Лето без галстука

Утро выдалось ясным и солнечным — таким, каким бывает июль после хорошего дождя. Земля ещё дышала влагой, но воздух уже прогрелся, и лагерь наполнился запахами сосновой смолы и разогретого асфальта. Конкурс рисунков на асфальте объявили сразу после завтрака. Площадку перед столовой расчертили на квадраты — по одному на каждого желающего. Мела выдали целую коробку — белого, синего, красного, жёлтого, зелёного. Антон никогда не считал себя художником, но сегодня ему хотелось рисовать. — Шаст, ты чего встал с утра пораньше? — спросил Димка, жуя бутерброд. Его маленькое тело сегодня было особенно беспокойным — он крутился на месте, заглядывал в окно, поглядывал на площадь. — Ты же не умеешь рисовать. — А ты умеешь? — ответил вопросом на вопрос Антон. — Я умею танцевать, — гордо заявил Димка. — А рисовать — это не моё. Я лучше за вас поболею. Серёжа Матвиенко, такой же низкий, как Димка, но более хрупкий и тихий, сидел рядом и молчал. Он тоже собирался рисовать — что именно, не говорил, только тёр переносицу и смотрел в окно. Оксана подошла к ним, когда они выходили из столовой. Её тёмная чёлка была сегодня особенно непослушной — она сдувала её каждые две минуты. — Я слышала, судья — тот художник, — сказала она, глядя прямо на Антона. — Ну и что? — спросил Антон, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Ничего, — пожала плечами Оксана. — Просто интересно, как он будет оценивать. Учитывая… свои симпатии. Антон не ответил. Оксана вздохнула и пошла вперёд, оставив его стоять с застывшим лицом. Площадь перед столовой быстро заполнилась пионерами. Кто-то пришёл с готовыми идеями, кто-то просто хотел покрасить асфальт в яркие цвета и получить удовольствие. Маленькие дети из второго отряда сидели на корточках и сосредоточенно выводили каляки-маляки — солнышки, домики, цветочки. Арсений появился, когда все уже начали рисовать. Он шёл не спеша, с блокнотом под мышкой и с улыбкой, которую Антон уже научился узнавать издалека. На нём были выцветшие джинсы и белая футболка — сегодня без рубашки сверху. Короткие тёмные волосы блестели на солнце. Голубые глаза щурились от света. В руках он держал планшет с зажатым в нём листом бумаги — видимо, для записей и оценок. — Всем привет! — сказал он громко, чтобы слышали все. — Я сегодня главный судья. Оценивать буду честно. За самый интересный рисунок — приз. Что за приз — секрет. Но он того стоит. По рядам пронёсся одобрительный гул. Арсений прошёлся вдоль квадратов, останавливаясь, рассматривая, иногда что-то записывая в планшет. Малыши тыкали в него пальцами и кричали: «Дядя Арсений, смотрите, я нарисовал дракона!» Он подходил, хвалил, гладил по головам. Дошёл до квадрата Антона. Тот уже начал рисовать — синим мелком намечал волны, белым — пену на гребнях. Море. То самое, которое он видел в Анапе. Бесконечное, синее, с белыми барашками на горизонте. Арсений остановился. Посмотрел на рисунок. Потом на Антона. — Море? — спросил он тихо, чтобы не слышали соседи. — Море, — кивнул Антон, не поднимая головы. Боялся, что если встретится взглядом с Арсением, то растеряется и забудет, что хотел рисовать. — Хорошее море, — сказал Арсений. — Живое. — Ещё не закончил, — ответил Антон. — Я вижу. — Арсений помолчал. — Добавь чаек. Белых. Им там место. Антон поднял глаза. Арсений стоял совсем близко — можно было разглядеть каждую морщинку у его глаз, каждую веснушку на носу. — Добавлю, — пообещал Антон. Арсений кивнул и пошёл дальше. Антон выдохнул — оказывается, всё это время он задерживал дыхание. — Ты рисуешь море? — спросила Оксана, подходя сбоку. Она уже закончила свой рисунок — что-то абстрактное из разноцветных пятен. — Ага. — Он к тебе подходил. — Ко всем подходит, — сказал Антон. — Не ко всем он так смотрит, — возразила Оксана. — И не всем советует чаек добавить. — Оксана, — попросил Антон тихо, — пожалуйста. Она