VI.
17 мая 2026 г., 14:04
Понедельник превращает Петю в блеклый, полупрозрачный призрак самого себя. Весь учебный день он передвигается по школе на автопилоте, напоминая механическую куклу, у которой внутри сорвало главную пружину. Влад честно пытается его расшевелить. Он толкает Петю локтем в бок, шутит, суёт под нос телефон с какими-то мемами, пытается расспросить, что случилось, но Гуменник лишь глухо и односложно отмахивается. На уроках, где Петя обычно был главным фаворитом учителей и всегда держал руку наготове, теперь царит мертвая тишина. Он просто смотрит в одну точку на доске стеклянным, немигающим взглядом, даже не пытаясь делать вид, что записывает конспект.
Организм Пете мстит. Жуткая, свинцовая сонливость наваливается тяжелыми волнами, но он парадоксальным образом держится, почти не замечая её. Этой ночью он так и не сомкнул глаз. Сначала ушло больше часа на то, чтобы уложить в кровать пьяную, рыдающую мать и спрятать её сумку с проклятой кредиткой подальше. Потом до четырех утра он в полуобморочном состоянии дописывал собственное эссе по обществознанию и чертил графики по математике. А остаток ночи, те несчастные два часа до рассвета, он просто пролежал на спине, глядя в темный потолок хрущевки и слушая тяжелый храп матери и сопение братьев. В голове набатом стучали слова: фотографии, признания в любви, любовница, деньги. Мир, который он так отчаянно и бережно пытался удержать на своих плечах ради мелких, рухнул. Отец предал их. Матери на всё плевать.
Через две парты позади него, Петя кожей ощущает пристальный, тяжелый, почти осязаемый взгляд Ильи. Малинин не сводит с него глаз, наверняка пытаясь сопоставить этого замкнутого, холодного, изможденного парня с тем невозможным, смеющимся Петей, который еще сутки назад задыхался от удовольствия в его руках. Но Петя ни разу не оборачивается. Более того, он вообще забывает о существовании Ильи. Всё то, что казалось таким важным, пугающим и сладким еще в воскресенье вечером, их поцелуи, глупый страх показаться Илье нищим или стать объектом жалости, сейчас просто испаряется. Отходит даже не на второй, а на десятый план, становясь чем-то бесконечно далеким и мелким. Какая разница, из каких они миров и что подумал богатый мальчик, когда твоя собственная жизнь, твоя семья и будущее твоих младших братьев прямо сейчас с грохотом трещат по швам, погребая тебя под обломками?
Когда звенит звонок с последнего урока, Петя собирает вещи медленнее всех, мысленно молясь только об одном: хоть бы Илья не решил сейчас устроить разбор полетов. Сил на то, чтобы подбирать слова, строить из себя гордого или оправдываться за ночное сообщение, у него нет физически. Голова пустая, как выжженное поле. Однако его молитвы были услышаны слишком буквально. Ни в душном классе, ни у раздевалок, ни даже на крыльце школы, где обычно все тусуются, Малинин к нему не подходит. Илья уходит со своей компанией, даже не оборачиваясь в его сторону. И в этот момент Петя, к собственному ужасу, ловит себя на слабом, глухом уколе обиды. Он тут же мысленно дает себе пощечину. "Сам же написал, чтобы он отвалил, сам же назвал всё ошибкой, чего ты ждал?" зло крутится в голове. Но воспаленный от бессонницы и стресса мозг уже запускает лавину разрушительных мыслей. Накатывает жуткая, удушающая волна раскаяния. Петя вдруг отчетливо осознает, что повел себя как эгоистичный придурок. Илья написал ему искренне, предложил помощь, проявил заботу, которой Петя не видел дома годами, а он в ответ вылил на него ушат ледяного игнорирования, прикрывшись надуманной гордостью. Илья просто принял его правила игры и отошел в сторону, как сделал бы любой уважающий себя человек. Его не за что винить.
