бетоном, машинным маслом, лёгкой сыростью и чем-то металлическим, почти стерильным после тёплой, уютной квартиры. Свет длинных ламп отражается в полированных боках автомобилей и растягивается по лобовым стёклам, где-то вдалеке глухо хлопает чужая дверь, после чего снова наступает идеально ровная тишина.       Хёнджин медленно выдыхает и идёт к их новой машине. Новой она уже, конечно, не совсем считается, потому что в салоне давно живут крошки от детских печенек, которые Чан месяц не может пропылесосить, хотя они лежат буквально под его сиденьем.       Но для них двоих она всё равно остаётся той самой очередной осуществившейся мечтой, из-за которой альфа в дилерском центре сиял так гордо, будто покупал не семейный внедорожник, а космический корабль для межгалактической миссии.       Чан тогда полчаса рассказывал про безопасность кузова, просторный багажник, систему климат-контроля и какие-то крепления так серьёзно, будто защищал научную диссертацию перед комиссией из трёх уставших менеджеров и одного омеги, который просто хотел выбрать необычный цвет. От воспоминания уголки губ невольно дёргаются вверх.       Боже.       Они правда взрослые семейные люди. У них двое сыновей, машина, квартира в ипотеку, расписание прививок на холодильнике, забронированные билеты в отпуск и общий чат, где Феликс присылает им, пожалуй, слишком много лишней информации о правильном воспитании.       Хёнджин глухо хмыкает себе под нос, пока открывает заднюю дверь и первым делом усаживает сонного младшего в автокресло. Тот моментально начинает возмущённо агукать и отбиваться ладошками, потому что ремешки, видимо, нарушают его фундаментальные права.       — Я знаю, любовь моя, знаю, — тихо говорит Джин, наклоняясь ближе и протягивая ремень через плечо. — Но без ремешочков пока никак нельзя, понимаешь?       Старший тем временем уже пытается самостоятельно залезть внутрь, цепляясь маленькими пальцами за край сиденья. Хёнджин ловит его раньше, чем тот ударяется коленом о порог машины, и смеётся себе под нос, хотя сердце снова успевает неприятно дёрнуться.       — Господи, вы оба… что-то с чем-то.       Он долго возится с крепежами, потому что обычно всё это делает Чан. Альфа всегда проверяет всё дважды, поправляет шапочки, чтобы не лезли на лоб, расстёгивает комбинезоны ровно настолько, чтобы детям не было жарко, убирает лишнюю ткань из-под ремня, даёт каждому игрушку и только потом закрывает дверь.       Хёнджин пытается повторить всё в правильном порядке, но руки всё ещё дрожат, мысли всё ещё тянутся домой, а сыновья, несмотря на усталость, всё ещё умудряются сопротивляться с завидной изобретательностью.       Наконец он проверяет ремни ещё один лишний раз, потому что в этом вопросе за годы жизни с Чаном всё же заразился его тревожностью, и только потом садится на водительское, отбросив сумку рядом на пассажирское.       Тишина салона после утреннего пробуждения кажется нереальной, словно в вакууме. Слышно только приглушённое гудение двигателя и собственное дыхание, которое внезапно кажется чересчур громким. Джин опускает голову на мгновение и цепляется руками за руль, просто чтобы ощутить что-то твёрдое, холодное и настоящее в качестве опоры.       Глубокий вдох. Медленный выдох. Ещё один. Ещё раз.       Дома почти нет еды, мало бутилированной воды, нужно заказать продукты, проверить аптечку, приготовить чистое бельё, забрать доставку у двери, когда её привезут, и в целом успеть вернуться до того, как Чан окончательно перестанет понимать, почему омега вообще вышел из квартиры.       Хёнджин слишком хорошо знает не только себя, но и своего альфу. Чан сейчас держится, потому что рядом дети, потому что даже в лихорадке он всё равно будет осторожным, если слышит их голоса, будет терпеть, лежать, ждать, потому что так нужно. Но когда дом опустеет…       У Джина жарко вспыхивают щёки от одной только мысли. Он неосознанно закусывает губу и представляет всё слишком отчётливо и слишком ярко. Особенно тот тёмный, тяжёлый, лишённый всего, кроме узнавания, взгляд, которым его встретят. Как будто Чан не просто увидит его, а найдёт заново после нестерпимо долгой разлуки. Как будто все эти сорок минут, час, два, сколько бы ни прошло времени, станут для его тела чем-то непозволительно изнуряющим. Как будто Хёнджину придётся взять на себя ответственность за это…       Он шумно выдыхает, чуть-чуть машет ладонью перед лицом в попытке остудить и наконец пристёгивается.       — Так, — бормочет он себе под нос, включая нужную передачу. — Сначала дети. Потом продукты. Уже потом… Чан.       В зеркале заднего вида один из сыновей уже сопит, уронив голову набок, а второй всё ещё упрямо смотрит в окно, хотя веки у него слипаются. Джин улыбается совсем разнеженно, а после всё же выезжает с паркинга на улицу.       Город встречает влажным асфальтом, низким небом и редкими машинами, лениво ползущими по полосам. Дворники с тихим скрипом скребут по стеклу, хотя дождя почти нет, только мелкий водяной спрей оседает на лобовом, размывая светофоры в мутные красно-зелёные пятна.       Хёнджин крепче сжимает руль.       Не думать. Просто вести машину.       