Никому не говори

Утро было добрым как минимум потому, что первое, что попалось ему в ленте рекомендаций, — новая фотосессия Адрианы. Он листал ленту, лёжа, ещё не до конца проснувшись. Волосы были мокрые после душа, глаза слипались, и кофе ещё не был выпит. Ламин моргнул, подумал, что ему мерещится, провёл пальцем вверх, но алгоритм оказался настойчивее — фотография не уходила, висела перед ним, как подарок. Конечно, до этого он знал, что Адриана модель. Она говорила ему как-то в одну из тех ночей, когда слова летели в потолок, не удерживаясь в памяти. Но он как-то не связывал это с тем, что это у Ромеро семейное. И тем более ему не попадались её фотографии в ленте раньше; иначе бы он точно сложил два плюс два. Как минимум по её нику в профиле, где красовалась та же фамилия, которую он знал слишком хорошо. Интересно, она специально представилась Рианой, когда они познакомились? Чтобы Ламин случайно не догадался, кто её брат? И помнила ли она его с тех самых пор — с того дня рождения Элизабет? Или всё сложилось само собой, случайно, как и любая случайность в этом городе? В общем, всё это было не так важно. Важно было то, что судьба подкинула ему её фотографии на завтрак. Она стояла на нейтральном фоне. На Адриане было чёрное боди, обтягивающее её стройное тело, как вторая кожа. Она сидела на низком табурете, вытянув одну ногу вперёд, а вторую чуть согнув в колене; от этого ракурса её ноги казались бесконечно длинными, стройными и гладкими, уходящими куда-то за пределы кадра. Свет падал сверху, выхватывая ключицы; тени ложились под скулы, и во всём этом не было пошлости. Только та особая холодная красота, которую не стыдно показать в музее. Только искусство, которое заставляло мужчин хотеть, а женщин завидовать. Ямаль задержал дыхание. Потом выдохнул, поставил лайк и нажал на подписку. Подписался без раздумий, без мыслей о том, что увидят другие. Ему было плевать на репутацию и на то, кто заметит. Пусть видят. Пусть знают. Он перешёл в мессенджер, где они общались до этого. Открыл диалог, посмотрел на её аватарку. Подумал секунду, потом написал:

«Видел сейчас твои новые фотографии». «Ты прям супер-пупер красивая».

Он отложил телефон и начал одеваться на тренировку. Встал с кровати, потянулся, хрустнул позвоночником и натянул на себя спортивные штаны — сначала одну ногу, потом вторую; подтянул резинку на бёдрах. Футболка полетела следом: он поймал её на лету, продел голову и расправил плечи. Носки, кроссовки — всё по порядку, как в армии, но без спешки, потому что время ещё было. Звук уведомления раздался, когда он завязывал шнурки. Ламин усмехнулся, но не торопился. Пусть подождёт. Пусть видит, что он не бежит к телефону по первому зову, хотя внутри всё кричало: «Беги, идиот, она тебе написала». Он завязал второй шнурок, подошёл к зеркалу, поправил воротник и взъерошил волосы; потом снова пригладил. Только после этого он подошёл к тумбочке, взял телефон и разблокировал экран. «Хах»   «Ты решил сталкерить меня?» Он улыбнулся.

«Не сталкерить. Наслаждаться искусством».

«Вау».   «Давно ты разбираешься в прекрасном?»   «Только не говори сейчас про миллион девушек, что прошли через твою постель».   «Блин, я зря это написала». Ламин усмехнулся, прищурившись на экран. Пальцы замерли на секунду, подбирая слова.

«Я разбираюсь в прекрасном с того момента, как увидел твои ноги. Они совершенны. Длинные, стройные, я мог бы смотреть на них вечность. Хочу провести по ним языком от щиколотки до самого верха».

«Фу. Отвратительно».

«Ты спросила — я ответил. Что мне делать, если модель красивая?»

«Не писать ей в директ в семь утра».

«Уже почти восемь. А ты не спишь».

«Я вообще не сплю в такое время. У меня учёба».

«Учёба подождёт. Ты не ответила на комплимент».

«А это был комплимент? Я думала, это домогательство».

«Комплимент с лёгким налётом домогательства. Так лучше?»

«Это пиздец, ты неисправим».

«Зато честен. Я мог бы сказать, что ценю твой внутренний мир, но мы оба знаем, что первым делом я оценил твои фотографии».

«Ламин».