помолчала, потом вздохнула и ушла. Антон остался один — настолько один, насколько это было возможно посреди десятка рисующих детей и бегающих вожатых. Он рисовал море, и с каждым взмахом мела ему становилось легче. Море не задавало вопросов. Море не смотрело укоризненно. Море было большим, синим и свободным, как то, которое он запомнил навсегда. Он добавил чаек. Пять штук. Белые точки на синем фоне. — Хорошо, — сказал голос над ухом. Антон поднял голову. Арсений снова стоял рядом. Теперь он смотрел не на рисунок — на него. На Антона. — Спасибо, — ответил Антон. — У тебя талант, — сказал Арсений. — Не как у художника, конечно. Но ты видишь. Чувствуешь. — Это просто море, — смутился Антон. — Ничего не «просто», — покачал головой Арсений. — Ты нарисовал не то, что видел. Ты нарисовал то, что чувствовал. А это главное. Он отошёл, потому что рядом уже топтались другие пионеры, ждущие его внимания. Но перед уходом обернулся и одними губами сказал: «Приходи вечером». Антон кивнул. Конкурс закончился через час. Арсений собрал все оценки, посовещался с другими вожатыми и объявил победителей. Третье место получила Рита из второго отряда за рисунок дракона, второго места удостоился Гоша с космическим кораблём, а первое… — Первое место, — объявил Арсений, — получает Антон Шастун за рисунок «Море. Воспоминание об Анапе». Антон не поверил своим ушам. — Выходи, — сказал Арсений, улыбаясь. — Получай приз. Антон вышел в центр площади. Все смотрели на него. Димка хлопал громче всех. Серёжа улыбался и тёр переносицу. Оксана смотрела внимательно, но ничего не говорила. — Приз, — сказал Арсений, протягивая свёрток, — набор цветных карандашей. Из Ленинграда. Двадцать четыре цвета. Антон взял свёрток. Пальцы Арсения на секунду задержались на его ладони — совсем чуть-чуть, почти незаметно. — Спасибо, — сказал Антон. — Ты заслужил, — ответил Арсений. После конкурса все разошлись по отрядам. Димка носился вокруг Антона, требуя показать карандаши. Серёжа тихо рассматривал каждый цвет, переворачивая коробку в руках. Оксана стояла в стороне. — Ты рад? — спросила она. — Да, — ответил Антон. — Потому что выиграл? — Потому что нарисовал, — сказал Антон. — И потому что он сказал, что у меня талант. — Он тебе не просто так сказал, — тихо ответила Оксана. — Я знаю. Она покачала головой и ушла. Вечером Антон снова сбежал к лодочной станции. В кармане у него лежала коробка с карандашами — он взял её показать Арсению. Тот уже ждал, сидя на перилах. Увидев Антона, спрыгнул и пошёл навстречу. — Ты пришёл. — Ты просил. Они, как всегда, взялись за руки — теперь это было естественно, как дышать. — Покажи карандаши, — попросил Арсений. Антон достал коробку, открыл. Двадцать четыре цвета лежали ровными рядами — от белого до чёрного, через все оттенки синего, красного, жёлтого, зелёного. — Хорошие, — сказал Арсений, проводя пальцем по деревянным бокам. — Я такими пользовался, когда учился в художественной школе. Твёрдые, но мягкие. Рисовать ими — одно удовольствие. — Я никогда не рисовал цветными карандашами, — признался Антон. — Только простыми. В школе. — Начни, — посоветовал Арсений. — Нарисуй что-нибудь для меня. Не сейчас. Когда я уеду. И пришли по почте. — Что нарисовать? — То, что ты чувствуешь сейчас, — ответил Арсений. — Когда стоишь здесь. Со мной. Антон посмотрел на реку. На тёмную воду, в которой отражались первые звёзды. На сосны на противоположном берегу — чёрные, молчаливые. — Я попробую, — сказал он. Они стояли молча, держась за руки. Ветер с реки был тёплым, и комары ещё не проснулись. Идеальный вечер. Антон знал, что запомнит его навсегда. — Ты нарисовал море, — сказал Арсений. — А я нарисую тебя. — Меня? — удивился Антон. — Когда-нибудь. Потом. По памяти. Я запоминаю лица. А твоё — особенно. — Почему? — Потому что оно меняется, — сказал Арсений. — Ты не замечаешь, а я