Он вдыхает носом, сдавленно выдыхает через рот и смотрит на дорогу впереди, но мысли всё равно ускользают туда, куда им идти совершенно не стоит.       Первые месяцы их отношений… Господи. Какими же они тогда были ненасытными.       Сейчас Хёнджин вспоминает об этом с изумлением, хотя в тот момент им обоим всё казалось совершенно логичным.       Они не то чтобы «встречались»… Не было какого-то официального начала, торжественного ужина в ресторане или затяжного конфетно-букетного, где они бегали бы на невинные свидания и продолжали жить раздельно. Они скорее врезались друг в друга на полной скорости после той первой течки и больше так и не смогли нормально разъехаться по своим полосам.       Всё вокруг становилось поводом проснуться следующим утром в одной постели: любая встреча, любая переписка, любой взгляд через офисный коридор, любое случайное касание пальцами у кофемашины, после которого Чан мог ещё полчаса выглядеть так, будто пытается решить сложнейшую арифметическую задачу.       Это была сплошная гормональная катастрофа, прикрытая тонким слоем деловой вежливости.       Они хватались друг за друга везде, где только получалось украсть хоть немного времени. В квартире Джина, где всё началось и где Чан быстро запомнил расположение каждой комнаты. У Чана дома, где поначалу всё было настолько аккуратно, стерильно и правильно, что омега испытывал преступное удовольствие, оставляя там свои вещи, запах и следы присутствия. В прошлой машине Бана, припаркованной на самом дальнем уровне парковки компании, где они потом сидели с запотевшими стёклами и пытались выглядеть так, будто просто долго обсуждали отчёты. В примерочной магазина, после которой Хёнджин не мог смотреть продавцу в глаза, пока Чан покупал ему абсолютно не тот джемпер, за которым они вообще пришли, потому что оба к тому моменту забыли, как он выглядел.       Господи… Они тогда вообще не умели держать руки при себе и, что главное, даже не пытались пробовать. Особенно Чан, как ни смешно это звучит сейчас, после появления у него сверхспособности с каменным лицом покупать пять гигантских упаковок подгузников по акции.       В офисе он по-прежнему оставался собранным, серьёзным, безупречно вежливым и компетентным, но стоило Хёнджину оказаться в поле видимости, как весь этот внешний порядок начинал трещать по швам. Не так, чтобы кто-то другой сразу понял, но Джин видел, как Чан задерживал взгляд на его губах во время разговора, как судорожно сжимал папку в руках, лишь бы не коснуться, как делал слишком глубокий вдох, стоило омеге своей летящей походкой пройти мимо. Конечно же, Хван активно пользовался этим, причём совершенно бессовестно.       Боже, Хёнджин до сих пор отчётливо помнит тот день, когда Чану дали долгожданное повышение… Большой проект, новая должность, отдельный кабинет и половина этажа, которая потом ходила за ним хвостом с поздравлениями. Бан выглядел так, будто одновременно рад, смущён, но уже мысленно составляет список новых обязанностей в таблице с цветовой кодировкой.       Он улыбался всем сдержанно, благодарил, пожимал руки, принимал хлопки по плечу, а Хёнджин смотрел на него из своего отдела и чувствовал, как в груди распирает такое яркое, глупое счастье, что хотелось смеяться.       Он гордился им до невозможности не потому, что новая должность делала Чана важнее. Чан и так был для него важнее всего на свете. Просто Джин знал, сколько тот работал, сколько раз засыпал над ноутбуком, сколько ночей проверял цифры, сколько нервов оставил в том решающем кейсе, даже если утром всё равно приходил в офис с видом человека, который, разумеется, всё контролирует.       Хёнджин тогда продержался примерно пятнадцать минут. Пятнадцать. Прямо рекорд. Потом он поймал Чана возле архива, схватил за рукав пиджака и утащил в пустую подсобку так решительно, что альфа даже не успел спросить, что происходит. Когда дверь за ними закрылась, и узкое, тесное помещение погрузилось в пыльный полумрак, пахнущий бумагой и старым картоном, Джин уже прижимался к нему вплотную и целовал так, будто поздравления коллег были недостаточно убедительными и требовалось что-то более весомое.       Чан сначала замер всего на секунду, а потом выдохнул ему в губы почти потерянно, почти неверяще:       — Джинни… Чёрт возьми, детка…       Так, будто сам не понимал, за что ему досталось столько счастья сразу.       Хёнджин до сих пор помнит его руки на своей талии, горячее дыхание у затылка, то, как Чан пытался то ли остановить себя, то ли прижать его ближе к себе, но в итоге всё равно продолжал, потому что тогда они оба вообще плохо понимали разницу между «надо быть осторожнее» и «да пошло оно всё».       Помнит, как смялся ворот рубашки, как галстук съехал набок, и как Чан шептал его имя слишком громко для офиса и слишком тихо для того, чтобы после этого возвращаться к своим глупым таблицам, пока нетерпеливо брал его посреди рабочего дня прямо у стеллажа с какими-то буклетами.       Какой же бардак они там устроили… Потом, спустя время, конечно, всё-таки вышли обратно. Вернее, сначала вышел Чан, и это было катастрофической ошибкой.       