«Что?»

«Ты сейчас серьёзно?»

«Абсолютно. Я вообще редко шучу про такие вещи».

«Такие вещи — это какие?»

«Про вещи, которые хочу сделать с тобой, когда мы наконец встретимся».

Три точки горели долго. Очень долго. Мужчина успел налить себе кофе, отхлебнуть обжигающий напиток и поморщиться от горечи, прежде чем экран ожил снова. «Мы не встретимся».

«Почему?»

«Потому что ты мудак. Я уже говорила».

«Я помню. Но мудакам тоже иногда везёт».

«Не в этом случае».

«Адриана».

«Что?»

«Отправь мне фотографию».

«Какую?»

«Красивую».  

«Ты умеешь делать красивые фотографии».

«Я не отправляю фотографии мудакам».

«А бывшим?»

«Ты не мой бывший». Ламин поставил кружку на стол, провёл рукой по лицу и выдохнул.

«Можно я побуду кем-то? Хотя бы на одну фотографию».

«Ты pathetic, знаешь?»

«Я не знаю английский».

«Ты жалкий». Он поморщился.

«Потому что не смог перевести слово?»

«Это и есть перевод, тупица».

«Согласен. Фотографию отправишь?»

«Нет».

«Почему?»

«Может, я просто не хочу тебе их отправлять». Ламин посмотрел на экран. Что-то внутри переключилось — азарт, детская упрямость, желание доказать, что он может получить то, что хочет.

«Пожалуйста :)»

«Иди нахуй».

«:(»

«Ты грёбаный извращенец. Я всё расскажу Истону». Ламин усмехнулся, откидываясь на подушку. Вот оно. Главный козырь, который она держала в рукаве всё это время. Имя брата, его обещание свернуть шею любому, кто обидит его сестру. Раньше это заставило бы его похолодеть. Раньше он бы уже стирал диалог и молился, чтобы Адриана забыла о его существовании. Но сейчас, лёжа в своей спальне, с её фотографиями в голове и её голосом в ушах, он чувствовал только азарт.

«А я-то думал, когда ты о нём заговоришь». 

«Давай, расскажи ему. Он же пиздец обрадуется, когда узнает, что его малютка-сестричка шлюха».

Сообщение ушло. И тишина накрыла комнату тяжёлым одеялом. Ламин смотрел на экран, ожидая ответа, и где-то глубоко внутри, под слоем азарта и мужской глупости, шевельнулось что-то мерзкое. Экран засветился. «Ты очень хуёвый человек». И всё. Никаких «расскажу Истону», никаких угроз, никаких оскорблений. Ламин подождал минуту, другую. Потом набрал:

«Мне искренне жаль, что я назвал тебя шлюхой».

Прочитано. Три точки появились, повисели и исчезли. Потом появились снова. «Нет, тебе не жаль». Ламин замер. Пальцы зависли над клавиатурой, подбирая оправдания. Он хотел написать, что ему правда жаль, что он сказал это сгоряча, что она не заслужила таких слов. Но зачем врать?

«И правда».

Он отправил последнее сообщение, положил телефон на тумбочку, выключил свет и закрыл глаза. В темноте спальни Ламин лежал и улыбался. Она не заблокировала. Не написала Истону. Просто замолчала, обиженная, злая, красивая. И это молчание говорило громче любых слов. Она вернётся. Он знал.

