Красная молитва о конце

--- Всемогущий приходит один Они встретились через сорок два дня после ухода Деку. Не в городе. Не в штабе. На заброшенной парковке у границы промышленной зоны, где камеры не работали уже год, а бездомные знали: не смотри по сторонам, если слышишь шаги. Всемогущий пришёл без костюма. В старом плаще, который носил ещё до травмы, с лицом, которое никто не узнал бы на улице. Только глаза остались прежними — слишком синими, слишком живыми для мертвеца. Деку ждал его. Он сидел на капоте разбитой машины, закинув ногу на ногу. Чёрный мундир блестел в свете единственного фонаря. Эполеты с кистями, аксельбанты через грудь — всё как на параде. Фуражка лежала рядом. Изуку выглядел… счастливым. — Всемогущий, — он улыбнулся той же улыбкой, что два года назад, когда получил автограф. — Я знал, что вы придёте. Вы всегда приходите за теми, кого любите. — Я пришёл забрать тебя домой, мальчик мой, — голос Яги дрогнул, но не сломался. — Ты болен. Тебе нужна помощь. — А вы уверены, что помощь — это то, что мне нужно? — Деку склонил голову набок, как любопытный воробей. — Или то, что нужно вам? Чтобы я снова стал удобным. Улыбался в камеру. Спасал тех, кому вы велели спасать. Не задавал вопросов. — Я никогда не запрещал тебе думать. — Нет, — голос Деку вдруг стал тихим. Очень тихим. — Вы просто показывали пример. Человека, который сжигал себя ради других. И я думал: «Вот оно. Счастье — это боль». Я горел для вас, Всемогущий. Каждый день. Каждый удар. Каждая сломанная кость. А вы смотрели и говорили: «Ты молодец». — Потому что ты был молодцом. Ты спас тысячи. — Я сломал себя, — Деку спрыгнул с капота. Подошёл вплотную. Он был ниже, чем Всемогущий в этой форме, но смотрел сверху вниз. — Вы знаете, что я чувствовал после каждого спасения? Пустоту. Потому что герои — это наркотик. Вы даёте дозу, а потом забираете её, чтобы вы просили ещё. «Спаси этого, Изуку. Спаси того. А себя не жалей, себя мы починим». — Это неправда, — прошептал Всемогущий. — Это правда, которую вы не хотите видеть, — Деку развернулся и пошёл к выходу с парковки. — Уходите, сэр. Пока я ещё называю вас «сэр». В следующий раз мы встретимся на поле боя. И я не буду держаться. — Изуку! Деку остановился. — Я люблю тебя как сына, — Всемогущий сделал шаг вперёд, протянул руку. Худую, костлявую, старую. — Пожалуйста. Деку обернулся. Его глаза были сухими. — Если бы вы любили меня как сына, вы бы спросили, больно ли мне. Не «как ты», а «больно ли тебе, сынок». — Больно ли тебе? — Уже нет, — Деку улыбнулся. — Боль умерла. Осталась только правда. Он ушёл. Всемогущий стоял на парковке до рассвета. А когда пришло утро, он сел на асфальт, обхватил колени и заплакал — впервые за двадцать лет карьеры. Его сына больше не существовало. Жил Деку — гладиатор, посланник, бог. --- Прощай, Момо Тодороки ждал у моста. Он знал, что Момо пройдёт здесь. Её кортеж — три чёрных внедорожника — должен был пересечь район в 22:15 по расписанию, которое Шото вычислил за три дня. Он не спал, не ел, только смотрел на карту и думал: «Когда ты стала врагом, Момо? Когда?» В 22:17 машины остановились. Из передней вышел Шинсо. Его меховой палантин блестел под фонарями, тёмные очки скрывали глаза. Он молча указал на заднюю дверь второй машины и отошёл. Момо вышла сама. Корсет, кружево, роза в волосах — свежая, не засохшая. Туфли на шпильке стучали по асфальту, как метроном. — Шото, — она не удивилась. — Я знала, что ты придёшь. Ты всегда приносишь