Кое-как добравшись до хрущевки, Петя переступает порог квартиры. Внутри тихо. Отец, как и ожидалось, сразу уехал в свою "командировку", даже не удосужившись заскочить домой и посмотреть сыновьям в глаза. Мать снова на смене. Сейчас Петя может думать только об одном – доползти до дивана и отключиться. Отсутствие сна уже отзывается в теле сильным недомоганием. Руки мелко дрожат, мышцы ломит, а в висках пульсирует глухая, тягучая боль. Ему нужно поспать хотя бы пару часов, иначе он просто упадет посреди коридора.
Он доходит до комнаты братьев, чтобы попросить их не шуметь и не трогать его до вечера. Петя толкает дверь и замирает на пороге. В комнате царит настоящий погром. На полу валяются разбросанные вещи, куча карандашей, учебники Вани и чьи-то грязные носки. На письменном столе сиротливо громоздится гора немытых кружек. Петя делает медленный, глубокий вдох и прикрывает глаза, чувствуя, как внутри, словно искра в сухую солому, влетает жгучее, ядовитое раздражение. Вымотанная за эти дни нервная система просто не справляется с нагрузкой. Из-за дикого стресса и домашних новостей он понимает, что стал слишком эмоциональным, что его сознание балансирует на грани глухой ярости и слез. Ему хочется наорать на них, заставить убираться прямо сейчас.
Но мелкие даже не поворачиваются на звук открывшейся двери. Ваня лежит на кровати, полностью погруженный в экран телефона. Коля, развалившись прямо на ковре посреди этого бардака, увлеченно елозит фломастером в альбоме, что-то бормоча себе под нос. Для них ничего не изменилось. Они обычные дети, которые привыкли, что старший брат всегда придет, молча соберет мусор, помоет за ними посуду и решит любую проблему. Петя смотрит на них и комок в горле становится совсем невыносимым.
– Вань, Коль... – Петя подает голос и его собственная речь кажется ему чужой, сиплой. – Я сейчас пойду спать. Пожалуйста, будьте потише. Голова раскалывается.
Ваня даже ухом не ведет. Не отрывая взгляда от мерцающего экрана телефона, он лишь недовольно бурчит:
– Ты вчера обещал в магазин сходить. В холодильнике мышь повесилась, жрать кроме вчерашних макарон вообще нечего.
Эти слова падают Пете на голову тяжелым кирпичом. Под давлением вчерашнего кошмара, пьяных слез матери и известий об измене отца он просто-напросто напрочь забыл об этом обещании. На секунду ему становится стыдно, но пульсирующая боль в висках быстро вытесняет это чувство.
– Вань... – Петя трет переносицу. – Ты сам вполне можешь сходить в магазин. Я прямо сейчас напишу тебе список и скину деньги на карту.
– В смысле? – Ваня наконец поднимает голову, недовольно кривя губы. – Если ты обещал, значит, ты и должен это делать. С фига ли я должен идти, у меня свои дела вообще-то.
Петя шумно, со свистом выдыхает через нос, в очередной раз за эти сутки насильно заставляя себя оставаться спокойным.
– Да, ты прав, я обещал и забыл. Это моя вина. Но, Вань, я не спал всю чертову ночь, потому что доделывал за тебя твою домашнюю работу по физике. Мне кажется, ты мог бы проявить хоть немного понимания и отплатить мне тем, что просто сходишь за продуктами.
Ваня резко подрывается на кровати и в его глазах вспыхивает подростковый, эгоистичный протест.
– А я тебя просил делать за меня домашку?! – Выкрикивает он. – Не просил! Сам вызвался, теперь мне этим тычешь?!
– Не просил. – Соглашается Петя, чувствуя, как голос начинает опасно дрожать. – Но тогда ты получил бы очередную двойку. И если бы об этом узнал отец, дома был бы такой скандал, какого ты себе представить не можешь. И я уверен, тебе, как и мне, этого очень не хотелось бы.
Ваня соскакивает с постели, его лицо перекашивает от злости. Сделав шаг к Пете, он повышает голос почти до крика:
– Да мне похрен! Решать проблемы в этом доме это буквально твоя обязанность! Ты старший, ты и разгребай!