***

После тренировки Ламин прошёл в раздевалку одним из первых. Ноги гудели, плечи ломило, в колене стреляло при каждом шаге — обычное дело после двухчасового бега по полю, когда тренер решил устроить челночные забеги под конец, будто им всем было мало. Он скинул мокрую футболку, бросил её в корзину для грязного белья и рухнул на скамейку, привалившись спиной к холодной стене. В раздевалке потихоньку собирались остальные. Кто-то стягивал бутсы, кто-то вытирал лицо полотенцем, кто-то уже шагал в душ, на ходу стягивая шорты. Ламин закрыл глаза, слушая привычный гомон: шутки, ругань, обсуждение тактики, чей-то спор о вчерашнем матче. Обычная рутина, за которой он прятался от мыслей. Пабло сел рядом, хлопнул его по плечу и спросил что-то про ужин. Ламин ответил невпопад, и Гави удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал. Потом ушёл в душ, махнув на прощание. Ламин подождал, пока раздевалка почти опустела, и сам направился к кабинкам. Тёплая вода смыла усталость, но не мысли. Он стоял, прислонившись лбом к плитке, и перебирал в голове все дела, которые необходимо было сделать сегодня вечером. Когда он вернулся, в раздевалке осталось только двое. Педри и Пабло сидели на скамейке у дальней стены, говорили вполголоса, и при появлении Ламина оба замолчали слишком резко. Словно их застукали за чем-то, чего он не должен был видеть. Ямаль не придал этому значения сначала. Он прошёл к своему шкафчику, достал сухую одежду и только потом бросил через плечо: — Педри, ты сегодня был сам не свой. Что с тобой? Он не ждал ничего особенного. Может, не выспался. Может, проблемы с беременной Габриэль. Может, просто не в духе. Но ответа не последовало. Ламин обернулся и увидел, как Педри и Пабло переглянулись. Быстрый, почти незаметный взгляд, который говорил больше любых слов. Мужчина нахмурился. Он знал этот взгляд. Он видел его раньше — на скамейке, когда тренер объявлял состав, и двое друзей молча решали, стоит ли говорить третьему, что он не в заявке. Что-то случилось. Что-то, о чём они не хотели говорить вслух. — Что? — спросил Ламин, садясь напротив. — Вы меня пугаете. Педри опустил глаза. Провёл рукой по лицу, потер переносицу. Он выглядел уставшим — не после тренировки, а так, будто нёс на себе что-то тяжёлое несколько дней подряд. Под глазами залегли тени, плечи были опущены, пальцы нервно сжимали полотенце. — Ситуация на мальчишнике, — сказал Пабло тихо. — Та с мужиком. Помнишь? Ламин замер. Конечно, он помнил. Как забыть? Тот удар, глухой звук головы об асфальт, кровь на бордюре, скорая, которую они ждали целую вечность, хотя прошло всего несколько минут. Он помнил всё — каждую деталь, каждое слово, каждый взгляд. — Помню, — сказал он осторожно. — Он подал в суд, — выдохнул Педри. — За нападение. Завладение, всё серьёзно. Ламин присвистнул. — Завладение? Ты его в нокаут отправил, а не ограбил. — Повреждение имущества, — уточнил Гави с иронией. — Он очень обеспеченный. У него дорогой пиджак был, часы, кольца. Адвокаты уже подключились, говорят, что Педри нанёс ущерб не только здоровью, но и вещам. Плюс моральный вред, потеря трудоспособности, стресс, депрессия — стандартный набор. — Он жив, — сказал Ламин. — Мы проверяли. Он в себя пришёл ещё до приезда скорой. — Жив, — кивнул Педри. — Но это не отменяет иска. Повисла тишина. Где-то в соседней раздевалке хлопнула дверь, послышались голоса — уборщики пришли. — Ты говорил с адвокатом? — спросил Ямаль. — Говорил, — Педри откинулся на спинку скамейки, закрыл глаза. — Говорил уже три раза. Они говорят, шансы есть. Но нужно время, деньги, свидетели. — Мы подтвердим, что он начал первый. Что он оскорблял Джави, что он схватил его, что он ударил Пабло, — Ламин перечислял спокойно, хотя внутри всё кипело. — Это же самооборона. — Он говорит, что мы напали толпой, — сказал Гави. — Что он просто спросил дорогу, а мы начали бить. Что он даже не успел ничего сделать. — Пиздец, — коротко бросил Ламин. — А его не смущает то, кем ты являешься? — У него есть деньги, он работает в правительстве, — Гонсалес открыл глаза и посмотрел на друга. — Нет, у меня тоже есть деньги и влияние. А ещё второй ребёнок на подходе. — Она не знает? — спросил Ламин. — Габриэль? — Педри покачал головой. — Не знает, я не говорю ей. Она беременна, не хватало ещё этого стресса. У неё давление скачет, доктор сказал — никаких нервов. Если она узнает, что у меня проблемы... — он не договорил. — Ты справишься, — сказал Ламин. — Мы поможем. Всем, чем сможем. Педри посмотрел на него благодарно, но ничего не сказал. Только кивнул коротко и устало. Парни ушли. Пабло хлопнул дверью, Педри вышел следом, тихий и поникший, и Ламин остался один в пустой раздевалке. Свет горел только над его скамейкой, остальные лампы погасли. Где-то капала вода из душа, где-то гудела вентиляция, и в этом монотонном шуме было что-то успокаивающее. Мужчина сидел, сжимая телефон в руке, и думал о том, что услышал. Ситуация была непростой. В суд за нападение, обеспеченный мужик с хорошими адвокатами, который вполне мог выиграть дело, потому что у него было время, деньги и связи. А у Педри — спорт и беременная жена. Педри действительно заботился о своей жене. Может быть, даже слишком. Он готов был тащить это на себе, молчать, врать, улыбаться лишь бы она не волновалась. Ламин не знал, правильно это или нет. Но уважал. Кстати о девушках. Ямаль поднялся со скамейки и подошёл к зеркалу, что висело над раковинами — длинному, во всю стену. Он смотрел на себя. На своё отражение, которое за эти годы привык видеть каждый день, но которое иногда всё ещё удивляло его. Плечи широкие, грудь рельефная, живот — кубиками, потому что диета, тренировки, режим; всё как у взрослых людей, которые зарабатывают своим телом на жизнь. Кожа ещё влажная после душа блестела под лампами, и капли воды стекали по ключицам вниз, теряясь в полотенце, которое держалось на бёдрах. Он приспустил полотенце чуть ниже, чтобы больше было видно пояс Адониса — те самые V-образные линии, которые уходили вниз и исчезали под белой тканью. Ухмыльнулся своему отражению, довольный, как кот, который только что стащил со стола рыбу. Потом поднял телефон, сделал фотографию и отправил Адриане. Он был более чем доволен собой. Знал, что выглядит хорошо. Знал, что она это оценит, даже если никогда не признается. Сообщение пришло буквально спустя двадцать секунд. «Прямо в двадцати сантиметрах от меня сидит Истон».   «Ты сейчас был очень близок к провалу». Ламин усмехнулся, прислонившись к раковине. Представил эту картину: Адриана сидит где-то, может быть, в кафе или дома, листает телефон, и вдруг на экране всплывает его торс. А рядом брат, который клялся свернуть шею любому, кто посмотрит на его сестру.