Он выглядел абсолютно невозможным, красивым до злости, едва ли не светящимся изнутри, но собранным ровно настолько, чтобы это выглядело ещё подозрительнее. На ходу поправлял галстук, приглаживал волосы и шёл через весь опенспейс к начальству с таким спокойным, уверенным видом, будто не происходило вообще ничего особенного.       Но запах… запах его омеги на нём говорил куда громче любого признания, слишком явный, слишком яркий, слишком красноречивый.       Половина этажа провожала его взглядами с разворотом шеи на сто восемьдесят градусов. Кто-то делал вид, что читает документы, хотя глаза двигались поверх папки. Кто-то, как Хан Джисон, например, демонстративно громко кашлял в кулак. Кто-то откровенно широко улыбался, как Со Чанбин, засунув руки в карманы брюк. А Бан просто гордо шёл дальше с чуть порозовевшими ушами, но идеально прямой спиной.       Сам Джин потом возвращался к своему столу на цыпочках, крадучись, с горящими щеками, искусанными губами и желанием провалиться сквозь пол прямиком в подвал, где можно было бы умереть от смущения в одиночестве.       Он старался выглядеть так, будто просто ходил на обеденный перерыв, но, судя по лицам коллег, не убедил никого, ни одного человека, даже стажёра, который работал у них третий день и, кажется, в тот момент понял об офисной жизни значительно больше, чем хотел.       Отвратительнее всего было то, что Ли Минхо заметил абсолютно всё. Следующие полгода Хёнджин жил в персональном аду, оформленном в стиле корпоративной культуры с толикой чужого ехидства. Стоило ему только подняться со своего кресла, как откуда-нибудь обязательно раздавалось ленивое:       — Хван, если будешь плохо работать, я тебя уволю.       И пока Джин уже мысленно готовился прибить начальника степлером, Минхо спокойно отпивал свой американо, даже не отрывая глаз от монитора, и продолжал:       — Не сможешь тогда бегать в би-ай каждый час.       Каждый. Грёбаный. Раз.       Иногда Ли даже не менял интонацию, просто произносил это так буднично, будто напоминал о дедлайне: «Две встречи после полудня, срочно отправь письмо с копией и прекрати вертеть головой, Бан на совещании до трёх».       Хёнджин каждый раз вспыхивал, пытался огрызнуться, делал вид, что его это совершенно не задевает, и каждый раз проигрывал, потому что Минхо обладал какой-то нечеловеческой способностью смотреть на него с выражением «Я видел больше, чем хотел, и теперь ты будешь страдать вместе со мной».       А Чан… Этот предатель только умилялся и тихо смеялся.       Однажды, когда омега сидел на рабочем месте в бешенстве после очередного подкола, его телефон внезапно завибрировал на столе. Сообщение было от альфы: «Мне тут на тебя жалуются, котёнок». Хёнджин уставился в экран, нахмурившись, потом медленно поднял взгляд над чужими мониторами и, конечно же, увидел Чана.       Тот стоял в компании коллег у стеклянной перегородки, с папкой документов и телефоном в руках, и смотрел прямо на него сдержанно, почти прилично, если не считать этой совершенно невозможной улыбки, от которой Хван сразу забыл, что вообще-то собирался злиться.       Вокруг Бана что-то обсуждали, кто-то показывал ему график на планшете, но сам он всё равно смотрел только на Джина, будто в большом шумном мире для него существовала лишь одна точка фокуса. У Хёнджина вместо смущения внутри вдруг поднялось что-то игривое и неподдельно довольное.       Он тогда широко улыбнулся и быстро напечатал в ответ: «Они просто нам завидуют💋». Чан прочитал сразу, чуть опустил голову, тихо рассмеялся, прикрыв ладонью губы, и выражение лица у него стало таким влюблённым и немного мальчишеским, что у Джина потом ещё полдня сердце билось как ненормальное.       Даже Ли Минхо, проходя мимо с кружкой кофе, посмотрел сначала на него, потом в сторону Бана, потом снова на Хвана и только устало выдохнул, закатив глаза:       — Вы оба невыносимые.       И, если честно, он был прав. Они действительно были невыносимые, слишком заметные, слишком раздражающе счастливые, слишком плохо умевшие делать вид, что между ними ничего не происходило, потому что, конечно же, это было сущим враньём.       Приложение когда-то выдало им девяносто процентов совместимости, и тогда это ощущалось неприлично высоким числом, возмутительным, а в те первые месяцы Хёнджину иногда казалось, что система даже занизила их результат.       Потому что как ещё объяснить то, что Чан так быстро стал нужен ему не только в течку, не только телу, не только инстинктам. Как объяснить, что омега начинал скучать по нему ещё до того, как они расходились по разным сторонам, что обычное сообщение «ты поел?» могло поднять настроение, и что чужой запах на своём шарфе превращался в ментальный якорь на весь остаток дня.       Хёнджин моргает, возвращаясь в настоящее, и замечает, что стоит на светофоре уже несколько секунд зелёного. Сзади коротко сигналят.       — Да еду я, еду, боже, — бормочет он, трогаясь с места, а сам не может сдержать улыбку.       Он вдруг думает, что за пять лет они действительно стали ещё хуже. В смысле лучше. В смысле… неважно.       