Шәүлегән

Разбудила его та же боль, горячая, острая, которая в темноту за собой и утянула. Тело дрогнуло. Глаз открыть Рагна не умел, но уже видел: как джалмары, целый отряд, нет, целый рой прорываются вдруг вперёд и окружают ту далёкую точку слева, к которой он, вопреки заклинанию, плетеному в шесть рук, вопреки гневным окрикам слева — «Рагна! С-сука! Хватит!», — и наставлениям справа — «Прошу вас, не отвлекайтесь. Оба.», — всё поворачивал и поворачивал голову. А когда чёрное кольцо сомкнулось, всё, что он до того различал, смазалось, сделалось издалека похоже даже не на бой — на бушующее во время грозы море, Рагна не выдержал. Не сумел. Не убрал даже — сорвал руки, ухватил ними, горячими, непослушными, взятыми колкой судорогой, поводья и, ничего не слыша, ничего не видя, кроме той страшной шевелящейся черноты — в которой ведь Он, Он, в самой её середине, — развернул лошадь и, припадая к её белой гриве, ринулся наискось, туда. Спину скоро пришлось выпрямить, бег — замедлить, чтобы можно было вскинуть руку, хотя бы одну, левую, призвать чары, зашевелить массой тел — трудно в панике отличалось, где свои, где — чужие, — сильнее, и… Не успеть. Ни заклинания доплести, ни даже его придумать — одна была мысль: «Разогнать, разогнать сейчас же!», — ни настигнуть бой, завязавшийся тугим узлом посреди другого боя, ни даже как следует рассмотреть, увидеть. Рагна ничего не успел. Только плечо под вскинутой вверх левой пронзило так остро, так сильно, что его толкнуло вперёд, повело, и, спустя миг, спустя бестолковую попытку прижаться к лошади, переждать судорогу, колдун понял наконец, что боль эта пришла извне, что предвещал её, кажется, свист, которого он в пылу не заметил, что… Потемнело. И он ощутил, как, ослабший, ничем не твёрже своих длинных, спутанных мантий, стекает из седла в сторону, вниз. Теперь вот — всё возвращалось. И боль, и паника, и растерянность. Пахло травами, горько, терпко, и Рагна точно слышал, как льётся вода, как ткань опускают в воду, как летят капли. Стыд ещё не очнулся в нём, вина сама себя не осознала, и он, едва сумел раскрыть губы — их ему тут же отерли смоченной тряпицей, — прошелестел: — Ce s-a întâmplat cu el? Ce s-a întâmplat cu mine? — и лишь тогда спохватился, горло сцапал спазм. — Ce… cu noi? (Что с ним? Что со мной? Что… С нами?) Ему не ответили. Веки казались тяжёлыми, из-под приподнятых не без труда ресниц он видел только смутные очертания лекаря над собой, всё плыло, а потом вдруг — потом, треснув, переломилось тонкое дерево у левого плеча — с таким звуком ломались стрелы, — кто-то дёрнул его на себя и боль вспыхнула так, что Рагна завыл, и тут же — затих, опрокинувшись в очередной обморок. На границе с болью и темнотой только одно успел разобрать: он по молодости много времени проводил в лазарете, помогая придворному лекарю, собирал и сушил травы, сколько помнил себя, а запаха тех, что окружали его сейчас, не признал. Травы были чужие. С этим страшным осознанием, болящим пронзительней раны, он очнулся ещё раз. Теперь было тихо. Там, где, прикрытый чем-то, колдун лежал — тихо, а за стеной, нет, за чем-то тоньше стены, были люди, лошади. Рагна слышал голоса — окрики и команды, фырканье, ржание, скрип колес, треск огня. Всё это звучало военным лагерем и, едва сумев открыть глаза, он сел. Голова закружилась. Не узнавая через полог шатра ни одного голоса, не разбирая ни одного знакомого слова, колдун кое-как добрался до тонкой, неровной линии света — до выхода и, распахнув тяжёлую ткань, пошатнувшись, вышагнул. Был поздний вечер. Действительно были костры, лошади, люди, вот только… Несколько долгих, нетвёрдых взглядов понадобилось, чтобы наконец осознать — то был чужой лагерь. С двух сторон таращились на него, прихватив руками рукояти сабель, двое джалмарских солдат, видно, поставленных в караул. Тело его ослабшее не выдержало накатившего ужаса — подкосились ноги, и Рагна припал на колени. Один из джалмаров, отпустив клинок, придержал его справа, силился было поднять, да не решился дёргать, пусть и за другую, целую, руку. Говорил что-то. И