«Большой брат следит??)»

«Боже…»   «Зачем ты вообще отправил мне свою фотку?» Ламин закатил глаза. Такой наивный вопрос от девушки, которая до этого делала с ним самые непотребные вещи.

«Ну ты мне отправляла себя, вот я и решил отплатить тем же».

«Понятно». Мужчина смотрел на это короткое «понятно» и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Она могла написать что угодно — комплимент, оскорбление, шутку, даже молчание было бы лучше, чем это холодное, равнодушное «понятно».

«И всё?»

«А что я ещё должна сказать?»

«Что-то про то, что находится под полотенцем ;)»

Ответ пришёл почти мгновенно. Она не тянула, не думала, не выбирала слова — рубанула с плеча, как и всегда. «Предполагаю, что там пенис».   «О нет, только не отправляй мне сейчас дикпик». Ламин усмехнулся как-то криво, потому что она его снова обыграла. Он хотел её смутить, хотел увидеть растерянность, хотел, чтобы она покраснела и не знала, куда спрятать глаза.

«:(»

«Даже не думай, Ламин Ямаль. Если ты такое выкинешь, я мгновенно покажу это Истону и скажу, что ты до меня домогаешься».

«Истон сильнее меня?»

«Мы найдем команду. Ты сильный, Ямаль, но не настолько, чтобы воевать с нашей семьёй».

«Ты угрожаешь мне семьёй? Мило».

«Я предупреждаю. Не путай». Ламин отложил телефон и посмотрел на себя в зеркало. На полотенце, которое так и висело низко. На кубики пресса. На капли воды, которые уже высохли, оставив на коже лёгкий солёный след. Он был красив. Он был молод (относительно). У него были деньги, слава, женщины. И одна девятнадцатилетняя девчонка, которая только что пригрозила ему папой и братом, и от этой угрозы у него внутри почему-то разливалось тепло. Он взял телефон снова.

«А если я обещаю вести себя хорошо?»

«Ты не умеешь».

«Почему ты так думаешь?»

«Потому что ты мудак. Мы это уже выяснили». Ламин улыбнулся.

«Тогда я буду мудаком, который тебе нравится».

«С чего ты взял, что ты мне нравишься?»

«Иначе ты не отвечала бы».

«Я отвечаю, чтобы тебя послать. Есть разница».

«Это супер мило».  

«Мне интересно, а Истон знает, что ты плохая девочка?»

«Отвали».

