Пешка

Прошла неделя. Данил перестал считать дни в первый же день после подвала. А потом начал снова, потому что без счёта сойти с ума было легче. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Он сидел в своей комнате, выходил в сад, возвращался, ложился на кровать, смотрел в потолок. Прислуга приносила еду. Он не ел. Прислуга уносила еду почти нетронутой. Никто не спрашивал, в чём дело. Никто не заходил без стука, кроме горничных, которые меняли бельё и протирали пыль. Дэймон не появлялся. Данил слышал его иногда — шаги в коридоре ночью, приглушённый голос в кабинете, звук отъезжающей машины. Но они не пересекались. Не говорили. Не смотрели друг на друга. И это было одновременно облегчением и пыткой. Потому что в тишине мысли становились громче. --- Он лежал на кровати, свернувшись калачиком, и смотрел на стену. Обои были тёмно-серыми, с едва заметным узором — вьющиеся растения, теряющиеся в полумраке. Данил изучил их досконально. На третьем рулоне слева от двери был дефект — крошечный пузырь под обоями, который горничные не заметили. Омега смотрел на него часами, представляя, что это вход в другую реальность. Туда, где он не Данил, омега Дэймона. Туда, где он просто Данил, сын дона, капризный, вредный, но свободный. Пузырь не двигался. Реальность не менялась. Он попробовал вспомнить лицо отца. Получилось не сразу — образ расплывался, как старая фотография под дождём. Отец в своём кабинете, с сигарой, с усталыми глазами. Отец, который не умел ему отказывать. Который любил его так сильно, что отдал врагу, лишь бы Данил остался жив. — Дурак, — прошептал юноша в подушку. — Старый дурак. Нужно было драться. Нужно было стрелять. Нужно было… Он не договорил. Потому что знал: драться было бесполезно. Дэймон сильнее. Всегда был сильнее. И отец выбрал меньшее зло. Но от этого знания не становилось легче. --- Данил вставал с кровати только по необходимости. В туалет. В душ. Иногда — на балкон, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Балкон выходил в сад, и парень подолгу смотрел на деревья, на газон, на забор с колючей проволокой. Однажды он увидел птицу — маленькую, серую, которая прыгала по ветке и чирикала. Данил смотрел на неё десять минут, и ему захотелось плакать. Птица могла улететь. А он — нет. Он попробовал читать — взял с полки какую-то книгу, открыл на первой странице, прочитал абзац, другой. Смысл не удерживался в голове, слова рассыпались, как песок сквозь пальцы. Он закрыл книгу, отбросил в сторону. Потом взял другую. Потом третью. Бесполезно. Он попробовал звонить отцу. Телефон ему не вернули — он остался в особняке Дэймона, в кабинете, в сейфе. Данил просил горничную принести его, та ответила, что без разрешения Дэймона ничего не может. Данил закатил истерику — кричал, разбил вазу. Горничная вызвала охранника, тот молча постоял в дверях, пока омега не выдохся, и ушёл. Телефон не принесли. Данил сел на пол, среди осколков, и тихо заплакал. Не от бессилия — он уже привык к бессилию. От одиночества. От того, что его никто не слышал, никто не видел, никто не воспринимал всерьёз. Он был кричащим в пустоте. --- Ночью он не спал. Ложился в кровать, закрывал глаза, и сразу же перед внутренним взором вставала картина: подвал, стул, человек без пальцев. Крик. Хруст. Кровь на полу. Данил вздрагивал, открывал глаза, смотрел в потолок. