Шәүлегән

Лицо пленного мага выражало шок. То обезболивающее, обжигающее до временной нечувствительности нервы ощущение нереальности происходящего. Неужели вовсе не подумал, что может последовать за дерзость? Не ожидал отдачи? Или просто унижение, боль и отчаяние от услышанных вестей слились для него в неперевариваемый комок ощущений? Черные ханские глаза смотрели на пленника изучающе. Как только тот обронил пару слов на джалмарском, их взгляд сделался еще проникновенней. Сантрийский колдун знает, может немного, его язык. Любопытное открытие. Взгляд сантрийца, ищущий, потерянный, уткнулся ему в пояс, и Шахрияр раньше времени понял, догадался, что сейчас скажет поверженный враг. На удивление недурно он сказал это по-джалмарски — «убей меня». И так легко оно сорвалось с его губ, будто душа уже и без того покинула его тело. Разлетистые брови хана, чуть вздернутые уголками к вискам, на миг собрались так, словно было ему жалко слышать и видеть это. Выражение сочувствия промелькнуло и растворилось в черноте его глаз. — Мин моның өчен синең гомереңне саклап калмадым, (Я пощадил твою жизнь не для этого. ) — медленно и внятно молвил хан, почти не поднимая руки делая ей останавливающий жест толмачу — не надо. Шахри коротко поднял на него глаза и вернулся взглядом к пленнику, пытаясь разобрать, понял ли он сказанное. Затем добавил, так же размеренно расставляя слова: — Синең тормышың хәзер минеке. Тапшыру, Рагна. (Твоя жизнь теперь моя. Покорись, Рагна.) Хан произнес имя пленного как-то не так, и в устах его оно преобразилось, стало грубоватым, точно кличка собаки. Шахрияр не обратил внимания. Он мог бы звать сантрийца, как душе угодно. Делать с ним, что угодно. С ним и с его Сантрой. Мысли об этом заставляли душу Шахри петь. Те же мысли, по всей видимости, в тот же миг ломали Рагну так, что тот предпочел бы смерть. Но ему не стоило ожидать такой милости от нового повелителя. Шахри хотел поиграть. И это делало участь пленника печальной и неотвратимой. Он мог еще не понимать этого, надеяться на смерть или свою непокорность, но судьба его уже была предрешена там, на поле боя. Толмач смотрел на хана во все глаза, поэтому тому стоило лишь кивнуть покрытой стекающим на плечи сарвином головой, чтобы он отпустил сантрийца. Шахрияр отвернулся от него в тихом шорохе облекающих его тело слоев обильной ткани и вышел из юрты вон. На сегодня достаточно. Пускай сантриец придет в себя и осознает свое положение. Отдав сторожащим пленника воинам приказ следить в оба, Шахри удалился, по пути переговариваясь с толмачом. Минул день, за ним еще один. В заботах о скором отъезде назад в столицу, Шахрияру некогда было думать о пленнике. Огромный джалмарский лагерь жил бешеной, суматошной жизнью, которая захватывала все его внимание. На закате второго дня, когда Шахри вознамерился уже дать себе отдых, снаружи заглянули. А затем, получив разрешение, завели сантрийца внутрь его большого шатра. Подвели, в обход очага в центре, к тахте, на которой молодой хан полулежал в многочисленных подушках, вкушая зеленый сантрийский виноград, и грубо, пиная по ногам, поставили на колени. Жестом Шахрияр отослал обоих сопровождавших Рагну воинов прочь, и они не без колебаний покинули юрту, оставив своего господина с пленным магом один на один. Сегодня хан выглядел совсем иначе. Его тело, возлегающее в позе, полной кошачьей грации, не скрывали длинные и свободные верхние халаты, а густую гриву смоляных волос, частично заплетенных в мелкие косы с красными огненными ленточками, не покрывал сарвин. Не было и платка, закрывающего лицо. И на пленника взглянул человек неправдоподобной красоты. Черты его лица были точно выписаны льстивым художником на полотне — прямой нос, высокие скулы, точеный острый подбородок, немного капризно изогнутые