В этот момент внутри Пети что-то с оглушительным треском лопается. Сдерживать лавину, которая копилась годами, становится невозможно. Кулаки сжимаются сами собой, а из груди вырывается крик, которого братья от него никогда в жизни не слышали:
– Да, я старший! Но я старший сын, Ваня! – Петя окончательно выходит из себя, его голос срывается на яростный, надрывный фальцет. – Я не твой отец и не твоя мать! Я не обязан за вами убирать, готовить на всю ораву и делать домашку за четырнадцатилетнего парня! Ты уже взрослый, сознательный лоб, а не младенец! Ты можешь хотя бы раз в жизни поднять задницу и хоть немного помочь по дому?!
Ваня от такой вспышки на секунду опешивает, но тут же психует в ответ. Он с силой пинает валяющийся на полу рюкзак и кричит:
– Да пошел ты! Ты хреновый брат, Петя! Хреновый! Раз позволяешь себе орать на младших из-за какой-то фигни!
В ушах у Пети шумит так сильно, будто он оказался в эпицентре шторма. Зубы сжимаются с такой силой, что болят челюсти. Его колотит крупной, неуправляемой дрожью. Он безумно, смертельно зол. И эта злость шире, чем просто обида на Ваню. Петя устал. Устал от бессонной ночи, от этой проклятой отличной учебы, от родительского ада, который медленно затапливает квартиру. Но сильнее всего он устал от того, что он абсолютно всем в этой жизни что-то должен. Должен быть идеальным сыном, должен быть бесплатной нянькой и прислугой, должен по первому щелчку становиться для всех удобным, понимающим и тихим. А ему... Ему никто, никогда и ничего не должен. Никто ни разу не спросил, как он себя чувствует. Никто ни разу не пошел ему навстречу.
Петя больше не может находиться в этой комнате. Не говоря ни слова, он резко разворачивается, вылетает в коридор и заходит в гостиную. Тяжелая деревянная дверь захлопывается за его спиной с оглушительным, яростным хлопком, содрогнув стены старой хрущевки. Петя поворачивает хлипкую защелку, отрезая себя от этого мира, и бессильно прислоняется спиной к полотну двери, медленно сползая по нему на пол. Стук затылка о деревянную поверхность двери отзывается в висках новой вспышкой острой, пульсирующей боли. Петя замирает, глядя в серый потолок гостиной, который медленно погружается в вечерний сумрак. Глаза невыносимо жгут слезы, они стоят в углах, мешая сфокусировать взгляд, но упрямо не хотят течь, застревая комом где-то в глубине горла. Внутри всё горит от несправедливости, от крика, от слов Вани, которые, как ржавые гвозди, въедаются под кожу. "Ты хреновый брат".
Петя судорожно, почти вслепую залезает в карман и достает телефон. Экран тускло освещает его бледное лицо. Пальцы едва слушаются, когда он открывает ВК и заходит в диалог с Владом. Единственный человек, который не требует от него быть идеальным, единственный, к кому можно сбежать прямо сейчас. "Влад, привет. Можно я к тебе приду? Очень надо". Ответ приходит практически мгновенно, заставив телефон коротко завибрировать в ладони. "Бля, бро, сорри. Я с пацанами на репетиции сейчас, до ночи застряли тут. Если хочешь, подгребай на базу".
Петя читает строчки и бессильно роняет руку с телефоном на колени. Он не хочет. Сама мысль о том, чтобы тащиться через весь город на полуподвальную репбазу, слушать оглушительный грохот барабанов, терпеть фальшивый ржач парней из группы Влада и делать вид, что всё нормально, вызывает у него глухое, почти физическое отвращение. Ему нужен просто Влад – его спокойное, ворчливое присутствие, тишина его квартиры и возможность просто помолчать. Ему вообще сейчас никто не нужен, кроме Влада. Кроме... Петя резко зажмуривается и с силой встряхивает головой, отчаянно отгоняя от себя непрошеную, запретную мысль. Но сознание, истощенное стрессом, отказывается подчиняться. Из темноты, ломая все выстроенные им барьеры и щиты, сформировывается образ Ильи. Илья, который мягко, понимающе улыбается, убирая пряди с его лица. Илья, который говорит своим обволакивающим голосом "Если тебе вдруг что-то понадобится – ты смело мне говори..."