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Он переворачивался на бок, на живот, на спину — ничего не помогало. Он думал о том, каким был раньше. Весёлым? Нет, весёлым его нельзя было назвать. Но он мог смеяться — искренне, громко, запрокинув голову. Мог злиться на отца, хлопать дверью, а через час вернуться, поцеловать в щёку и попросить прощения. Мог спорить с друзьями о глупостях, мог флиртовать с красивыми бетами и альфами на вечеринках, зная, что это ни к чему не приведёт. А теперь? Теперь он не мог ничего. Друзья остались там, в прошлой жизни. Данил не сомневался, что они уже забыли о нём — или делают вид, что забыли, потому что боялись Дэймона. Флиртовать было не с кем и незачем — он был отмечен, чужой альфа, понюхав метку, сразу поймёт: владелец — Дэймон. Спорить было не о чем — собеседники исчезли. Остался только Дэймон. Который не разговаривал. Который смотрел сквозь него. Который привёл его в подвал, заставил смотреть на пытку и даже не спросил, как омега себя чувствует после этого. Данил злился. На себя, на Дэймона, на отца, на этот дом, на весь мир. Злость была единственным, что ещё теплилось внутри, — и единственным, что у него осталось. Она грела, когда становилось совсем холодно. Она заставляла вставать с кровати по утрам, когда хотелось просто лечь и никогда не открывать глаза. --- Он стоял перед зеркалом в ванной, смотрел на своё отражение. Короткие чёрные волосы торчали в разные стороны — он не причесывался уже несколько дней. Под глазами залегли тени, лицо осунулось, скулы заострились. На шее — метка. Багровая, уже заживающая, но всё ещё заметная. Данил провёл по ней пальцами, дёрнулся от боли. — Урод, — сказал он себе. — Посмотри на себя. Ты похож на дохлую рыбу. Он попробовал улыбнуться — вышло криво, жалко. Не настоящая улыбка, а гримаса боли. Он отвернулся от зеркала, вышел из ванной, снова лёг на кровать. Всё повторялось. День за днём. Как заезженная пластинка. Он вспомнил, как в детстве отец учил его: «Никогда не показывай страх. Никогда не показывай слабость. Люди чувствуют это. Используют. Уничтожат». Отец был прав. Но он не научил Данила, что делать, когда страх и слабость заполняют тебя целиком, когда их не спрятать, когда они лезут из каждой поры. Когда ты не можешь дышать, потому что воздух пропитан чужим запахом, чужим контролем, чужой волей. Юноша закрыл глаза, попытался представить, что он дома. В своей комнате. С мягким ковром и знакомым запахом. С отцом за стеной. Свободный. Не получилось. Вместо дома перед глазами вставал подвал. Вместо отца — Дэймон с ножом. Вместо свободы — клетка. Он сел на кровати, обхватил голову руками. Захотелось закричать — громко, отчаянно, чтобы стены рухнули. Но он не закричал. Потому что знал: никто не услышит. Или услышат, но не придут. — Я справлюсь, — прошептал он. — Я сильный. Я справлюсь. Но голос звучал неубедительно даже для него самого. --- Однажды он вышел в коридор, когда услышал голоса. Прислуга что-то обсуждала на кухне, смеялась. Данил остановился у двери, прислушался. — …а он всё сидит в своей комнате, — говорила женщина. — Говорят, не ест почти. Бледный ходит. — А чего ты хочешь? — отвечал мужской голос. — Его оторвали от семьи, заперли здесь. Я бы тоже не ел. — Тише, — шикнул третий голос. — Услышит кто — нам же хуже. — Да кто услышит? Дэймон уехал. А этот… — смешок. — Этот только плакать умеет. Данил сжал кулаки. Кровь прилила к лицу, в груди закипело. Он толкнул дверь — та распахнулась с грохотом. Прислуга замерла, уставившись на него. Трое: женщина лет сорока, мужчина постарше и парень, который только что смеялся. — Плакать умею? — Данил шагнул в кухню, чёрные глаза сверкали. — А ну повтори. Парень побледнел. Женщина попятилась. — Я… я не… — Ты сказал: «этот только плакать умеет». Я правильно расслышал? — Простите, я не хотел… — Закрой рот, — Данил подошёл к нему вплотную. Разница в росте была небольшой — парень был чуть выше, но сейчас он казался ниже на голову. — Ты кто такой, чтобы обсуждать меня? Ты шестёрка. Мусор. Таких, как ты, мой отец на помойке топил. Усек? Парень кивнул, не поднимая глаз. — Громче. — Усек. – Хочешь, чтобы