губы, идеальная кожа с бронзовым загаром. Черты его были столь тонки и аккуратны, что казались даже женоподобными, лик молодого хана смущал и путал своим сходством с бесполым прекрасным изваянием даже умы джалмар, привыкших к несколько стертым различиям между мужчинами и женщинами. — Сөйлә, (Говори.) — произнесло это существо, похожее одновременно на бога и демона-искусителя, и изогнуло в улыбке губы натянутым луком. — Рагна. Колдун просил о смерти так, как просят те, кто в глубине души ожидает отказа — отчаянно и бесстрашно. И отказ он услышал, пусть и не разобрал всех слов. Слышал «жизнь», дважды, слышал «моя». Хан говорил медленно, плавно, старался, похоже, разборчиво, но выходило с тем особенным мягким шелестом, какой получался лишь у джалмар, нет, лишь у некоторых джалмар — в исполнении Рагны, его охрипшего, сжатого голоса их язык звучал грубо и угловато, так же, как в исполнении хана прозвучало вдруг его имя. Мага почти передёрнуло. Никогда прежде оно не казалось ему таким резким, таким коротким. Из этого же, скрытого под платком рта оно вылетело, точно команда, отрывисто, раздражённо брошенное «К ноге!». А перед ним… Перед ним хан велел: «Покорись». Уж это джалмарское слово Рагна узнал легко! И качнул протестующе головой, и почти ощутил над собой занесённую руку, но легким кивком, выразительным взглядом Шахрияр указал толмачу на выход и первым, шелестя богато расшитым халатом, выскользнул из шатра. Тогда-то и заболела завёрнутая за спину — освободившаяся теперь, — рука, и ощутились наконец в полной мере удары по бокам. Рагна согнулся, оперся было на левый локоть, но тут же об этом пожалел — рана болела сильней всего. Или не рана — сердце. Он не помнил, сколько провёл на земле, и не мог сказать, плакал ли или только снилось ему, что отчаянно, горько плачет, но заглянувшая ближе к полудню стража — принесли еды и чего-то терпко-сладкого, непохожего на разбавленное вино, ни на что непохожего, — застала его в постели. Там же застал и лекарь, пришедший позже, на сей раз — без ученика. Велел не тревожить повязку — как будто Рагна сам таскал себя по земле, не жалея раненного плеча! — есть и, прежде всего, пить больше. Дал каких-то солоноватых трав, ни словом не отозвался о больших, темнеющих синяках, укрывших бока пленника — ощупал только, проверяя рёбра, и оставил его в покое. До рассвета колдун пролежал, свернувшись среди покрывал, спрятав в них и лицо, и голову, отдаваясь всецело своему несчастью, а с рассветом поднялся, выглянул из шатра — попросить у стражи воды умыться и какой-нибудь одежды. То, как скоро ему всё это принесли, то, что просить не пришлось дважды, придало сил, и, вот уж какая глупость, надежды. Пришедший чуть позже лекарь даже кивнул одобрительно — тому ли, что рана схватывалась хорошо, иль тому, что пленник наконец подобрался. Долго-долго, прислушиваясь к тому, как звучит джалмарская стоянка, Рагна распутывал, расчёсывал волосы пальцами и понимал — лагерь снимется с места не позже, чем послезавтра. Это значило — больше тянуть нельзя. Не дольше, чем до сегодняшнего заката. Коса вышла, как он ни старался, неряшливой, слабой — пряди тут же выбились у висков. А колдун, как уговаривал себя пол ночи и весь этот день, опять показался страже из-за полога. — Мине хан янына алып бар. (Отведите меня к хану) И его просьбу, на удивление, снова исполнили — тут же взяли его под руки, оглядев только бегло, одет ли, и повели. В этом Рагна убеждал себя, что было сил, и в шатре, и по пути, и когда оттирал со щеки пыль с ханского сапога: что сдаваться нельзя, рано. Что если жива её величество Эстера, мудрая женщина, благородная, рассудительная королева, то и для Сантры ещё потеряно не всё. Что если уж он сам жив и почти цел, ничто не мешает ему, собрав остатки самообладания, с