Гуменник до боли впивается пальцами в собственные волосы, сжимая их у корней, и тихо, надрывно скулит в пустой комнате, утыкаясь лбом в колени. Собственная гордость, которая еще ночью казалась ему единственным спасением, сейчас ощущается как неподъемный, уродливый булыжник на шее. Он сам, своими руками, оттолкнул человека, который был готов его выслушать и укрыть от этого ада. Ему кажется, что он окончательно перестал понимать сам себя, свои желания, свои поступки и всю эту чертову, запутавшуюся в узлы жизнь.
Тишину гостиной, успевшую стать удушающей, резко разрывает резкий звук уведомления. Петя вздрагивает, словно от удара. Слабой, непослушной рукой он снова поднимает телефон. Сообщение от матери. "Петь, я сегодня задержусь, приду поздно. Договорились с девчонками посидеть после смены, надо выдохнуть". Петя смотрит на экран и буквы расплываются перед глазами. Он всё понимает. "Посидеть с девчонками" два дня подряд после того, что вскрылось ночью, означает только одно – она снова вернется пьяной. Это означает, что её старая, дремавшая до этого момента проблема с алкоголем возвращается с новой, разрушительной силой. Сил спорить, взывать к совести или умолять у него больше нет. Пальцы механически вбивают в строку ответа сухое, безжизненное "Ок". Картина его "счастливой" семейной жизни складывается окончательно. Отец уехал в очередную липовую командировку греться в постели любовницы на неопределенный срок, мать на огромной скорости летит в новый запой, а младшие братья эгоистично закрылись в своей комнате и ни черта не хотят делать, свесив на него все обязанности.
Петя действует как в тумане. Он не помнит, как закрыл вкладку сообщений с матерью, не помнит, как открыл диалог с Малининым. Пальцы сами, ведомые каким-то глухим животным инстинктом самосохранения, набирают короткое, ломающее всю его выстроенную гордость "Прости меня". Экран гаснет, отразив его бледное, изможденное лицо. Петя бездумно смотрит в темноту дисплея, даже не моргая. В голове творится настоящий ад: сотни мыслей, страхов, обязательств и воспоминаний перебивают друг друга, не позволяя зацепиться ни за одну из них. В горле стоит колючий, удушливый ком, дыхание становится рваным и сбивчивым, а по щекам, горячо и крупно, всё-таки катятся слезы. Он никогда не позволяет себе плакать. Всегда остается железным, всегда терпит, всегда вывозит. Но сейчас плотину прорывает окончательно. Контроль над собственными мыслями, действиями и эмоциями утерян полностью.
Петя уже успевает забыть про отправленное сообщение, погружаясь в глухую апатию, когда потухший экран в его руке снова ослепительно вспыхивает. Ответ от Ильи приходит меньше чем через минуту. "Петь, что случилось? Я переживаю за тебя. Пожалуйста, если ты можешь, приходи ко мне сегодня". От этих строчек, от этого простого, но такого нужного "я переживаю" внутри у Пети что-то окончательно обрывается. Слезы начинают течь с новой силой, застилая обзор. Дальше он двигается как безвольная, ведомая чужой рукой кукла. Петя поднимается с холодного пола, наощупь открывает шкаф и, с трудом попадая ногами в штанины, переодевается из школьной формы в первую попавшуюся толстовку и старые джинсы. Времени думать нет. Он действует быстро, лихорадочно, боясь, что если остановится хотя бы на секунду, то уже никогда не сможет выйти из этой квартиры. Он хватает вещи первой необходимости, механически скидывая их в рюкзак: паспорт, потертая банковская карта, на которой оставались последние копейки, зарядка для телефона, смотанные узлом наушники и связка ключей от квартиры. Каждая секунда в этих стенах кажется сейчас физически невыносимой. Ему нужно бежать.