лишь тогда, когда перепуганный, ошалелый разум его позвал чары, а те — не явились, колдун заметил: разглядел в размытой отблесками костров темноте собственные запястья, скованные железом, потянулся дрожащей рукой к горлу — дыхание перехватило, — и там тоже на железо натолкнулся. Схватился было, дёрнул нервно — его тогда перехватили за руку, снова что-то сказали — он не слышал, — да только вдохнуть как следует всё не получалось — ни распахнутые губы, ни горло не брали воздуха, только кровь стучала в ушах. Чужеземный ветер, благоухающий запахами незнакомой зелени и свежестью, ласкал хану лицо и грезился ароматом великой победы. Сантра с ее выходом к берегам Марийского моря стала его первой большой целью с тех пор, как он встал во главе многотысячного, многоглазого воинства. Недавно обретенная власть над этим полчищем пьянила его, а здесь, на поле брани, била в голову еще сильнее, обнажая свою мощь. Это была не первая его война, не первая победа. Но раньше он владел лишь одним улусом и сражался только с ближайшими соседями, пробуя на прочность установленные границы. Теперь же его личные границы расширились так, что в зоне интересов оказалась целая чужая держава. Не так давно это казалось невозможным. Не прошло и полугода со смерти Хазмерхана, его великого деда, объединившего тысячеликую орду под своей десницей и создавшего крупнейшее государство на материке. Он стал самым известным завоевателем своего времени и прославил свое имя в веках. До сих пор оно наводило ужас на соседних правителей и приводило в священный трепет князей, эмиров и беев Джалмары. Шахрияр тоже носил его имя, принадлежал к золотому роду. Одно это, кровь Хазмеридов в жилах, возвышало его над другими. Сульдэ, так звалось это небесное благословение, харизматическая благодать, позволяющая хану быть им. В орде почиталось, что особое, не сравнимое с другими ханами, благоволение, данное богами Хазмеру, распространилось и на его прямых потомков. Джалмары ждали проявлений божественного начала в каждом от крови Хазмерхана. Но лишь один должен был быть благословлен стать зур хаганом, вторым в истории Великой Степи. Шахрияр был шестнадцатым претендентом на эту роль. В родном улусе считалось, что ему не светит стать даже ханом после отца — двое старших братьев стояли у него на пути. К тому же, Шахри был сыном наложницы-горянки, которую хан Бахир, его отец, так и не сделал своей женой, хоть в их родном племени каждый и знал, что он любил ее больше всех своих женщин. Неустойчивый статус, казалось, не оставлял Шахрияру шансов, однако отец растил его наравне с единокровными братьями, предусмотрительно держал своих детей рядом, приучал так, чтобы они не попереубивали друг друга, как это часто бывало в борьбе за власть. Но, когда время пришло, это и не понадобилось. Конечно, все они регулярно рисковали собой. Смерть ходила рядом, но кто может предсказать, когда она схватит за горло? Это был просто очередной налет, в котором Бахир погиб в безуспешной попытке спасти своего первенца. Шахри видел их смерти своими глазами. Унаследовавший табуны, людей, владения и развязанные войны средний брат правил не больше восьми лун, прежде чем жизнь его унесла лихорадка. Так, в свои восемнадцать, юный Шахри неожиданно для себя и всех окружающих стал ханом. С тех пор время и события только начали набирать свой ход, точно конь в бешеной скачке. Один за другим мужчины его рода, отделявшие его от трона угасающего деда, покидали этот мир. В сражениях, болезнях, несчастных случаях, иногда совсем уж глупо, так, что даже с трудом верилось — к одному из двоюродных братьев, например, в постель заползла ядовитая змея. Череда смертей забрала четверых дядьев и восьмерых кузенов старшего возраста. С каждой из этих нелепых, неожиданных гибелей все больше взглядов скрещивалось на Шахри. В конце концов, когда полностью парализованный Хазмерхан отдал душу небу, Шахрияр оказался первым его наследником. Его вызвали в столицу. Обстоятельства его коронации казались всем настолько поразительными, что молва быстро окружила слухами его сульдэ. К тому же, чарующий