Пешка

Две недели. Четырнадцать дней с момента подвала. Данил перестал считать часы, но дни — нет. Дни были разными. Иногда он просыпался с мыслью, что нужно бежать, что он задохнется в этом доме, что ещё немного — и он разобьёт голову о стену, просто чтобы почувнуть хоть что-то, кроме этой тянущей пустоты, которая проедала его душу. А иногда он просыпался с тихой, спокойной злостью. Она грела, заставляла вставать, одеваться, спускаться в столовую и смотреть Дэймону в глаза. Они стали чаще пересекаться. Дэймон будто проверял его. Заходил в библиотеку, когда Данил там сидел. Ужинал с ним почти каждый вечер. Иногда задавал вопросы — короткие, сухие, не требующие развёрнутых ответов. Юноша отвечал. Тоже коротко, тоже сухо, вкладывая в каждое слово столько яда, сколько мог. — Как спалось? — спрашивал Дэймон. — Отлично, — отвечал Данил. — Приснилось, что ты сдох. Жаль, сон не вещий. Дэймон молчал. — Как самочувствие? — Прекрасно. Рука не болит, нога не болит, а вот совесть твоя, наверное, болит? Или у тебя её нет? Дэймон поднимал глаза. Данил выдерживал взгляд. Это стало их игрой — кто первый отведёт. Омега знал, что проигрывает каждый раз, но не сдавался. Потому что это было единственное, что у него осталось. — У тебя острый язык, — заметил Дэймон однажды. — У тебя тупая башка, — парировал Данил. — Компенсируем друг друга. Мужчина усмехнулся. Данил впервые видел его усмешку — кривую, почти болезненную. И ему стало не по себе. --- Они ездили в город. Дэймон брал его с собой на каждую встречу, каждые переговоры, каждую сделку. Данил сидел в машине, смотрел на прохожих и ждал. Не знал чего — может, возможности сбежать. Но возможность не появлялась. Борис, ох этот мужчина был непробиваем, двери блокировались, а Дэймон появлялся слишком быстро. — Я как талисман, — сказал Данил однажды, когда Дэймон сел на заднее сиденье рядом с ним. — Возил меня с собой, как собачку. Может, ошейник мне ещё купишь? — Зачем? — альфа посмотрел на него. — Ты и так на поводке. Юноша замер. Дэймон не улыбался. Его лицо было каменным, но в глазах мелькнуло что-то — удовольствие? насмешка? — Ублюдок, — тихо сказал Данил. — Это ты уже говорил, — Дэймон отвернулся к окну. — Придумай что-то новое. Омега придумывал. Каждый день — новые оскорбления, новые подколы, новые способы вывести Дэймона из себя. Он стал экспертом по этой части. Знал, где у альфы болевые точки, куда бить словом, чтобы получить реакцию. Но реакция была не той, которую он хотел. Дэймон не взрывался. Не кричал. Не бил. Он просто... смотрел. И молчал. А потом уходил, оставляя Данила одного с чувством, что он опять проиграл. «Почему? — думал парень. — Почему он не срывается? Почему не наказывает? Он что, боится? Или ему плевать?» Он не находил ответа. --- Однажды вечером, после очередной поездки, Данил вернулся в особняк злым как чёрт. Что-то щёлкнуло в нём во время встречи — какая-то мелочь, какой-то взгляд Дэймона, который он не смог выдержать. И теперь эта злость распирала его, требовала выхода. Он не пошёл в свою комнату. Вместо этого направился в кабинет мужчины. Дверь была приоткрыта — альфа сидел за столом, что-то читал, не поднимая головы. Данил влетел без стука. — Ты! Дэймон поднял глаза. Ни удивления, ни раздражения. Только серьёзное спокойствие. — Я занят. — Мне плевать, — омега подошёл к столу, упёрся руками в столешницу. — Ты что, издеваешься надо мной? Возил меня сегодня, показывал своим партнёрам, как новую машину. А сам даже не смотрел в мою сторону, когда я тебе что-то говорил! — Ты нужен был для статуса, — Дэймон отложил бумаги. — Не для разговоров. — Для статуса? — юноша засмеялся — зло, нервно. — Для статуса можно было куклу надувную купить. Тоже статусная была бы. И не огрызалась бы. — Ты прав, — альфа кивнул. — Но кукла не умеет рожать наследников. А ты умеешь. Это было слишком. Данил рванул вперёд, не думая, не контролируя себя. Он хотел ударить, вцепиться, разорвать это ледяное спокойствие. Но не успел. Дэймон двигался быстрее, рефлекторно. Он перехватил левую руку Данила — ту, которой тот замахнулся — и сжал мизинец. Резко. Сухо. С хрустом. Омега даже не понял, что произошло. Сначала был шок. Полный, белый, оглушающий. Он смотрел на свою руку, на палец, который теперь торчал под неестественным углом, и не мог поверить. Дэймон сделал это без единого слова. Без предупреждения. Без угрозы. Просто взял и сломал. А потом пришла боль. Такая боль, какой Данил не знал никогда в жизни. Она пришла не сразу — сначала волной жара, ударившей в голову, а потом взорвалась в пальце, в кисти, в руке, в позвоночнике. Мир перед глазами побелел, потом