Если уж быть совсем честным с самим собой, проблема вообще не в Чане, по крайней мере, не только в нём. Да, его альфа в гоне становится абсолютно ненасытным, голодным настолько, что иногда теряется во времени, пока не убеждается, что омега снова расслабленно тает под ним, тёплый и мягкий, совсем разнеженный от заботы и близости.       Чан в такие дни становится нечеловечески сосредоточенным, может часами касаться, держать, вдыхать, целовать, ласкать, проверять снова и снова, что Джин здесь, рядом, целый, его.       Но, чёрт… Сам омега ничем не лучше.       Он может сколько угодно ворчать, капризничать, жаловаться Феликсу на альфу и делать вид, что вся эта ситуация исключительно проблема Чана, но стоит ему только представить, каким муж сейчас лежит дома в их постели, горячий, сонный, растрёпанный, с тяжёлым дыханием, каменным членом и этим диким взглядом, как внизу живота снова разливается тягучее возбуждение.       И это спустя столько лет.       Казалось бы, бытовая реальность должна была сделать их хоть немного спокойнее, но нет, не вышло. Где-то между детскими сосками, общим недосыпом и семейным календарём они каким-то образом остались теми же идиотами, которые когда-то едва могли дойти от лифта до квартиры, не начав целоваться у стены.       Хёнджин тихо фыркает себе под нос и качает головой. Вот уж правда совпадение вкусов и предпочтений.       Главные достижения были не в постели даже, хотя там, если честно, тоже всё шло очень успешно. А в том, как быстро Чан запомнил, что после течки Джину хочется сладкого и тишины. В том, как омега научился по одному взгляду понимать, что альфа перегорел на работе и сейчас будет делать вид, что всё нормально, пока его не посадят ужинать силой. В том, как они ругались из-за шкафа в прихожей, долго мирились на полу среди разобранных досок и потом три недели рассказывали всем друзьям, что собрали его «без потерь за пять минут». В том, как Чан впервые держал их новорожденных сыновей, боясь даже дышать рядом слишком громко. В том, как Джин однажды понял, что дом теперь не конкретное место, а этот мужчина, и с ним он готов на что угодно, когда угодно и где угодно.       Конечно же, не всегда всё шло гладко. Трудности случались и до сих пор иногда возникают, но, пройдя период «притирки» характеров, они научились говорить и, главное, договариваться, научились слышать друг друга.       Чан уступил в фундаментальном: если ему нужен был безупречный стерильный порядок дома, он, что совершенно логично, наводил его сам, а не делал Хвана виновным в творческом хаосе. Джин долго боролся, но всё же смог понять и принять точку зрения Бана: если омеге предстояло сделать какое-то решение, неважно, по мелочи или глобально, он всегда советовался с альфой. Слушаться его дальше или нет, оставалось на усмотрение Хёнджина, но Чану было важно быть вовлечённым в его жизнь.       Были даже бесконечные споры о том, где должна лежать расчёска, и какой фирмы туалетную бумагу покупать. Были и глубоко ранящие ссоры и слова, сказанные в порыве, когда, например, вскрылась самая ревнивая и неуверенная сторона Чана, или когда в один период Джина накрыло сокрушительное ощущение, что вся эта «правильная» жизнь не для такого, как он.       Но омегу ни разу не отпустили в слезах вернуться к себе на квартиру, потому что если он начинал плакать из-за Чана, тот уже через секунду стоял на коленях и просил прощения, приговаривая, что он полный идиот и конченный дурак, но влюблённый дурак, господи.       И альфа ни разу полноценно не ночевал «на диване в гостиной», потому что Хёнджин дулся не больше получаса, а потом сам заползал к нему под одеяло, прижимался к спине и бормотал, что тот полный идиот и конченный дурак, но как же он его любит, господи.       Они ругались на кухне, страстно мирились в спальне, ругались в спальне, долго разговаривали и мирились на кухне, а потом даже не заметили тот переломный момент, когда скандалы в принципе прекратились. Так, словно это случилось в какой-то рандомный вторник зимой, а осознал это Джин только к концу следующего лета.       Сидел тогда в кресле, ошарашенный этой мыслью, одной рукой поглаживал свой двухмесячный животик, второй массировал пальцами макушку Чана, сидевшего на полу между его ног и читавшего книгу об уходе за младенцами, и думал.       Да, очень хороший альфа, очень правильный выбор.       Ох. Хёнджин убеждён, что в день его ухода в декрет половина офиса выдохнула с облегчением, потому что брачные игрища Банов наконец должны были закончиться. Ну или хотя бы перестать происходить в радиусе рабочего пространства.       Особенно, конечно, обрадовался отдел аналитики. Бан Чан, который раньше уходил с работы последним, мог задержаться сам и запрячь остальных на два часа ради «ещё одной проверки данных», теперь всегда собирался домой вовремя. Всегда, без исключений.       За десять минут до конца дня он начинал закрывать вкладки, аккуратно складывал документы, проверял телефон и делал это с таким видом, будто его ждали не вкусный ужин и любимый омега, а персональный рай с ласковыми руками и нежными губами человека, который писал ему «купи клубнику в шоколаде, пожалуйста, боже, умоляю» так, что это почему-то звучало почти неприлично. Что, в целом, было не далеко от правды.       