внешний облик нового хагана тоже однозначно говорил в пользу божественной благодати. Эта версия про мистическую судьбу уверенно обходила, но все же не выживала сплетен о причастности Шахрияра к убийству родичей. Сам Шахри взирал на свою судьбу со смесью изумления, предвкушения и тревоги. За время тяжелой болезни Хазмера, страна начала приходить в упадок, на границах бушевали войны, не отставали и междоусобицы, не утихающие из-за смертей в золотом роду, владеющем сразу несколькими улусами. Нужно было немедленно хватать управление жесткой рукой, а для этого, казалось, мало благоговения перед божественной милостью к нему. Требовалось действовать. И, желательно, так, чтобы весь мир ахнул. Недолго пораскинув мозгами, Шахри понял, что ему необходима крупная победоносная война, чтобы укрепиться на своем месте. Он должен был показать себя. Так, подняв своим голосом под оружие всё не утратившее покорности мужское население Джалмары, Шахрияр повел их на Сантру, уповая на то, что если за несколько лет вялотекущей войны с приграничным ханом никто так и не пришел ей на помощь, то показавшаяся из глубины степей мощь объединенной орды тем более отпугнет любого. Так и вышло. Понадобилось не более дюжины крупных сражений — несмотря на яростное сопротивление сантрийцев, несмотря на их магов, джалмарская конница была неукротимой силой. Она нахлынула на Сантру волной и смывала собой любые препятствия. Шахрияр, стоя на гребне этой волны, выжидал неизбежного падения противника с нескрываемым вожделением. И оно случилось. Сегодня сантрийская королева склонила перед ним голову и подписала кабальный мирный договор, содержащий и доступ ко всем поверженным территориям, и плату за выход — дань за право сохранить ограниченное самоуправление. Вкус разгромной победы расползался на губах, заставляя их самодовольно улыбаться, пока Шахрияр разговаривал с одним из своих военачальников, обсуждая вечером события этого дня. Они остановились поговорить прямо среди лагеря, среди разбитых в поле круглых юрт, курящихся дымом, многоголосого гвалта, ржания лошадей у коновязей. Джалмарский воин горячо поздравлял его, возбужденно рассуждая о перспективах, открытых этим разгромом, когда Шахрияр через плечо его заметил суету у одной из юрт. Внимание сразу же сфокусировалось на том, кто вышел из-за полога неустойчивым шагом. Его добыча, пленный сантрийский маг, которого он подстрелил в решающем бою, весь белый от потери крови, хотя, может, это и привычная его бледность. Хан одарил его издалека пристальным долгим взглядом, наблюдая, как пленник, будто оглушенный, падает на колено, затем, вскакивая, хватается за обручья на запястьях и горле. Шахрияр лишь усмехнулся, удовлетворенный беспомощным выражением на лице своего заложника. Шаманы уверили его, что в таких украшениях ни один маг не сможет колдовать. Каково проклятому колдуну, натворившему своим волшебством столько бед его армии, обнаружить свое бессилие, когда кругом враги? Как справится он с этим потрясением? Впрочем, это неважно, что ему остается. Раз уж он все-таки очнулся, принять свою участь отныне единственный доступный ему удел. Поднявшись засветло, к моменту, когда солнце уже встало, разделавшись с утренней рутиной и несколькими вопросами, которыми теперь его всегда и везде доставали с утра до ночи, Шахрияр решил все же навестить своего пленника. Накануне вечером он так и не приблизился к нему, решив дать время ощутить вкус поражения. Теперь же, прихватив с собой толмача, хан пришел к раскинутой лекарем юрте и вошел под полог. Сантриец не спал. Сидел на постели и на вошедших уставился настороженно и зло. — Преклонись, — приказал толмач, приближаясь к магу, чтобы сподручней было за шкирку бросить его с постели на пол, если понадобится. Шахрияр безмолвствовал, остановившись неподалеку от входа. — Перед тобой Зур Хаган Джалмары Шахрияр, Ат Сихерчесе (Великий хан Джалмары, Заклинатель лошадей). Твой новый повелитель. Хан смотрел на пленника большими раскосыми черными глазами, бездонными и прекрасными, как у ангела. Улыбка таилась на его губах, скрытая