холод. — А ты всегда приносила тепло, — он шагнул к ней. Остановился в трёх метрах. — Что с тобой сделали? — Ничего, — Момо улыбнулась. Устало. Почти нежно. — Я наконец-то сделала выбор сама. Не папа, не мама, не академия. Я. — Выбор стать злодеем? — Выбор стать свободной, — она поправила прядь волос. — Ты знаешь, каково это — быть Вивьен? Создавать из воздуха не то, что нужно другим, а то, что нужно тебе. Я взорвала склад боеприпасов на прошлой неделе. Не потому что приказали. Потому что мне было весело. — Ты была добрее всех нас, — голос Тодороки сорвался. — Ты… ты плакала, когда ранили птицу. А теперь говоришь о взрывах с улыбкой. — Мир не добр, Шото. Я просто перестала врать себе, что он добр. Деку показал мне правду. — Деку промыл тебе мозги. — Деку показал зеркало, — Момо подошла ближе. Теперь их разделял только шаг. — Ты видишь в нём злодея. Я вижу учителя. Мы оба правы. — Вернись, — прошептал Тодороки. — Пожалуйста. Мы что-нибудь придумаем. Я поговорю с отцом, он… — Твой отец — первый паразит, которого Деку убьёт, — Момо коснулась его щеки. Ладонь была холодной. — Не ищи меня больше, Шото. Я не та девочка, которая готовила для тебя чай в общежитии. Я — Вивьен. Королева в трауре. И мой король ждёт. Она убрала руку, развернулась и ушла к машине. Шинсо открыл ей дверь. Перед тем как сесть, Момо обернулась. — Береги себя. И, Шото… не становись героем. Стань кем-то настоящим. Машины уехали. Тодороки стоял на мосту, и его левая сторона покрывалась инеем всё сильнее. Он не гасил холод. Ему хотелось замёрзнуть. Через час его нашла Фроppy. — Шото? Ты в порядке? — Нет, — ответил он. — Я только что потерял её навсегда. --- Сказка о зелёном яблоке Это случилось в подпольной квартире через три дня после встречи с Всемогущим. Деку не спал уже двое суток. Его глаза горели зеленью, как радиоактивные отходы. Он говорил без остановки — о стратегии, о богах, о гладиаторах. Шинсо слушал, но слова превращались в кашу. — Ты выглядишь как покойник, — сказал Хитоши, когда Деку запнулся на середине фразы про «трёх мудрецов, что придут с запада». — Я не устал, — соврал Изуку. Шинсо молча достал из кармана плаща ампулу. Прозрачную, с мутноватой жидкостью. — Что это? — Успокоительное. Сильное. Момо создала для бойцов, которые не могут спать после боёв. Принимаешь — и через десять минут проваливаешься в сон без снов. — Я не… — Деку, — Шинсо впервые назвал его не «господин», не «лидер», а просто по прозвищу. — Ты дрожишь уже час. Если ты рухнешь, кто поведёт армию? Изуку посмотрел на ампулу долгим взглядом. Потом взял, вскрыл зубами и выпил залпом. — Не так, — поморщился Шинсо. — Надо разбавлять. Оно же горькое… Но Деку уже не слушал. Он откинулся на спинку дивана, и глаза его остекленели. Не закрылись — просто перестали видеть то, что здесь. Они видели что-то другое. Что-то глубокое, старое, гниющее. — Хитоши… — голос стал детским. Тонким. — Ты хочешь сказку? — Что? — Шинсо замер. — Сказку, — Деку улыбнулся. Пьяно. Устало. Отчаянно. — О яблоке. Шинсо не ответил. Но Изуку уже начал. --- «Жило-было одно яблоко, — сказал Деку, глядя в потолок. — Зелёное, твёрдое, кислое. Не сладкое, как все хотели. И все вокруг говорили: "Ты неправильное. Ты должен стать красным. Сладким. Сочным". Яблоко старалось. Оно тянулось к солнцу, пило воду, даже червякам позволяло себя грызть — думало, что если отдать кусочек, то станет лучше. Но оно не становилось красным. Оно оставалось зелёным. Тогда пришли люди. Не