вижу. Когда ты улыбаешься — у тебя на щеке ямочка. Когда ты волнуешься — ты сдуваешь кудряшку со лба. Когда ты счастлив — у тебя глаза становятся тёплыми, как какао. Антон покраснел. — Ты слишком много замечаешь. — Я художник, — напомнил Арсений. — Это моя работа. — Моя работа — играть в футбол, — сказал Антон, чтобы сменить тему. — И сегодня мы выиграли. — Я слышал, — кивнул Арсений. — Малыши мне рассказали. Они за тебя болели. — Правда? — Правда. Рита сказала: «Дядя Арсений, тот кудрявый мальчик очень быстро бегает». А Гоша добавил: «Но я быстрее». Антон рассмеялся. Арсений улыбнулся. — Ты смеёшься редко, — заметил он. — А зря. У тебя хороший смех. — Не привык, — ответил Антон. — В лагере нужно быть серьёзным. Вожатые говорят: смех — это расслабленность. А пионер не должен расслабляться. — А кто это придумал? — Не знаю. Правила. — Глупые правила, — сказал Арсений. — Может быть, — согласился Антон. Они помолчали. Потом Арсений отпустил его руку — не резко, а медленно, словно проверяя, готов ли Антон отпустить первым. — Мне пора, — сказал он. — У малышей вечерняя проверка. Рита сегодня опять боялась темноты, обещал посидеть с ней, пока не уснёт. — Ты добрый, — тихо сказал Антон. — Нет, — покачал головой Арсений. — Просто я помню, как сам боялся темноты. И никто не сидел со мной. Он развернулся и пошёл к лагерю. На полпути обернулся, помахал рукой. Антон помахал в ответ. Постоял ещё немного, глядя на реку. Потом достал из кармана коробку с карандашами, открыл её в темноте. Двадцать четыре цвета. Он не видел их, но знал, что они там. Синий — для моря. Белый — для чаек. Красный — для галстука, который сегодня не давил на шею. Он закрыл коробку, спрятал в карман и пошёл в лагерь. Спать сегодня он лёг рано — впервые за эту смену. И уснул почти сразу, без долгих разглядываний потолка. Потому что знал: завтра будет новый день. А вечером — новая встреча. И этого знания хватало, чтобы чувствовать себя почти счастливым. Антон проснулся от странного чувства — будто что-то должно было случиться, но ещё не случилось. Он лежал на верхней полке, смотрел в потолок и пытался понять, что не так. А потом вспомнил. Сегодня родительский день. Димка уже носился по палате, натягивая самую чистую футболку и приглаживая свои тёмные лохматые волосы — они всё равно торчали во все стороны, как ни старайся. — Ко мне бабушка приедет! — орал он на всю палату. — И пирожки привезёт! С картошкой! Я вам дам попробовать, если будет много! — Спасибо, — сонно ответил Серёжа, тоже низкий, как и Димка, но более хрупкий и тихий. Он аккуратно заправлял постель, разглаживая каждую складку. Оксана уже была на крыльце — маленькая фигурка с тёмной чёлкой, смотрящая куда-то вдаль. Наверное, ждала своих. Антон знал, что к Оксане редко кто приезжал — родители работали далеко, и она почти всегда сидела в родительский день одна. — Шаст, — сказала она, когда Антон вышел. — Твои приедут? — Должны, — ответил Антон. — Мама звонила. Сказала, что будут к обеду. — Поздравляю, — Оксана улыбнулась, но улыбка вышла грустной. — Радуйся. — А твои? — А мои — нет, — она пожала плечами, стараясь выглядеть равнодушной. — Работы много. Потом приедут. Антон хотел сказать что-то утешительное, но не нашёл слов. Оксана не любила, когда её жалели. Он посмотрел в сторону второго отряда. Что сегодня будет с Арсением? Приедут ли к его малышам родители? Или он останется один — с Гошей, который кусается, и Ритой, которая боится темноты? Или, может быть, у Арсения тоже кто-то приедет? Родители? Та самая тётя из Венгрии? Антон поймал себя на том, что думает о нём снова. И снова. И снова. «Сегодня вечером, — пообещал он себе. — Вечером я сбегу. Как всегда. Мы увидимся». Он не знал, что этому обещанию не суждено сбыться. Родители приехали ровно к обеду, как и обещали. Антон увидел их ещё издалека — маму в светлом платье, с той самой