под шелковым расшитым по краю золотом темным иссиня фиолетовым платком. Он торжествовал. Глядя на раненного мага, видел он перед собой поверженную Сантру. — Вчера твоя королева сдалась на милость нашему хану, — продолжил по-сантрийски джалмар. — Война окончена. Вы проиграли. — Исем. Ул әйтсен (Имя. Пусть скажет.), — произнес Шахрияр, не дожидаясь, пока толмач добьется своего и заставит пленника преклонить колени. — Назови свое имя, колдун. Солдаты схватили его с двух сторон, заволокли, задыхающегося, обратно в шатёр и на постель швырнули. Один — сразу ушёл, другой — остался лишь для того, чтобы выразительно указать пальцем вниз, на расстеленные покрывала, и повторить отрывисто несколько раз пару коротких слов. Рагна знал джалмарский достаточно хорошо, чтобы понять простое, произносимое громко и по слогам «Сиди здесь», но сейчас… Сейчас он и собственный язык позабыл, и слуха лишился. Бросило в жар, тут же — в холод. Пальцы его всё ещё ощупывали ошейник, силились под него пробраться — и смогли бы, легко бы смогли, не закостеней они так от страха, — губы отчаянно искали воздух, глаза — не видели, а сердце, сердце… Другой рукой колдун схватился за него, нащупал повязку. Джалмарский солдат, убедившись, видно, что ни встать, ни закричать, ни даже, похоже, вдохнуть пленник не может, развернулся и быстро вышел — глянуть, не идёт ли уже лекарь, за которым отправился его напарник: под длинными, белыми пальцами колдуна разошлось по перевязанной его узкой груди алое пятно. Лекарей было двое. Один — старше, другой — моложе. Один — менял повязку, другой — лишь смотрел. И говорили они только между собой. Рагна не слушал. У него перед глазами, предвещая очередной обморок, скакали цветные пятна. А мысли скакали быстрее, говорили — громче. Как? Как же так вышло? Неужели они проиграли? Неужели… Где он? Где этот лагерь? Сколько он так пролежал? Что с Ним? Что с остальными двумя? Они тоже в плену? Мертвы? Что из этого хуже? Почему его лечат? Почему… В глаза набежало. Защипало. Чужие сухие, спокойные пальцы стянули повязку, колдун дёрнулся, выронил наконец хоть какой-нибудь звук — сдавленный, сиплый всхлип. Лекарь на него и не глянул. Указал своему, верно, ученику, на то, как вяжется узел. Тот покивал. — Йөрәккә якын. (Близко к сердцу) Рагна знал оба слова. Опустил потерянный взгляд. И впрямь, почти в сердце. Почти. А оно, целое, живое, стучащее отрывисто, болело не хуже раны — лишь тогда приотпустило, когда лекарь, надавив на здоровое плечо, уложил его и накрыл по грудь тяжёлого шитья покрывалом. Оставил рядом воды и молча — никак, не велели разговаривать, или видел он просто, что пленник сейчас не услышит и не ответит, — вышел. Ученик помедлил, бросил на колдуна, уставившегося невидяще в свод шатра над их головами, ещё взгляд и последовал за учителем. Ночь была долгой, но утро было длиннее. Ночью Рагну мучили судороги, сводя натруженные колдовством руки, болела рана и голова, стискивалось сердце и воздуха было мало, но всё равно темнота, пусть отрывисто, пусть ненадолго, а забирала его несколько раз, и в ней он находил короткое утешение — несколько секунд после каждого пробуждения не знал, не помнил, где он. А утром… Утром проснулся лагерь. Снова слышно было солдат и лошадей, и чужой язык различить теперь было проще простого. Рассвет спускался на джалмарскую стоянку неспешно, почти лениво, а, значит, сегодня не ожидалось битвы, а, значит… Рагна мотнул головой. Нет, ничего это ещё не значит. Подобрав к себе колени, обхватив их руками, сидел, выжидая, пока снова не сделалось больно — тогда колени пришлось отпустить, сменить позу, подоткнуть под себя удобней джалмарское покрывало. Повязки за ночь разукрасило, но колдун не избегал на них смотреть — а на браслеты вот, сковывающие, оказывается, и лодыжки, избегал. И не касался больше проклятого железа — достаточно было того, что оно само его касалось. Как услышал снаружи шаги, голоса — шевельнулся. Выпрямил, насколько боль позволяла, спину, чуть развернулся к пришедшим и так и окаменел. Толмач желал, чтобы он перебрался с постели на