ханом хотя бы попробовать поговорить. Поторговаться. Джалмары ведь, кажется, любили это дело. Он растолкует великому хану, что от колдуна в неволе никакого толка, и заберёт свою, если уж не свободу, то хотя бы достойную пленного его ранга смерть. Так думал Рагна, пока пологи роскошного, ханского шатра перед ним не распахнулись, пока его, парой пинков под колени, не заставили их преклонить, пока хан — нет, то, что занимало сейчас его место, что всё это время пряталось под платком, — не выставил вальяжным жестом свою стражу. «Он молод и горяч» — говорила сантрийская королева, разглядывая растянутые на столе карты. И, духи, ни словом не ошибалась. «Совсем мальчишка», — прокатилось у колдуна в голове, и, тут же: — «Сущий демон». В хане не было ничего от той тёмной фигуры, спрятанной в дорогую джалмарской работы ткань, что заходила к нему вчера утром. Ничего, кроме глаз. Глаза были те же — чёрные, как обсидиан, сверкающие теперь не из-над платка, но на юном, почти девичьем лице. Рагна чуть склонил голову набок, против воли заглядевшись. Не могло же быть, чтоб над ним шутили, подставляя кого другого? Нет, нет, зачем бы им это, да и эти глаза — ни с чем не спутаешь. Перед ним был хан, и хан же — поторопил его, снова позвал по имени, ничуть не правильней, но как-то… Ласковей, что ли, чем в прошлый раз? Колдун точно очнулся. Выпрямил плечи. — Мин басып тора аламмы? (Я могу встать?) — начал было. Хотел прибавить, что в Сантре с пленниками обращаются иначе, что у них никто и не подумал бы военачальника, священника или шамана при каждом случае склонять к земле, но не успел — молодой хан с него попросту рассмеялся. Рагна ощутил, как кровь приливает к щекам — те вспыхнули и тут же сильней побелели. Он, растерянный, раненный, уронил взгляд. Чужой звонкий, красивый, надо признать, и уж точно искренний в эту минуту смех, был доходчивей и понятней, чем рука толмача на затылке, склоняющая губами к сапогам. Разговора не выйдет — вот, что колдун наконец понял. Джалмары любят поторговаться, но, пожалуй, лишь со своими. Стоять так, на коленях, наедине, было ещё унизительней, чем когда его держали. Но разве ж хватило бы у него сейчас сил встать? Рагна вдруг ощутил — ярче, чем прежде, — каждый из своих синяков. Он и рук-то не мог поднять с собственных колен, пальцами шевельнуть не получалось. Но кое-как поднял ресницы. Собравшись просить, нет, требовать за себя, ни к чему другому он не готовился, а теперь, глядя на острую эту ухмылку, осознавал — и осознание это болело, — бестолку. Хан как посмеялся с него раз, так посмеётся второй. Рагна разомкнул искусанные губы — торговаться они бы сейчас не сумели, только просить. — Әйт әле миңа… — прошелестел. Быстро исправился. — Зинһар, әйт әле миңа… Ничек оттырдык без? Башкалада идеңме? Кем исән? Алар беләләрме? Әйт әле… Барысы да. (Скажите… Прошу вас, скажите мне, как… Как мы проиграли? Вы были в столице? Кто жив? Они знают? Скажите мне… Всё.) Боль пересилила гнев, а унижение в этот раз перебороло гордость, и теперь колдун глядел на хана потерянно и печально. Пленный маг замер на миг, глядя хану в лицо с нотой недоверия, точно сомневался, возможно ли то, что он видел. Впервые увидев, так на Шахрияра глядели часто, с самого детства, насилу отводя глаза. Облик его завораживал. Шаманы боялись сглаза, с ранних лет приучали его скрывать лицо платком от чужаков. Шахри относился к этому с беспечной самоуверенностью, может, не до конца верил, что это вообще возможно, может, считал, что ему-то это нипочём, но к платку всё же привык. Он позволял оставаться порой неузнанным, и в том было его великое достоинство. Вот только глаза выдавали его, но не всякому чужаку доводилось в них как следует заглянуть. Рагна, немного собравшись, отозвался на его призыв, выпрямив спину