причёской, которую она делала по праздникам, и папу в его единственном костюме, который пахло нафталином и почему-то бензином. — Антошка! — закричала мама, увидев его. Она обняла так крепко, что он почти задохнулся. — Как ты? Не худеешь? Не болеешь? Вожатые не ругают? — Всё нормально, мам, — ответил Антон, высвобождаясь из объятий. Папа молча похлопал его по плечу. Тяжёлой, большой ладонью. Антон почувствовал эту тяжесть — она была родной, привычной с детства. — Молодец, сын, — сказал папа. — Держись. — Держусь, — ответил Антон. Они пошли в столовую — в родительский день кормили особенно вкусно, с мясом и пирожными. Мама всё время гладила Антона по голове, поправляла кудряшки, которые он уже давно перестал поправлять. Папа рассказывал про работу, про то, что на заводе новый начальник и всех заставляют сдавать нормы ГТО, даже старых инженеров. — А ты сдал бы? — спросил Антон, улыбаясь. — Сдал бы, — уверенно ответил папа. — Я в твоём возрасте турник гнул. — Не гнул он, — засмеялась мама. — А ты, Антошка, играешь в футбол? — Играю. Недавно два гола забил. — Молодец, — сказала мама. — Только береги ноги. Они говорили о школе, о будущем, о том, что Антону нужно думать о поступлении, потому что время летит быстро. Антон кивал, соглашался, обещал подумать. Но думал он о другом. Он думал о том, что сейчас, наверное, Арсений водит малышей на прогулку. Или сидит с ними в корпусе, потому что на улице жарко. Или рисует очередного дракона для Гоши и Риты. Мама заметила, что он смотрит куда-то в сторону. — Антош, ты меня слушаешь? — Да, мам. Про техникум. Я подумаю. — Не техникум, а институт, — поправила она. — Ты же способный. Антон кивнул. После обеда родители пошли гулять по территории. Мама восхищалась соснами, папа курил в сторонке, щурясь на солнце. Антон вёл их по дорожкам, показывал стадион, футбольное поле, красный уголок, где в первый раз… Он споткнулся на ровном месте. — Осторожно, — сказал папа, поддержав его за локоть. — Просто корень, — ответил Антон. Они дошли до корпуса второго отряда. Антон замедлил шаг. Из открытых окон доносились детские голоса — и один голос поверх всех, низкий, спокойный, чуть хрипловатый. «…а теперь каждый рисует своё солнце. Какое хочешь — жёлтое, красное, даже зелёное. Солнце может быть любым, если оно тебя согревает». Мама остановилась. — Кто это? Такой молодой, а с детьми хорошо ладит. — Вожатый временный, — ответил Антон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Художник. Из Ленинграда. — Из Ленинграда? — удивился папа. — Далеко. — Да, — сказал Антон. Он посмотрел на окно. За занавеской мелькнула тень — высокая, с короткими тёмными волосами. Родители не заметили. Пошли дальше. Антон обернулся. Окно было открыто, и он увидел Арсения — тот стоял у мольберта, что-то показывал малышам. Голубые глаза, светлая футболка, выцветшие джинсы. Он не смотрел на улицу. Он не знал, что Антон здесь. «Вечером, — снова пообещал себе Антон. — Вечером я приду». Родители уехали после полдника. Мама долго обнимала его, гладила по голове, сунула в карман шоколадку и сто рублей. Папа пожал руку — крепко, по-мужски. — Пиши, — сказал он. — Буду, — ответил Антон. Он стоял у ворот, пока их машина не скрылась за поворотом. Потом развернулся и пошёл в корпус. Димка уже уплетал бабушкины пирожки, щедро делясь с Серёжей. Оксана сидела в углу одна, с книжкой в руках. — Вкусно? — спросил Антон, садясь рядом с Димкой. — Очень! — с набитым ртом ответил Димка. Его маленькое тело сияло от счастья. — Бабушка сказала, что на следующей неделе опять приедет. — Повезло, — сказала Оксана тихо, не поднимая головы от книжки. Антон взял пирожок, откусил. Картошка, перец, немного лука — вкус детства. Но почему-то сегодня он не чувствовал этого вкуса. Мысли были далеко. Вечером он попытался сбежать. Он выскользнул из палаты, когда Димка уже сопел, а Серёжа делал