землю, встал перед ханом на колени, а колдун не сопротивлялся нарочно — просто не мог. Оцепенела на несколько долгих мгновений каждая его мышца — даже ресницы застыли над и под распахнутыми ошарашено глазами. Он понял, что ему сказали — ведь паника, перебивающая слух, трижды изжила себя за ночь, и обращались к нему по-сантрийски, прямо и очень внятно. Понял, потому и застыл. Даже головой качнуть неверяще не сумел. «Вы лжете», — стоило бы сказать. Рагна сумел бы даже на джалмарском. Но, видят духи, они не лгали. И он видел, но поверить не мог. Потому, наверное, ничего сперва не ответил, позволил-таки ухватить себя за здоровое плечо и затылок, вздёрнуть на колени, толкнуть вперед, пригнуть грубо в поклоне голову. Перед взором его стояла приклонённая — так же? — белокурая голова её величества. И ничего, право, ничего в этот миг не могло быть хуже этой картины. Колдун молчал, пока видение не рассеялось. А когда это случилось наконец, когда оказалось, что перед глазами его — только здешний ковёр, земля да ханские сапоги, он выцедил глухо: — Нет у меня повелителя, кроме моей госпожи. И на них плюнул. Пленник смотрел так, что в глазах его ясно отражалось неверие — веки широко распахнуты, зрачки расширены, взгляд ошарашенный. Толмач сдернул его с ложа, толкнул на колени. Шахри взирал на худую фигуру сантрийца, обнаженного по пояс, с птичьими хрупкими косточками ключиц, с одной стороны перехваченных окровавленной повязкой, с непривычно светлыми длинными спутанными волосами, с блестящими на запястьях и шее обручьями из красного-красного золота. Лицо пленного мага было по-своему, необычно красиво, несмотря на следы измождения. Подумалось еще там, на поле боя, — не пропадать этой опасной, ядовитой красоте. За долю секунды, когда Шахрияр почти прорвался сквозь окружающую колдующих магов линию защиты, когда один из них внезапно покинул круг, рванувшись мимо к соседней гуще сражения, эта мысль проскользнула у него в голове. И хан, вскинув лук, привстал в стременах и направил стрелу сантрийцу вслед. Теперь проступающие на повязке кровавые отметины отчетливо говорили о том, сколь тонкой была грань, отделившая чужеземного колдуна от смерти. Однако, похоже, что коснувшийся сердца могильный хлад не заставил пленника ценить оказанную ему милость. Во всяком случае, когда его согнули носом к земле, он не преминул тут же плюнуть своему новому повелителю под ноги. Перевод выплюнутым вместе с тем словам будто бы и не требовался, а потому всё в юрте на мгновение затихло. Вопиющая наглость этого поступка будто бы зазвенела в тишине, как натянутая сквозь пространство струна. Каков гордец. Зависнув на волоске от гибели, в стане врага, лишенный сил и чести, побежденный, но всё же не сломавшийся. Пока. Хан лишь глазами стрельнул, взмахнув длинными черными ресницами, словно кокетничающая дева — на сапог, на пленного, на толмача. Выставил испачканный носок чуть вперед. И джалмар понял его без слов. Пнув сантрийца несколько раз с размаху в бочину справа для острастки, воин силой прижал раненного мага за шкирку еще ближе к земле, к протянутому сапогу. — Жалкий пес! — сквозь зубы выцедил толмач, от злости остервенело возя пленного лицом по оплеванной коже. — Сучье племя! Запоминай, чей сапог теперь тебе придется лизать! — Исем, — небрежно, с ленцой обронил Шахрияр, напоминая о своем приказе, сверху вниз глядя, как толмач елозит по его сапогу то щекой, то губами сантрийца, втирая слюну и дорожную пыль. Сквозь достаточно тонко выделанную кожу чувствовалось его живое тепло. — Имя назови! — прорычал толмач, за волосы дергая пленного, чтобы приподнять, и награждая еще одним пинком под ребра. Хан смотрел в задранное лицо колдуна, слегка измазанное грязью, и взгляд его красивых глаз-обсидианов, подчеркнутых линией платка и будто подведенных густотой ресниц, был словно ласковым, обещающим. Снисходительным. Спесь не пугала его. Он даже отчасти понимал беднягу, в одночасье потерявшего все и отчаянно державшегося за то, что осталось — собственное достоинство. Что ж, видит небо, есть тысячи способов показать, сколь оно