Сначала коллеги заметили, что Бан стал чаще улыбаться, едва заметно, украдкой, будто сам ещё не привык к тому, что лицо может расслабляться не только во сне. Потом улыбки стали свободнее, мягче, он начал зависать в мессенджере посреди дня, читая сообщения с таким лицом, какого у него раньше вообще никто не видел.       Это была тихая искренняя радость человека, которому пишут из дома, и Чан, этот невозможный, взрослый, серьёзный альфа, каждый раз смотрел в экран так, будто там концентрировался весь смысл его существования.       Он стал приветливее, терпеливее даже с коллегами, что уже само по себе выглядело как корпоративное чудо. На совещаниях перестал быть таким железобетонно категоричным, чаще объяснял детально, реже смотрел на людей так, будто они лично оскорбили аналитику как науку.       После какого-то особенно трудного диалога Чанбин вообще откинулся на спинку стула, посмотрел на него с прищуром и заявил при всех:       — Я не знаю, что Хван с тобой делает, но, пожалуйста, продолжайте.       На несколько секунд в переговорке стало тихо, а потом все разом согласно загудели. Кто-то засмеялся, кто-то закивал, кто-то пробормотал, что да, производительность выросла, атмосфера улучшилась, а Бан теперь хотя бы иногда не выглядит так, будто мысленно увольняет всех присутствующих.       Чан тогда только опустил глаза к своим бумагам, будто собирался проигнорировать комментарий, делая пометки ручкой, но уши у него предательски покраснели, и это, конечно, заметили все. Раньше он был хорошим специалистом, но теперь стал ещё и пугающе счастливым человеком.       Смешнее всего оказалось то, что скрыть свои отношения они действительно не смогли. Феликс узнал всё первым на правах лучшего друга, Джин, вероятно, на эмоциях забыл добавить важное «только это секрет», и Ли на радостях с визгом растрепал это всем омегам в кафетерии буквально в первый же день. А потом оставшиеся коллеги и сами смогли сопоставить периоды срочных отгулов этих двоих, поэтому, да… когда Бан Хёнджин наконец-то ушёл в декрет, офис действительно выдохнул.       Не стало внезапного кофе со сладкой карамельной пенкой для Джина, который Чан почему-то приносил лично, хотя кухня ровно на том же этаже и у омеги есть свои ноги. Не стало альфы, зависающего у маркетингового отдела без веской причины и очень убедительно притворяющегося, что ему совершенно не нужно увидеть своего мужа хотя бы на тридцать секунд. Не стало Минхо, закатывающего глаза каждый раз, когда они думали, будто никто не замечает их переглядок через стеклянную перегородку.       Остался только Бан. По-прежнему идеально собранный, только теперь рубашки ему выбирал супруг, и они стали чуть мягче по цвету, чуть теплее по ткани, чуть менее похожи на броню. Всегда вовремя уходящий домой, потому что там его отныне ждал Джинни, который сначала писал про странные желания во время беременности — и, нет, речь вовсе не о еде, — потом бесконечно присылал видео быстро растущего живота, после короткие голосовые с детским иканием и его тихим смехом на фоне, а затем снимки двух крошечных мальчиков, спящих у его груди.       Иногда из-за этого Чан улыбался так, что Чанбин в дверном проёме его кабинета только качал головой и констатировал, сложив руки в замок:       — Всё. Потеряли мужика.       Хёнджин знает это не потому, что видел сам. Он тогда уже сидел безвылазно дома, ворчал на отёки, ругался на неудобные подушки и садящиеся после стирки детские ползунки — он ещё не знал, что дети настолько быстро растут, — требовал кимчи из редьки в два часа ночи, постоянно плакал над видео с милыми животными, после чего каждый вечер получал свежие цветы и любящий поцелуй в висок.       Но Со потом рассказывал ему слишком много всего, когда они с Феликсом всё же решили попробовать сойтись, Ли от себя и всего эйчар-отдела добавлял подробностей с драматичными вздохами, а сам Чан, конечно, отрицал всё с таким серьёзным лицом, что верить ему было невозможно.       Сейчас Джин с ностальгией улыбается этим воспоминаниям, когда видит впереди знакомый поворот к дому друзей.       Утро уже перетекает в день, небо постепенно светлеет, дорога остаточно блестит под колёсами, и на короткое мгновение омеге кажется, что вся его жизнь каким-то странным образом собралась в этой машине. Прошлое, где он без малейших раздумий сказал заветное «да». Настоящее, где их сыновья сопят в автокреслах в медвежьих комбинезонах. Будущее, где альфа в гоне ждёт его дома.       Хёнджин улыбается шире, качает головой и включает поворотник.       — Всё-таки хорошо, что нас тогда свело приложение, — шепчет он тихонько. — Потому что сами мы, кажется, были слишком глупы и слепы, чтобы нормально познакомиться.       На заднем сиденье один из малышей сонно мычит, Джин смотрит на него в зеркало заднего вида и счастливо щурится.       — Да, зайчонок, я оценил этот мэтч на десять из десяти.       Квартира Со встречает их окутывающим ощущением уюта, мягким светом из прихожей, запахом какао и чего-то явно недавно испечённого.       