злые, нет. Хорошие люди. Они сказали: "Мы поможем тебе. Мы сделаем тебя сладким. Нужно только чуть-чуть сгнить". Яблоко не хотело гнить. Но люди сказали, что гниль — это спелость. Что все великие яблоки проходят через это. И яблоко поверило. Оно лежало на солнце и ждало. Кожа трескалась. Мякоть темнела. Внутри заводились черви — красивые такие, золотистые, с крылышками. Черви говорили: "Мы твои друзья. Мы едим только плохое. Мы делаем тебя лучше". Яблоко верило каждому. Оно сгнило до сердцевины. А когда сердцевина сгнила, пришли паразиты. Настоящие. Те, кто ждал снаружи. Они не говорили красивых слов. Они просто ели. И когда от яблока осталась одна кожица — зелёная, но пустая, — паразиты сказали: "Ты было хорошим яблоком. Спасибо, что накормило нас". А яблоко не могло ответить. Потому что его не стало». --- Деку замолчал. По его щеке текла слеза. Одна. — Это про меня, — прошептал он. — Я — то яблоко. Всемогущий — первые люди, которые сказали "сгни". Герои — черви с крылышками, которых я называл друзьями. А паразиты… — он засмеялся, тонко, истерично, — паразиты — это те, кого я должен был спасать. Они сожрали меня, Хитоши. Все. Каждый. А я улыбался и говорил "спасибо". Шинсо молчал. Он смотрел на человека, который три недели назад казался ему богом. А сейчас был просто мальчиком. Гнилым. Сломанным. Тёплым. — Хватит, — сказал Шинсо. — Иди спать. — Не могу, — Деку повернул голову. Зрачки расширены, дыхание частое. — Когда я закрываю глаза, я вижу их. Всех, кого не спас. Они смотрят и молчат. А я знаю, что они думают: "Ты мог, но не успел. Ты слабый. Ты ненастоящий". — Ты настоящий, — Хитоши сам не понял, зачем сказал это. — Докажи. — Что? — Докажи, что я настоящий, — Деку протянул руку и коснулся лица Шинсо. Пальцы дрожали. Горячие. Слишком горячие. Шинсо должен был отстраниться. Он знал это. Должен был встать, уйти, позвать Момо, связаться с Айзавой… Вместо этого он снял очки. — Ты пожалеешь, — сказал он. — Я уже жалею о всём, — ответил Деку. — Хотя бы раз… хотя бы раз я хочу сделать что-то, о чём не пожалею наутро. Шинсо наклонился. Их губы встретились. Не нежно. Скорее — отчаянно, как двое тонущих, которые хватаются за последний обломок. Мундир с серебряными пуговицами упал на пол. Меховой палантин — следом. Красная рубашка смешалась с чёрной тканью, золотые цепи звякнули, когда Шинсо отбросил их в сторону. Деку плакал. Не от боли — от облегчения. Шинсо целовал его слёзы, шептал что-то бессвязное, водил ладонями по спине, чувствуя каждый позвонок. Они не любили друг друга. Они просто умирали вместе в эту ночь. И смерть оказалась тёплой и влажной, сбивчивым дыханием и чужими именами, которые никто не произносил вслух. Утром Деку проснулся первым. Он посмотрел на спящего Шинсо — на размазанный красный лак на ногтях, на тёмные круги под глазами, на следы от цепей на шее — и тихо сказал: — Спасибо, Мотылёк. И оделся в свой мундир. Чистый. Сухой. Готовый править миром. А Шинсо, когда проснулся, не сказал ничего. Он надел очки, застегнул рубашку и вышел в коридор, где Момо уже пила кофе. — Ты в порядке? — спросила она, не поднимая глаз. — Нет, — ответил Шинсо. — Но теперь мы все не в порядке. Так даже честнее. Момо кивнула и налила ему вторую чашку. Никто из них больше никогда не говорил об этой ночи. Но Деку перестал вздрагивать во сне. А Шинсо перестал носить тёмные очки в Б Хпомещении. Некоторые раны заживают только если их содрать до кости и дать кому-то другому подержать твои осколки. ---