Петя дергает молнию рюкзака, закидывает его на одно плечо и быстрыми, рваными шагами выходит в прихожую. Но прямо у самой двери, занеся руку над замком, он застывает как вкопанный. Мысль, тяжелая и липкая, настигает его в одно мгновение – пацаны. Они останутся одни в этой пустой квартире. Мать вернется черт знает когда и в каком состоянии, если вообще доберется до дома без приключений. Ванька, хоть и строит из себя взрослого, в свои четырнадцать лет – абсолютно беспомощный подросток, а Коля и вовсе еще ребенок. Петя до боли в суставах сжимает холодную дверную ручку и зажмуривается. Его бьет крупная, неуправляемая дрожь, а в носу снова невыносимо щиплет от подступающих горячих слез. В ушах эхом отдается крик брата "Ты хреновый брат!". Если он сейчас переступит этот порог, если оставит их разгребать это дерьмо в одиночку – он действительно станет именно таким. Хреновым. Предателем. Он открывает глаза, тяжело дыша и глядя прямо перед собой в обшарпанную поверхность входной двери. Внутри него, где-то на самом дне изломанной, уставшей души, поднимается глухой, отчаянный протест.
"Я имею право" проносится в голове. Он имеет право быть хреновым. Хотя бы раз. Хотя бы один-единственный раз за все свои семнадцать лет он имеет полное, выстраданное право выбрать себя, а не чужие проблемы, чужой алкоголизм и чужую инфантильность. Если он не уйдет прямо сейчас, он просто сойдет с ума в этих стенах. Петя резко щелкает замком и уверенно выходит на лестничную клетку, крикнув вглубь квартиры дрожащим, срывающимся голосом:
– Я ушел!
Дверь захлопывается. Спускаясь по темным пролетам хрущевки, он почти лихорадочно обещает себе, что это ненадолго. Что когда он вернется, он обязательно купит мелким сладостей, чипсов, газировки, чего угодно вкусного, чтобы загладить вину. И плевать, что на карте остались последние копейки, а до родительской зарплаты еще вечность. Он найдет деньги. Займет, продаст что-нибудь, придумает, как снова склеить эту разбитую чашку и снова стать для них "хорошим старшим братом". Но прямо сейчас, в эту секунду, он физически не в состоянии им быть. Его собственный ресурс выжжен дотла.
Улица встречает его промозглым ветром, но Петя идет быстро, почти бежит, пряча лицо в высокий воротник куртки. И чем ближе он подходит к знакомому ЖК, чем отчетливее на фоне серого неба вырисовываются контуры высотки Ильи, тем сильнее его накрывает новая волна удушающих чувств. Ему становится до тошноты, до омерзения жалко самого себя. Петя чувствует себя паршивой, побитой собакой, которая еще ночью огрызалась и укусила протянутую к ней добрую руку, а теперь, продрогнув до костей от голода и холода, униженно ползет обратно к тому же крыльцу. Гордость, которой он так кичился, окончательно растоптана.
Он заходит в зеркальный лифт, поднимается на девятнадцатый этаж и на неслушающихся ногах подходит к нужной двери. Палец с трудом попадает по кнопке звонка. Секунда ожидания кажется вечностью. За дверью слышатся торопливые шаги, щелкает замок и дверь распахивается. На пороге стоит Илья – растрепанный, домашний, в глазах неподдельный испуг и тревога. Петя смотрит на его напуганное лицо, пытается сделать вдох, чтобы сказать хоть слово, но воздух просто застревает в груди. Горло перекрывает глухой, железный спазм. Накрывшая с головой, запоздалая истерика лишает его возможности дышать, и всё, что он может – это беспомощно схватить ртом воздух, пока мир перед глазами окончательно размывается от слез.