«Нет, я серьёзно. Это странно, что он так себя ведёт. Насколько мне известно, он и сам тот ещё гуляка».

Адриана задержалась с ответом дольше обычного. Ламин уже начал думать, что она ушла, обиделась или просто забила, но три точки появились. «Ист очень пытается контролировать, так как нашему папаше не особо есть дело до своих детей. И он пытается стать мне отцом».

«Так у тебя проблемы с отцом?»

«Это секси».

«Можешь называть меня папочкой, если хочешь :)».

«Не, что-то не хочу». Он улыбнулся ещё шире, но улыбка быстро сползла, когда он подумал о том, что сказала Адриана. Папаше нет дела. Дети, которых он бросил. Истон, который пытается заменить отца, контролирует, запрещает, защищает. Может быть, даже слишком.

«А вообще Истон прав. Девушкам не стоит спать с кем попало».

«Ты ебаный сексист».

«Ну как бы сорян, это факт. Представь, что ключик, который открывает любые замки — хороший ключ. А замок, который открывается любым ключом — хуёвый замок».

«Фу, бля. Мне жаль, что я тебе когда-то давала».

«Не ври».  

«А вообще это твоя безопасность».  

«Вероятность встретить какого-нибудь морального урода среди парней гораздо выше, чем среди девушек».

«Ты когда-нибудь задумывался, что все девушки, с которыми ты спал, испытывали к тебе отвращение, но делали это только потому, что ты Ламин Ямаль? Потому что им просто хотелось сказать «я спала с самим Ямалем». Тебе не кажется, что это отвратительно?» Ламин замер. Телефон в руке вдруг стал тяжёлым, а экран — слишком ярким. Он перечитал её сообщение один раз, потом второй, потом третий, и каждое следующее прочтение врезалось глубже, чем предыдущее. Слова о девушках, которые испытывали к нему отвращение, о том, что он интересен только своей фамилией и счётом в банке, о том, что он, возможно, никогда не нравился никому по-настоящему. Это было неожиданно. Это было больно. И это было, чёрт возьми, правдиво. Он не знал, что ответить. Пальцы зависли над клавиатурой, подбирая слова — злые, обидные, защитные. Но ничего не шло. Потому что защищаться было нечем. Она права. Она всегда была права насчёт него с самого начала.

«Может быть».

«Может быть?»   «Ты сам-то в это веришь?»

«Не знаю. Я не спрашивал их, почему они со мной спят».

«А зря. Узнал бы много интересного».

«Например?»

«Например, что если после секса ты встаёшь и уходишь, даже не спросив, как дела у девушки, то ей это не нравится».

«А если я остаюсь, то они начинают думать, что у нас что-то серьёзное. Так что нет, спасибо. Лучше уходить».

«Ты поэтому ушёл от меня? Чтобы я не подумала о чём-то лишнем?»

«Можно я не буду отвечать на этот вопрос?»

«Нельзя». Ламин поморщился. Она была как клещ — вцепилась и не отпускала. Он перечитал её вопрос, потом свой уклончивый ответ, потом снова её «нельзя». И понял, что отмазаться не получится. Но попытаться стоило.

«Ты спала со мной, потому что я Ламин Ямаль?»

Перевод темы вышел топорным, она это заметила. Три точки загорелись сразу. «Не переводи стрелки».

«Я не перевожу. Просто интересно».

«Я по твоему идиотка?»

«Вряд ли. Ответишь?»

Долгая пауза. Мужчина смотрел на экран и ждал, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на панику. Зачем он спросил? Зачем ему это знать? Ответ может быть любым — и ни один его не устроит. «Я спала с тобой, потому что ты был красивым». Ламин выдохнул.

«Был?»

«Для меня внутренняя и внешняя красота — это неразрывные вещи».

«То есть сейчас я страшный?»

«Я этого не говорила».

«Но и красивым не назвала. Значит, страшный».

«У меня ощущение, что я разговариваю с пятнадцатилетней девчонкой, а не со взрослым мужчиной. Ты серьёзно выпрашиваешь у меня комплименты?»

«Выпрашиваю».

«Поздно. У меня батарейка села».

«На телефоне?»

«На терпении». Она замолчала. Ламин написал ещё что-то — короткое, смешное, чтобы разрядить обстановку, но флажки остались серыми. Она не прочитала. Или сделала вид, что не прочитала. Он подождал минуту, другую, потом вздохнул и отложил телефон. Игнор. Классика.