хрупко и уязвимо в незавидном положении пленника. Пока колдун еще не понял этого, пока хранит свою преданность, от него стоит ожидать сколь угодно низких гадостей. Джалмары славились своей жестокостью, редко брали пленных, и подлость тех, кто повержен и лишен чести, была одной из самых весомых причин для этого. Однако Шахрияр так же хорошо знал, что дед его, Хазмерхан, объединил орду не только и не столько жестоким кровопролитием, но и умением оставить в живых и склонить перед своей волей побежденных. Новый хаган не сомневался — ему это тоже доступно, стоит лишь приложить определенные усилия. И люди, и звери покорялись ему, он привык к этому с малых лет и знал, что послушания можно добиться даже у самой дикой твари. То был жест неповиновения и упрямства, такой его вид, оттенок, которого Рагна в иной день — вот хоть бы вчера, — от себя бы не ожидал. Он не ожидал и сейчас — само вышло, вырвалось, от гнева, от шока, от охватившего его отчаяния. Так, узнав об измене, без жалости бьют посуду. Так, узнав о проигранной битве, в ярости сметают карты и свечники со стола. Он же… Нет, они. Не битву проиграли — войну. То был конец. Конец. Будь колдун один — завыл бы, наверное, от ужаса, от безысходности, но он не был один, а крепкие пинки мигом вышибли из него и воздух, и голос. Болью прошило рану, Рагна сцепил зубы и, как ни упирался — здоровую руку завели за спину, на больную было не опереться, — всё равно ткнулся лицом в чужие сапоги, в землю рядом с ними. Не пережитое ещё как следует потрясение не допускало до него в полной мере ни унижение, ни боль, хоть та была — горячо растекалась под рёбрами, и глаза не верили тому, как с близка видят кожу чужих сапог. С ним никогда ещё — так. Никто. Ни разу. А толмач клял его на сантрийском и заламывал правую руку так умело, так лихо охаживал сапогом, что Рагне почудилось на секунду — это и не с ним вовсе. Когда вздёрнули за волосы, вынудили задрать лицо, взгляд хана — чёрный-чёрный — сущая пропасть, — он встретил своим, потрясённым. Вот теперь каждый удар догнал его в полной мере, вот теперь заболела как следует и рука, и плечо, и грудь под повязкой, и правый бок, и даже чуть покрасневшие в уголке губы. Растрепанный, полураздетый, с перепачканным лицом, в окровавленных бинтах и оковах этих, что в утреннем солнце оказались неуместно-яркими, золотыми, огненными почти, выглядел он, должно быть, жутко и жалко. А хан… Хан прятал лицо под вышитой тёмной тканью, глядел на него сверху-вниз, напоминал снисходительно, что желает услышать, негромко, голосом текучим и молодым, и не походил, вот уж не походил на человека во всём этом. «Молодой хан» — так о нём говорили в Сантре. «Мальчишка». Рагна не воображал себе его лица, не думал о нём иначе, как о чёрных глазах над золотым шитьём куфии, о гибком силуэте, одетом богато и по-джалмарски. И видел теперь — и глаза, и силуэт. И всё до конца не верил. — Рагна, — обронил бездумно, чтоб отцепились только, когда толмач встряхнул его опять, больно-больно рванув за волосы. — Минем исемем Рагна*. (Моё имя Рагна) Во рту — никак, от джалмарского, что выходил у него грубо и хрипло, а, может, от пинков по бокам, — расцвел, стоило языком шевельнуть, металлический привкус. Говорить было больно. Дышать было больно. И в этот миг показалось — побои тут не при чём, не при чём и рана: так теперь будет всегда, и от этого — ужаса, несчастья, позора, — никуда не деться. Если только не… Рагна никогда не воображал себя пленником горделивым и стойким. Рагна вовсе не воображал себя пленником — виделись ему сложные переговоры, унизительные для Сантры договора, даже смерть — ах, он ведь в неё там, когда пронзило со спины, почти поверил! — что угодно, но только не это. А на поясе у хана покоилась сабля. Колдун растерянно на неё поглядел, и само сложилось, само себя облекло в слова, полное не столько бесстрашия, сколько обречённости: — Мин сиңа хезмәт итмәячәкмен. Әгәр син безнең оттыруыбыз турында дөресен сөйлисең икән… Киресенчә, мине үтер. (Я не стану тебе служить. Если ты говоришь правду, и мы проиграли… Лучше убей меня.)