– Петь… Господи, Петя. – Илья мягко, испуганно выдыхает его имя и делает шаг вперед, порывисто и крепко прижимая Гуменника к себе.
Он утыкается носом куда-то в Петино плечо, а ладонями начинает лихорадочно, успокаивающе гладить его по голове, перебирая темные волосы. От Ильи пахнет домашним теплом, дорогим кондиционером для белья и тем самым парфюмом, который за эти выходные въелся Пете в подкорку сознания. Малинин беспрерывно шепчет на ухо какие-то тихие, баюкающие слова, но Петя их почти не различает из-за шума собственной крови в ушах. Они стоят в полумраке подъезда, кажется, целую вечность. Петю колотит так, что этот тремор передается Илье, но тот лишь крепче сжимает объятия.
– Я… Я не хотел. – Наконец выдавливает из себя Петя.
Его шепот надрывный, сухой, постоянно прерывается тяжелыми, глубокими всхлипами. Он утыкается лбом в шею Малинина, пачкая его футболку слезами.
– Я не хотел быть никчемным… В твоих глазах. Я так сильно не хотел, чтобы ты тянулся ко мне только из-за чертовой жалости… Мне казалось, что я быстро тебе наскучу, потому что… Потому что я ничего, совсем ничего не могу дать тебе взамен, Илья… У меня ничего нет.
Петя задыхается, слова царапают горло, но остановиться он уже не может, вываливая всё то, что жжет его изнутри:
– А сейчас я… Я всё равно приполз сюда. Стою, рыдаю тебе в плечо и выгляжу как побитая псина, которой просто больше некуда пойти…
Илья ничего не отвечает на этот поток болезненной исповеди. Он лишь глубоко вздыхает и медленно отстраняется, но не для того, чтобы оттолкнуть. Он молча, очень мягко, но крепко берет Петю за запястье и заводит вглубь квартиры, закрывая за ними тяжелую дверь. В прихожей Илья так же безмолвно опускается на корточки, помогая Пете расшнуровать кроссовки, затем аккуратно снимает с его обмякших плеч куртку и вешает в шкаф. Петя двигается как в тумане, полностью вверив себя чужим рукам. Илья снова берет его за ладонь, его пальцы теплые и сухие, и бережно ведет через просторный коридор в спальню. В комнате горит лишь мягкая, приглушенная подсветка, окрашивая стены в уже знакомые фиолетовые тона. Малинин садится на край огромной кровати и аккуратно, но настойчиво тянет Петю на себя, вынуждая его сесть к себе на колени лицом к лицу. Гуменник беспрекословно поддается, пряча лицо в ладонях, всё еще судорожно вздрагивая от подступающих слез и пытаясь восстановить сбившееся дыхание.
– Тш-ш-ш… Петь, тише, смотри на меня. – Шепчет Илья.
Он ласково перехватывает его запястья, убирая мокрые ладони от лица, и начинает подушечками больших пальцев бережно стирать слезы с Петиных щек. Его прикосновения невесомые, почти благоговейные, он гладит его по скулам, по челюсти, убаюкивая измученного, загнанного в угол парня. Петя сгорает от стыда. Ему до безумия неловко от собственной слабости, от этого глупого срыва, поэтому он упрямо прячет взгляд.
– Пожалуйста, посмотри на меня. – Тихо, но с нажимом просит Илья.
Он мягко берет Гуменника за подбородок, заставляя приподнять голову. Петя с трудом, через силу поднимает на него свои воспаленные, покрасневшие глаза. Илья смотрит на него в ответ открыто, без тени осуждения, брезгливости или того самого высокомерия, которого Петя так панически боялся. Малинин тепло, едва заметно улыбается одними уголками губ.
– Все нормально, слышишь? Все хорошо. – Мягко, но очень уверенно говорит Илья, продолжая держать его лицо в своих ладонях. – Ты не побитая псина, Петь. Никогда так о себе не говори. И я сейчас делаю всё это не из жалости. Вообще не из нее. Мне просто очень хочется о тебе позаботиться. Понимаешь?