Хёнджин успевает только нажать на звонок и поправить сумку на плече, как за дверью тут же раздаётся шорох неуклюжих шагов, тихое возмущённое «я сам открою, не беги», а потом щелчок замка.       На пороге оказывается Феликс, уже такой круглый, совершенно очаровательный, похожий одновременно на лучистого ангела, замученного человека и природное явление, к которому никто из них по-настоящему не был готов, как оказалось.       Дурной пример заразителен, потому что именно рождение мальчиков сподвигло обоих Со пересмотреть свои планы и поднять идею рождения детей выше по списку приоритетов. Хёнджин винит во всём слишком уж довольного этим событием Чана и его бесконечные рассказы о радостях отцовства.       На Ликсе огромная мягкая жёлтая толстовка, плотно натянутая поверх живота, светлые волосы растрёпаны после сна, щёки чуть розовые, а глаза такие влажные и сияющие, будто он либо только что плакал, либо собирается начать в ближайшие пять минут из-за того, что дети слишком милые, жизнь слишком сложная, а какао слишком горячее.       — Мои сладкие!       Он произносит это так трагично, нежно и почти надломленно, что Хёнджин моментально хмыкает себе под нос, хотя ещё секунду назад был уверен, что сил на смех у него не осталось никаких.       — Я тебя умоляю… — устало говорит он, переступая с ноги на ногу, пока один из малышей уже пытается развернуться обратно к лифту, потому что, видимо, дорога сама по себе была гораздо интереснее пункта назначения.       Из глубины квартиры тут же показывается заспанный Чанбин с кружкой кофе в руке и с тем самым непередаваемым выражением лица человека, который уже смирился, что его утро было украдено чужими детьми, беременным мужем и гоном друга. Хотя прямо сейчас он делает вид, что, якобы, контролирует ситуацию — это, видимо, какая-то общая фишка альф.       — Уверен, что твои? — сразу говорит он Феликсу, хмыкнув, и делает осторожный шаг в сторону, чтобы старший из малышей не успел обнять его колено липкой после снека ладонью. — Только посмотри на эти хитрые мордахи и ворох пушистых кудрей. Это же БанХваны. Красивые, опасные, эмоционально нестабильные.       — Эй, — Хёнджин приподнимает бровь.       — Я говорю это, — спокойно добавляет Со и отпивает кофе, — на опыте длительного наблюдения.       Феликс уже тянет руки, и Джин даже не сопротивляется не потому, что не хочет держать младшего, а потому что позвоночник в эту секунду сам отправляет официальное заявление об увольнении и готовится высыпаться в трусы.       Он по очереди вручает каждому по ребёнку, сначала младшего Ликсу, потом старшего Бину, и выдыхает так глубоко, словно только сейчас наконец вспоминает, как пользоваться лёгкими, плечами и всеми прочими частями тела, которые последние сорок минут существовали только для переноски родительской ответственности.       — Вот, — мрачно сообщает Хёнджин, скидывая огромную сумку с плеча куда-то за порог квартиры друзей. — Тренируйтесь на здоровье. Если потеряете зайца, я за последствия не отвечаю.       Сын тут же хватает Феликса за волосы.       — Ой, — умиляется омега, даже не пытаясь увернуться. — Да, это волосы, да, они настоящие, пожалуйста, не выдёрг... ай!       Второй абсолютно серьёзно тянется к кружке Чанбина, намереваясь отхлебнуть чуточку, но тот ловко перехватывает маленькую ручку.       — Ага, — тихо смеётся Со, обращаясь к Джину. — Ты прямо счастливый муженёк и папочка двух альфочек. Давно высыпался в последний раз?       Хёнджин закатывает глаза так выразительно, что Феликс начинает хихикать, прижимая ребёнка к себе одной рукой и второй аккуратно спасая собственные волосы от пухлых пальцев.       — Смейтесь, смейтесь, — ворчит Джин, стягивая с плеча шарф и пытаясь выглядеть грозно, что несколько осложняется его помятым видом и общей аурой страдальца, которого утром переехал маленький семейный автобус. — Всё ещё надеюсь, что доктор ошибся, и у вас родится не омега.       — Эй! — теперь уже Ликс возмущённо округляет глаза, но выглядит при этом так мило, что его невозможно воспринимать всерьёз.       Они с Бином оба одновременно смотрят на двойняшек. Один пытается засунуть свой слюнявый кулак в рот Феликсу с глубоким исследовательским интересом. Второй уже яростно пинает ногой кружку с кофе, раз ему её не дали, и Чанбин в последний момент поднимает её выше, прижимая ребёнка к себе крепче.       Наступает очень честная тишина.       — …ладно, — наконец говорит Бин, разглядывая очаровательного захватчика у себя на руках. — И к этому можно привыкнуть.       — Скажи мне это через полтора года, — мрачно парирует Хёнджин.       — Через полтора года я, наверное, буду совсем другим человеком!       — Да, — кивает активно Джин. — Хуже!       Феликс начинает смеяться уже совсем открыто и заразительно, прижимая младшего к животу так аккуратно, чтобы тот не пнул его случайно. Ребёнок в ответ что-то довольно лепечет и хлопает ладонью по толстовке, будто приветствует будущего друга через ткань. От этого у Ликса глаза тут же становятся влажными.       — Нет, — предупреждает Чанбин, даже не поворачивая головы. — Не плачь, цыплёнок. Ты уже плакал сегодня.       — У них ушки, — шепчет омега с дрожащим достоинством.       — Я знаю, что у них ушки.       — Такие маленькие.       — Я вижу.       — А ботиночки…       — Ликси, малыш, не начинай.       Хёнджин всё-таки смеётся впервые за всё это безумное утро нормально и искренне, не от нервов, не от усталого отчаяния, а потому что здесь действительно хорошо. Тепло, шумно, пахнет какао, выпечкой и домом, только не его домом, а другим, тоже родным, безопасным, полным людей, которым можно доверить самое ценное и не проверять каждые три минуты, дышат ли они там вообще.       Он смотрит, как Феликс покачивает его сына, как Чанбин ворчит, но уже привычно поправляет капюшон второму, как дети без капризов и истерик чувствуют себя здесь своими, и напряжение в груди наконец отпускает.       Его мальчиков здесь любят до безумия. Это знание всегда почему-то бьёт глубже, чем он ожидает. Может быть, потому что Хёнджин до сих пор иногда удивляется самой возможности иметь столько людей вокруг, которым не нужно ничего доказывать, которые просто открывают дверь, берут на руки твоих детей, отпускают тебя обратно к мужу в гоне и ещё смеются, будто ничего катастрофического в этом нет. Будто понятие семьи именно так и работает.       Ликс вдруг смотрит на него слишком внимательно, Джин замечает это сразу, потому что его друг вообще плохо умеет скрывать эмоции, а уж беременный Феликс не умеет скрывать их примерно никак.       Его мягкий взгляд скользит по лицу, задерживается на припухших губах, на растрёпанных волосах, на той самой усталой дрожи в плечах, которую невозможно списать только на детей. А потом омега щурится.       — Только не заделайте новых, — говорит Феликс, прижимая малыша к себе крепче, — а то мы скоро уже все с ума сойдём. Честное слово. Я уповаю на вашу помощь в первые месяцы…       Чанбин давится кофе. Хёнджин так медленно закрывает глаза, будто готовится отойти в мир иной.       — Господи…       — Я серьёзно, — продолжает Ликс с трагическим видом человека, на которого возложена миссия спасения человечества. — У вас и так уже двое. Очень красивые, конечно, не спорю. Просто невероятные. Но двое, Джин! Я не хочу через неделю снова слушать, как ты говоришь «боже, кажется, у нас проблема».       — Во-первых, это было всего один раз, — возмущается Хёнджин, подавившись воздухом.       Чанбин поднимает бровь.       — Ладно, три, но другие два раза я просто драматизировал раньше времени! Чёртовы тесты!       — Ты драматизируешь как дышишь, — подмечает Чанбин.       — Сейчас я заберу детей обратно…       — Не заберёшь, — спокойно отвечает альфа. — Ты выглядишь так, будто тебя самого надо уложить в манеж.       Хёнджин открывает рот, чтобы достойно ответить, но в этот момент Феликс улыбается ему так тепло, что любая колкость застревает где-то в горле.       — Спасибо, — в итоге говорит Джин одно единственное и куда тише, чем планировал.       Ликси сразу смеётся.       — Иди уже к нему. Мы справимся, не впервые.       — Если они решат разнести квартиру, отвлеките их динозавром. Тем, который выглядит как маленькая зелёная картошка с хвостом. Но никаких мультиков, умоляю, Чан против.       — Принято.       — Младшему нужен заяц перед сном, он в боковом кармане.       — Заяц?       — Младшему.       Феликс внимает с таким видом, будто принимает важнейшую инструкцию государственного уровня, а Чанбин только качает головой, крепче обнимая ребёнка.       Хёнджин пятится к лифту уже легче, чем заходил. Усталости меньше не стало, зато одна огромная часть утреннего ужаса наконец переходит в чужие надёжные руки. Он машет детям, посылает воздушный поцелуй, получает в ответ радостное «па!» от одного из них и расплывается в широченной счастливой улыбке.       В этот момент Ликс снова многозначительно смотрит на него и складывает бровки домиком.       — Господи боже, да ни в коем случае! — бросает Джин, резко срываясь на вскрик. — Я на таблетках. Даже не начинайте.       — Конечно, — тянет Чанбин с подозрительным спокойствием. — Мы все тебе верим.       Створки лифта закрываются. Хёнджин остаётся один в зеркальной кабине и всё равно улыбается своему отражению, потому что… Ну, он так говорил и до рождения сыновей. И вот где они сейчас.       Тишина вокруг непривычна. Собственное тело вдруг ощущается слишком лёгким и одновременно странно потерянным. Омега опускает голову и несколько секунд просто дышит старательно ровно.       Если бы не Чан, он бы никогда не решился родить, даже чисто для себя. Никогда. Он знает это так же ясно, как и то, что солнце встаёт на востоке. Спорить с собой бессмысленно.       Он был слишком эгоистичный, слишком тревожный, слишком влюблённый в собственную свободу, слишком уверенный в том, что семья это что-то для других людей, более устойчивых морально, более правильных, готовых отдавать себя без остатка. Сама мысль о детях казалась ему невозможной, чем-то вроде красивой жизни на витрине, на которую можно смотреть, но нельзя представить себя внутри.       А потом появился Чан… Надёжный, верный, преданный, неописуемо хороший. Тот, рядом с кем впервые стало не страшно представить «навсегда».       