вид, что спит. Прошёл по коридору, спустился по лестнице, вышел через чёрный ход. И нос к носу столкнулся с тётей Зиной. — Шастун? — завуч лагеря стояла с папкой в руках и смотрела на него поверх очков. — А ну-ка иди сюда. Антон замер. — Сегодня родительский день, — сказала тётя Зина строгим голосом. — Посторонние на территорию не пускаются, но и пионерам шататься где попало запрещено. У тебя есть предписание куда-то идти? — Нет, — ответил Антон. — Тогда иди в палату. Нарушаешь режим — запишу в журнал. Антон развернулся и пошёл обратно. Он знал: если тётя Зина запишет в журнал, то будет выговор, а выговор — это позор. И звонок родителям. И вопросы. И лишние глаза. Он вернулся в палату, лёг на кровать и уставился в потолок. Он не пришёл. Арсений ждал его на лодочной станции — один, в темноте, глядя на реку. А он не пришёл. Антон закрыл глаза и представил, как Арсений сидит на перилах, болтая ногами, смотрит на тропинку, откуда всегда появлялся Антон. Ждёт. Надеется. Потом смотрит на часы, вздыхает и уходит. Он почувствовал, как что-то острое защемило в груди. Не боль — тоска. Такая сильная, какой он никогда не испытывал. — Шаст, ты чего? — раздался тихий голос Серёжи сверху. — Не спишь? — Не спится, — ответил Антон. — Родители уехали, и ты расстроился? — Не в этом дело, — сказал Антон. Серёжа помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом: — Ты к нему собирался. Понятно почему ты расстроен. Антон замер. — Ты знаешь? — спросил он. — Догадываюсь, — ответил Серёжа. — Я же не слепой. И не глупый. Но я никому не скажу. Ты мой друг. — Спасибо, — сказал Антон. — Не за что, — ответил Серёжа и замолчал. Антон лежал и смотрел в потолок. Думал об Арсении, который сейчас, наверное, возвращается в корпус один, потому что он не пришёл. Обещал — и не пришёл. Захотелось разбудить Димку, выбежать на улицу, перепрыгнуть через забор, пробежать лес и оказаться на берегу, где, может быть, Арсений всё ещё ждёт. Но он не мог. Нельзя. Слишком рискованно. Слишком опасно. Тётя Зина уже заметила. — Прости, — прошептал Антон в темноту. — Прости, пожалуйста. Он не знал, услышит ли его Арсений. Но верил, что — да. Каким-то образом — да. Утром Антон встал раньше всех. Вышел на крыльцо, посмотрел на солнце, которое только начинало подниматься над соснами. Он не пошёл на зарядку. Вместо этого он быстро, почти бегом, отправился к корпусу второго отряда. Малыши ещё спали — окна были зашторены, дверь закрыта. Антон обошёл здание, заглянул в каждое окно. Никого. Он уже хотел уходить, когда дверь скрипнула и на крыльцо вышел Арсений. Заспанный, в мятой футболке, с короткими тёмными волосами, торчащими в разные стороны. Голубые глаза были красными — то ли не выспался, то ли… — Здравствуй, — сказал Арсений. — Здравствуй, — ответил Антон. Они смотрели друг на друга. В трёх метрах. Не ближе. — Я не смог прийти вчера, — сказал Антон быстро, чтобы не дать себе замолчать. — Тётя Зина поймала. Сказала, что запишет в журнал. Я не мог рисковать. Если бы узнали… — Я знаю, — перебил Арсений. — Я догадался. Ты бы не пропустил просто так. — Ты ждал? — До одиннадцати, — ответил Арсений. Антон почувствовал, как сердце сжалось. — Прости, — сказал он. — Не извиняйся, — покачал головой Арсений. — Это не твоя вина. Это правила. — Глупые правила, — сказал Антон. Арсений улыбнулся — устало, но тепло. — Ты запомнил. — Я всё запоминаю, что ты говоришь, — ответил Антон. Они постояли ещё немного. Солнце поднималось выше, и первые лучи упали на лицо Арсения, подчеркнув морщинки у глаз, тень от ресниц. — Сегодня я приду, — сказал Антон. — Обязательно. Даже если тётя Зина будет стоять на каждом углу. — Я буду ждать, — ответил Арсений. Антон развернулся и пошёл на зарядку — опаздывал уже на десять минут. Бежал, не оглядываясь. Но знал: Арсений смотрит ему вслед. И этого было достаточно, чтобы день начался хорошо.