я Дэймону рассказал о чём вы тут болтаете? Хочешь? Бета побледнел и замолчал, уставившись в пол. — Идиот, — Данил отвернулся, вышел из кухни, хлопнув дверью. Шёл по коридору и чувствовал, как руки трясутся. Не от страха — от ярости. Они обсуждают его. У него за спиной. Думают, что он сломанный, беспомощный, жалкий. Они ошибаются. Но когда он вернулся в свою комнату, сел на кровать и посмотрел в потолок, ярость ушла. Осталась только пустота. Потому что, чёрт возьми, они были правы. Он действительно почти не ел. Он действительно был бледным. И плакал он тоже умел. Теперь умел. Данил лёг на подушку, свернулся калачиком. — Я справлюсь, — прошептал он. — Я справлюсь. С каждым разом это звучало всё тише. --- Вечером, когда за окном стемнело, Данил услышал шаги в коридоре. Тяжёлые, размеренные. Не прислуга — нет, прислуга ходила быстрее и тише. Это был Дэймон. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Шаги приблизились к его двери. Замерли. Данил замер тоже, не дыша, глядя на дверную ручку. Молчание. Потом приглушённый голос — не для него, в телефон: — Всё нормально. Завтра буду. Шаги удалились. Дэймон не вошёл. Даже не постучал. Данил выдохнул — и почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он не понял, отчего. Облегчения? Разочарования? Страха? Он не понимал ничего. --- Ночью ему приснился отец. Старый, седой, с трясущимися руками. Он стоял в подвале, привязанный к стулу, а Дэймон держал нож. Данил кричал, бежал к нему, но стены раздвигались, пол уходил из-под ног, и он никак не мог добежать. — Папа! — орал Данил. — Папа, беги! Отец смотрел на него пустыми глазами и улыбался. Кровь текла по его губам, капала на рубашку. — Прости, сынок, — прошептал он. — Прости, что не уберёг. Данил проснулся с криком. Сел на кровати, судорожно дыша, по лицу текли слёзы. В комнате было темно, тихо, и эта тишина давила на уши. Он обхватил колени руками, прижался лбом к коленям и заплакал. По-настоящему, громко, в голос. Плевать, кто услышит. Плевать, что скажут. Ему было больно. Так больно, что хотелось выть. — За что? — шептал он в пустоту. Ответа не было. Только стены, которые молчали. Только запертая дверь. Только холодная, тяжелая тишина особняка, в котором он был одновременно и хозяином, и пленником, и никем. Данил плакал долго. Пока слёзы не кончились, пока дыхание не выровнялось, пока в груди не осталась пустота. Он лёг обратно, закрыл глаза. Спать больше не хотелось. Он лежал и слушал, как за окном шумит ветер, и думал, что ветер — единственный, кто ещё может уйти отсюда. Все остальные — нет. Утром пришла горничная с завтраком. Омега смотрел на неё красными, опухшими глазами, но не сказал ни слова. Горничная поставила поднос на стол, поклонилась и вышла. На подносе была яичница, тост, сок. И записка. Маленький клочок бумаги, сложенный пополам. Данил развернул. Почерк был чужим, незнакомым, аккуратным: «Ешь. Через неделю выезжаем на переговоры. Ты должен выглядеть нормально. Д.» Данил сжал записку в кулаке. Хотел разорвать, бросить на пол, растоптать. Но вместо этого медленно разжал пальцы, расправил бумагу и перечитал. «Ты должен выглядеть нормально.» Просто «должен выглядеть нормально». Потому что он — товар. И товар не должен иметь потрёпанный вид. Юноша взял вилку, отрезал кусок яичницы. Прожевал. Проглотил. Глаза снова защипало, но он сдержался. — Нормально, значит? — прошептал он. — Хорошо. Я буду выглядеть нормально. Он поел. Всё, до последнего куска. Потом встал, пошёл в душ, долго стоял под горячей водой. Оделся. Причесался. Посмотрел в зеркало — не идеал, но уже не дохлая рыба. Он не сломался. Сегодня — нет. А завтра будет новый день. И новая боль. И новая злость. И, может быть, когда-нибудь — новая жизнь. Но не сегодня.