и продолжая непочтительно смотреть в упор. Весь его вид и вопрос, который он задал, просто кричали о том, что он решительно не осознает своего положения. Хану это показалось забавным, настолько, что он не сдержал смеха. Тогда только пленник, вспыхнув щеками и тут же побледнев, опустил глаза. «Это всё?» — хотел было спросить Шахрияр, отсмеявшись над тем, что бедный невольник, все существование которого оказалось в руках врага, словно птаха в когтях у сокола, пекся о своих коленях. Сопротивлялся даже просто принять позу повиновения, хоть и пришел униженно просить победившего противника о чем-то. Шахри не сомневался — ему что-то надо, поэтому он здесь. Что ж, хозяйская рука — дающая, хоть это он понял. Спрашивать не понадобилось. Пленник сам заговорил, и просьба его была вполне проста, голос, подбирающий слова на неродном языке, звучал так неуверенно, все время вопросительно взлетая, что хану это понравилось. Благодушный от ощущения своей власти над ситуацией, он решил милостиво ответить на просьбу, поощряя раба за то, что он обратился с нуждой к своему господину, как подобает. Вопросов у него было очень много. Шахрияр помедлил, сосредотачиваясь на них и раздумывая, как ответить попроще. — Сезнең күпләрегез егылды. Синең яртысыннан да азрак кеше калганда, чигенү башланды, (У вас много павших. Отступление началось, когда ваших осталось меньше половины.) — наконец, молвил он, решив начать с самого заинтересовавшего его вопроса. — Ләкин мин аны сугышта яклаган һәркемнең гомерен саклап калдым. Аңлыйсыңмы? (Но я пощадил жизнь всех, кто отстоял ее в бою. Ты понял?) Черные раскосые очи хана чуть прищурились — он взирал на сантрийца изучающе, будто хотел проникнуть взглядом в душу. — Кем өчен йөрәгең авырта, Рагна? (О ком болит твое сердце, Рагна?) — с улыбкой вопросил молодой хан, думая, что уже, возможно, знает ответ. Там, на подписании мирного договора, присутствовала, конечно, не только королева, но и ее ближайшие выжившие сторонники. О плененном им маге спрашивали тоже. И ответ хана заставил тех, кто был к Рагне неравнодушен, выдать себя. — Мин башкалада идем, сезнекен күрдем. Тынычлык килешүенә кул куелганда. (Я был в столице, видел ваших. Когда был подписан мирный договор.) Хан гибко потянулся к виноградной грозди, стоящей у тахты на маленьком круглом столике, и отщипнул ягоду. Вид у него был расслабленный и самодовольный, как у греющегося на солнце большого кота. Рядом с напряженным, как тетива, колдуном, Шахрияр прямо-таки ослеплял контрастом. Речь его лилась ровно, неспешно, гласные звуки играючи тянули грубоватые джалмарские слова, делая их более певучими и различимыми. — Патшабикәңнең башка чарасы юк иде. Орда бик зур, (У твоей королевы не было выбора. Орда слишком велика.) — расправившись с виноградиной и все еще ощущая ее вкус на языке, произнес хан, и слова его были так легки и так неумолимы. Сантра могла рассчитывать на победу или перемирие с приграничным ханом, но с ним, с его несметным войском, их поражение было предрешено. Потому все и решилось так быстро — королева Эстера, осознав мощь, явившуюся из степей, просто поняла, что ей нечего противопоставить. Можно было укрыться в замке и терпеть осаду, пока полчище кочевников разоряет сантрийские земли, но королева пошла иным путем, чем, разумеется, страшно порадовала своего нового господина. Ответив на покорность милостью, он оставил ей жизнь и право на власть, пусть и ограниченную его волей. Это решение, пусть имевшее свои риски, позволяло Шахри установить хрупкое равновесие между своими интересами и возможностями управлять чужой строптивой державой. Контролировать всех сантрийцев одним разом казалось затруднительным, проще было бы начать с одного-двух — королева и пленный маг для этого подходили как нельзя лучше. Взглянув