Чан не просто хотел семью, он умел быть семьёй. В каждом решении, в каждом «я пойду с тобой», в каждом тихом «ложись, я сам», в каждом бессонном ночном дежурстве, когда он укачивал одного ребёнка у окна, пока Джин пытался накормить второго, плача от усталости.       Теперь у них дома живут два маленьких карапуза с пухлыми щеками, звонким смехом Хвана, кудрями Бана и привычкой переворачивать квартиру вверх дном ещё до семи утра.       Хёнджин любит их так сильно, что иногда от этого необъятного чувства перехватывает дыхание. Это вовсе не красиво и точно не естественно, как он когда-то воображал родительскую любовь по чужим рассказам. Это страшно, остро, почти болезненно, будто его сердце теперь ходит по миру в двух кремовых комбинезонах с ушками, падает на пол лифта, размазывает кашу по холодильнику и смеётся так громко, что даже самый тяжёлый беспросветный день становится живым и ярким.       Лифт тихо звенит, возвращая его к реальности. Джин открывает глаза.       Дом. Чан. Гон.       Улыбка медленно сползает с его лица, уступая место совсем другому выражению. Это уже не тревога, не страх и не растерянность. Теперь это сосредоточенное, горячее, нетерпеливое желание поскорее оказаться рядом.       Он выходит из лифта быстрым шагом, в миг оказывается у машины, плюхается на водительское кресло, захлопывает дверь и только тогда вспоминает про продукты.       — Блять.       Прочёсывает пальцами волосы назад, резко хватает телефон и, пока мотор прогревается, начинает лихорадочно тыкать в приложение доставки.       Вода, изотоники, протеиновые батончики, фрукты, замороженная еда, которую можно сварганить без участия мозга, лапша быстрого приготовления, потому что в какой-то момент они всё равно скатятся до уровня «залить кипятком и считать это полноценным ужином». Салфетки, ещё влажные салфетки, потому что после рождения детей это вообще универсальное средство выживания. Что-нибудь солёное, что-нибудь с сахаром, что-нибудь острое, просто чтобы подразнить Чана. Ещё одна упаковка бутилированной воды.       Корзина растёт с пугающей скоростью, а Хёнджин даже не пытается себя остановить, потому что они оба прекрасно знают, как проходят их гоны и течки.       Сначала кажется, что всё под контролем, потому что ты взрослый человек, у тебя есть план, вода у кровати и чистые полотенца в ванной. Потом проходит какое-то время, и ты уже не понимаешь, какой сегодня день недели, ел ли ты вообще что-нибудь за последние сутки, и почему вообще внешний мир нагло продолжает существовать, пока вы двое застряли внутри спальни.       Хёнджин печатает комментарий к заказу: «Пожалуйста, оставьте пакеты у двери», смотрит на экран несколько секунд, кусает подушечку большого пальца, а потом добавляет молитвенное: «Не звоните 🙏🏻».       Его альфа не агрессивный, не впадает в бешенство, не кидается на людей и не теряет себя настолько, чтобы представлять опасность для кого-то снаружи. Чан даже в гоне остаётся Чаном, и, если курьер всё же позвонит в дверь, вероятно, он попытается выйти, забрать пакеты, сказать спасибо и, может быть, даже извиниться за свой вид, пока его самого будет трясти от температуры и запаха омеги за спиной. И вот именно поэтому тревожить его лишний раз совсем не хочется.       Господи, лишь бы они потом вообще вспомнили про эти пакеты.       Заказ оформляется, телефон падает на пассажирское сиденье экраном вверх, на нём ещё несколько секунд светится подтверждение, а потом салон снова погружается в мягкую серую полутьму.       Только тогда Хёнджин позволяет себе снова закрыть глаза. Рука сама поднимается к шее, пальцы осторожно касаются старой метки, той самой, что Чан когда-то оставил ему на весь остаток жизни не просто как знак принадлежности, не как инстинктивную печать, а как нерушимое обещание быть вместе, которое с годами стало глубже любой клятвы.       Кожа там всегда чувствительная, даже спустя столько времени. Иногда достаточно случайного прикосновения воротника, чужого внимательного взгляда или тёплого выдоха Чана рядом, чтобы по телу сразу пробежали мурашки.       Джин шумно сглатывает, продолжая поглаживать метку кончиками пальцев невесомо, но этого хватает, чтобы внутри всё стало мягче, теплее и нежнее. Он помнит, как Чан впервые поцеловал это место уже после, когда жар спал, всё зажило и стало выглядеть слишком настоящим. Как он смотрел с этим своим невозможным выражением щенячьего обожания, будто одновременно боялся, что сделал что-то непоправимое, и вместе с тем не мог поверить, что омега действительно позволил ему это.       Он так сильно любит этого мужчину.       Не за то, что Чан любит его в ответ. За всё сразу. За безумно вкусный кофе по утрам, тёплую ладонь на пояснице в людной толпе и осторожный поцелуй в висок перед сном. За то, как Чан проверяет ремни в детских креслах три раза. За то, как умеет быть сильным и при этом не стесняется становиться мягким там, где Джину это нужнее всего. За то, что рядом с ним «навсегда» перестало звучать как приговор и стало чем-то близким к тому, о чём омега мечтал ещё в юношестве.       Хёнджин открывает глаза, трогается с места, сразу выруливает на эстакаду и быстро набирает скорость.       Домой. Ему срочно нужно домой.