пошёл красными пятнами, потом потемнел. — А-а-а-а-а! — закричал юноша. Непроизвольно, животно. — ААААААА! Он упал на колени. Схватился за руку здоровой рукой, зажимая сломанный палец, но от этого стало только хуже — боль прострелила до локтя, до плеча, до шеи. Он раскачивался вперёд-назад, издавая нечленораздельные звуки, похожие на скулёж раненого зверя. — БОЛЬНО! — заорал он, не стесняясь, не контролируя себя. — БОЛЬНО, СУКА! Слёзы хлынули из глаз — горячие, солёные, неудержимые. Данил рыдал в голос, размазывая по лицу сопли и слёзы, задыхаясь от боли. Его трясло, его выворачивало наизнанку, а палец пульсировал, раздувался, синел прямо на глазах. — За что? — всхлипывал он, обращаясь непонятно к кому. — За что?! – Впрочем, чем он провинился, было понятно и так. Ведь Данил сам выводил Дэймона уже месяц. Он не видел альфу Не слышал его. В мире осталась только боль — острая, чистая, всепоглощающая. Данил сжался в комок, прижимая руку к груди, и плакал. Рыдал так, как не рыдал даже в подвале. Плакал от физической боли, от унижения, от того, что он такой слабый, такой беспомощный, такой никчёмный. — А-а-а-а-а, — выл он, уткнувшись лицом в колено. — А-а-а-а-а… Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Пять? Десять? Боль не утихала, только меняла форму — становилась то острой, то тупой, то пульсирующей. Палец распух, посинел, бинтовать было нечем, и каждый, даже самый маленький, жест отдавался новой волной агонии. Дэймон стоял над ним. Не двигался. Не говорил. Просто смотрел, как Данил корчится у его ног. — Иди к врачу, — сказал он наконец. Голос был ровным, холодным. Ни капли сожаления, ни капли раскаяния. — Пусть вправят. Данил поднял на него глаза. Мокрые, красные, опухшие от слёз. В них была боль. И ненависть. И что-то ещё — то, чего Дэймон не смог бы прочитать, даже если бы захотел. — Ты… — прошептал Данил. Голос сорвался, слёзы снова хлынули. — Ты даже не предупредил… — Я не предупреждаю, — ответил Дэймон. — Я делаю. Запомни это. Он развернулся и сел обратно за стол, взял бумаги, которые читал до прихода Данила. Будто ничего не случилось. Будто омега, рыдающий у его ног со сломанным пальцем, был частью интерьера. Данил смотрел на него. Плакал. Не мог остановиться. Боль пульсировала, выжигала сознание, оставляя только одно желание — чтобы это прекратилось. Он поднялся. Шатаясь, прижимая левую руку к груди. Палец распух, посинел, выглядел чужеродно, страшно. — Ты чудовище, — выдохнул он. — Настоящее чудовище. — Я знаю, — не поднимая головы, ответил мужчина. — Выйди. Данил вышел. Не потому что послушался — потому что ноги сами вынесли его из кабинета. Он шёл по коридору, шатаясь, и плакал. Мимо прислуги, которая шарахалась от него, как от прокажённого. Мимо охранников, которые отводили глаза. Мимо всего этого огромного, холодного, чужого дома. Он влетел в свою комнату, захлопнул дверь, заперся. Сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Смотрел на свой палец — синий, распухший, сломанный. И плакал. Плакал долго, навзрыд, пока не закончились силы. Пока не осталась только пустота и боль, которая стала тише, но не ушла. Он закрыл глаза, прижал руку к груди. — Ненавижу, — прошептал он в пустоту. — Ненавижу тебя. Ненавижу этот дом. Ненавижу свою жизнь. Ответа не было. --- Врач пришёл через час. Данил не открыл дверь. Доктор постоял, послушал, ушёл. Вернулся с охранником. Тот открыл дверь своим ключом. Данил сидел на полу, прислонившись к кровати. Лицо опухло от слёз, глаза покраснели, палец распух ещё больше — фиолетовый, страшный. — Нужно вправлять, — сказал врач. — Вправляй, — голос Данила был тихим, безжизненным. Врач взял его за руку. Данил закусил губу, закрыл глаза. Раздался хруст — громче, чем в кабинете. Парень заскулил — негромко, сдавленно. Слёзы снова потекли по щекам, но он даже не пытался их вытирать. — Готово, — врач наложил шину, замотал бинтом. — Не напрягать две недели. Обезболивающее пить по необходимости. — Оставьте, — сказал Данил. Врач положил на стол упаковку таблеток, вышел. Охранник вышел. Дверь закрылась. Данил остался один. С перевязанным пальцем. С болью, которая пульсировала в такт сердцу. С воспоминанием о хрусте — сухом, коротком, отвратительном. Он поднялся, с трудом доплёлся до кровати, лёг. Посмотрел в потолок. Слёзы всё ещё текли, но уже не от боли — от бессилия. Он закрыл глаза, свернулся калачиком, прижал больную руку к животу. Палец болел, ныл, напоминал о себе с каждым ударом сердца. — Я больше не стану тебя проверять, — прошептал он в пустоту. — Обещаю. Он знал теперь, на что способен Дэймон. И эта цена оказалась слишком высокой.