Петя судорожно кивает, прерывисто, со свистом вдыхая прохладный воздух спальни. От этих теплых, надежных прикосновений и мягкого взгляда Ильи удушливая волна истерики в груди наконец начинает медленно отступать, оставляя после себя лишь звенящую, опустошающую слабость.
– Расскажи мне, что случилось. – Негромко просит Илья. – Пожалуйста.
Петя упрямо качает головой, пытаясь отвернуться, и глухо бормочет:
– Не надо… Это всё ерунда. Мои проблемы.
– Петь, посмотри на меня. – Настаивает Малинин, удержав его взгляд. – Это не ерунда. Тебя колотит так, будто мир рушится. Расскажи. Я здесь.
И Петю прорывает. Изломанным, тихим, но бесконечно надрывным голосом он вываливает всё то, что сжирало его последние сутки. Он рассказывает про измену отца, про чужие грязные переписки и фотографии, которые мать увидела в телефоне, про мамин срыв и кредитку, про то, что её застарелый алкоголизм возвращается с новой силой. Он говорит о том, что родителей никогда не бывает дома, что его семья погрязла в долгах и кредитах, и денег вечно ни на что не хватает. Рассказывает про братьев, которые привыкли жить на всём готовом и пальцем не хотят пошевелить, про жестокие слова Вани, обвинившего его во всём, и про то, что этой ночью он так и не смог сомкнуть глаз, подделывая чужой почерк в тетрадях и глотая слезы на кухне.
– Я просто сбежал, понимаешь? – Петя снова шмыгает носом, глядя на Илью с отчаянной, оголенной честностью. – Оставил мелких одних в квартире. Мать неизвестно где. Ваня прав, я действительно хреновый брат… Теперь ты знаешь всё. Знаешь, какой я убогий, Илья.
Илья молча выслушивает его от начала и до конца. Он не перебивает, не вставляет дежурные фразы сочувствия, лишь его пальцы на Петиных щеках чуть заметно подрагивают. Когда Петя замолкает, пряча глаза, Илья подается вперед и ласково, до боли нежно прижимается губами к его виску.
– Ты не убогий, Петь. Слышишь меня? – Тихо, но твердо говорит Илья, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. – Твой рассказ ни на секунду, ни на каплю не изменил моего отношения к тебе. Точнее, изменил, но совсем не так, как ты думаешь. Я теперь знаю, какой ты невероятно сильный. Какой ты ответственный, заботливый и преданный. Я безумно тебя уважаю. И моя симпатия к тебе… Она только выросла.
Илья перехватывает Петины холодные ладони, согревая их в своих.
– С твоими братьями за один вечер ничего не случится, поверь мне. Ване четырнадцать, он не маленький ребенок. Переведи ему сейчас все деньги, что у тебя остались на карте, напиши список. Поверь, несмотря на всё свое упрямство и подростковые психи, когда он поймет, что тебя нет, он поднимет задницу, сходит в этот чертов магазин и уж точно справится с тем, чтобы приготовить что-то простое. Коля не останется голодным. А тебе… Тебе жизненно необходим отдых. Ты не робот, Петь. Ты не можешь вывозить на себе жизни четырех взрослых людей.
Илья заглядывает ему в самую душу и его голос опускается до едва различимого, теплого шепота:
– Позволишь мне позаботиться о тебе? Сегодня. Хотя бы просто в этот вечер.
Петя смотрит на него через пелену оставшихся слез, чувствуя, как с плеч падает неподъемный камень. Ему впервые в жизни разрешают быть слабым. Разрешают просто сдаться.
– Да… – Дрожащим, едва слышным выдохом срывается с его губ.
Илья мягко тянет его на себя, увлекая в глубокие, укрывающие от всего мира объятия. Петя подается вперед, крепко обхватывает Илью за шею и утыкается носом в изгиб его теплого плеча. Напряжение, державшее его тело двое суток, окончательно отпускает. Петя полностью обмякает в чужих руках, безраздельно доверяя себя человеку, который не собирается его отпускать.