на последнего, Шахри решил добавить снова, проверяя, насколько невольнику удается различать чужестранную речь: — Аңлыйсыңмы? «Много павших», — услышал Рагна, и в груди у него мучительно стиснулось. А в живых, стало быть, «меньше половины»? Уж какие шансы, что в этой, меньшей половине очутятся они оба? На мгновение показалось, что быть такого не может, что лучшее доказательство генераловой смерти — тут, в том, что он сам совпадением, дивом выжил, в том, что стреле не хватило чуть-чуть до сердца, в том, что смерть всегда забирает чуть-чуть больше, а, значит, значит… Колдун беззвучно схватил воздух бескровными, искусанными губами. Хан уточнил, понимает ли он сказанное, и Рагне только и оставалось, что кивнуть, вскинув и опустив побелевшее лицо. Он поменялся бы, ах, как охотно бы он поменялся, пусть даже сейчас, нет, особенно сейчас — свою жизнь за Его. Затем и свернул ведь тогда в бою, оборвав чары, чуть не оборвав руки. И вот, что из этого вышло. Глаза заволокло, защипало. Ещё немного, пара слов на этом плетистом, крученном языке — понимал Рагна, что ж, вот как раз меньшую половину, — и его бросит в дрожь или, хуже того, польются — не остановишь, — слёзы. Хан, должно быть, это заметил. Спросил, не болит ли сердце, снова назвал по имени. Колдун качнул головой, рука, перевитая зеленоватыми венами хрупкая кисть, хотела было метнуться к повязке, но осталась лежать, бессильная, на колене. Какое дело ему до сердца? Какое?! Но Шахри говорил дальше: что был при дворе, что видел. Мгновение долгое, мучительное ушло на то, чтобы проглотить ком в горле, отыскать в себе голос и, кое-как разогнав влагу под ресницами, кивнуть снова: — Мин аңлыйм. (Я понял) Хоть последнюю фразу за поднявшимся в голове шумом Рагна не только не понял — даже не услышал. — Син башкалада идең, — повторил. — Һәм күрдең… Әйт әле, күрдеңме?.. (Вы были в столице. И видели… Скажите мне, вы видели?..) Запнулся. Запутался в буквах. В глаза опять набежало. Ведь если он спросит — ему ответят. И что ему, ясные духи, делать, если ответ этот будет ему невыносим?.. А если хан поймет — да что уж там, он, должно быть, и так уже понял, — его слабость и вцепится в неё, и вздумает пошутить — пошутить и посмеяться? Ах, этого он, пожалуй, точно не переживёт. — Генерала. Сантрийского генерала, — произнёс медленно, так разборчиво, как умел. Глаза его, сверкающие от слёз, два переполненных колодца, отчаянно искали подтверждения в чужих глазах — что видел, что не солжёт, если так. — Ул озын буйлы… — язык заплетался, предательски задрожал голос. Рагна сделал неопределённый жест ладонью, дрогнувшими пальцами, намекая на рост ли, на ширину ли плечей. — Озын буйлы. Сугышчы. Һәм минем кебек сары чәчле. (Он высокий… Высокий. Воин. И светловолосый, как я.) К стыду своему, описать подробней он бы не смог — ни строгий излет бровей, ни уверенный взгляд, ни даже доспех с чернёного металла сантрийскими звездами спереди и подбитым синим бархатом плащом сзади. Впиться бы сейчас пальцами в этот бархат, ткнуться бы носом в волосы пусть бы даже на мёртвой голове. — Ул исәнме? (Он жив?) — спросил колдун наконец. И за шумным, глубоким вдохом попытался спрятать вырвавшийся из горла всхлип. Пленный маг волновался. Очень сильно, это было видно. Губы его, бескровные, шевелились, то поджимаясь, то раскрываясь, чтобы выпустить выдох. Глаза полнились слезами. Он кивал, говорил, понимает, но слова с трудом собирались у него в цельные фразы. Хан следил за ним очень внимательно. Слушал сбивчивый вопрос и попытки описать того самого человека, чья судьба так сильно беспокоила бедного невольника. Перед внутренним взором Шахрияра разворачивалось воспоминание — подписание договора, он и королева Сантры у круглого стола в тронном зале, за ним — его верные воины, за ней — ее. Соглашение подписано, в глазах королевы скорбь, и речь уже идет о последних, устных вопросах. К ней подходит из-за плеча высокий, широкоплечий и светловолосый, в вороных доспехах, просит о чем-то. «Придворный маг» звучит в ее вопросе, любезно переведенном толмачом. Королева коротко описывает его, спрашивает, известно ли, что с ним. «Мертв. Я сам убил его,» — не отводя глаз от генерала, стоящего за плечом своей королевы, отвечал Шахри. Лицо сантрийского воина исказилось, как от сильной боли, он отступил и отвернулся, возвращаясь на место. Когда он встал, снова повернувшись к собранию, глаза его были покрасневшими. «Кто ты? Друг, брат?..» — задумался тогда Шахри. — «Или кто-то родней и ближе?» Теперь, глядя на колдуна, слушая его подрагивающий голос, вопрошающий с надломленной надеждой о ком-то, оставшемся с той стороны, Шахрияр почти не сомневался, что дело здесь пахнет не дружбой и не кровью. Слишком уж надрывен был его вопрос, слишком уж исполнен готовностью к боли, еще более страшной, чем те, что принесли побежденная страна и сломанная жизнь. Что может быть хуже? Разве лишь смерть того, чья жизнь тебе дороже собственной. — Ул исән, — четко проговорил хан после паузы, сочтя, что с колдуна и так хватит ударов судьбы. Хотел сказать, «для тебя он все равно, что мертв», но подумал, что пленник не уразумеет двусмысленности. Добавил, переиначив, как ему казалось, попроще: — Ләкин син аны беркайчан да күрмәячәксең. (Он жив. Но ты его никогда не увидишь.) Хан помолчал, позволяя пленнику переварить услышанное. — Мин аларга синең үлгәнеңне әйттем, — продолжил он наконец спокойным уверенным тоном. — Алар сине эзләмәячәкләр. (Я сказал им, что ты мертв. Тебя не станут искать.) Очи хана смотрели на пленника в упор и таили в себе демонов. Влекли упасть в черноту и звали бесконечным падением в бездну. Но голос прозвучал, словно плавно затягиваемая на шее удавка: — Син минеке. (Ты мой.) «Он жив». Рагна позволил слезам пролиться. Не смел даже поднять руки, чтоб отереть их, не желал — капли катились по его щекам беззвучно, одна за другой, срывались с острого подбородка, и были то слёзы облегчения, хоть и не последовал за ними облегчённый вздох, хоть сердце и разжалось только наполовину — пожалуй, на бóльшую. Хан не остановился на сказанном, продолжил, и то, что сказал он дальше… Ах, всё-таки смерть не могла оставить двоих. Забрала его, пусть только и на словах. Вот она, его смерть, глядит очами черными-черными и выговаривает разве что не по буквам: «Ты мой». Колдун распахнул было истрескавшиеся губы — возразить, но сумел лишь головой качнуть не столько протестующе, сколько неверяще. «Неужто вы впрямь так сказали? Зачем, духи, зачем? Как вы могли?», — спрашивали плачущие его глаза, пока сам Рагна силился успокоиться, совладать с дыханием, вспомнить, с чем пришел сюда, не допустить тех рыданий, какие, если только им дать волю, так просто не остановишь. Поверил ли генерал? Поверил, конечно. Как он сам сейчас — на слово. Этому… Во что легче всего поверить было, так это в то, что кто угодно перед ним сейчас, но только не человек. Было в хане что-то потустороннее, бесовское — платок хорошо это прятал, теперь — стало видно. Все беды, все беды его носили это красивое, молодое лицо, всему его горю причина — в изгибе этих губ, на кончике ханского языка. Рагна ненавидел его — демона, — в этот миг так страшно и такое бессилие перед ним ощущал, что впору было… Пожалуй, только склонить голову и наконец разрыдаться в голос. Колдун сумел не. Помолчал недолго, насилу унимаясь. — Мин синең, — согласился, кивнул, сморгнув слёзы. Указал жестом нетвёрдым, уставшим, на ошейник, рукав соскользнул, обнажая запястье тоже. — Ләкин бу әйберләр минем белән булганда гына. (Я ваш. Но только пока эти вещи со мной) Обе ночи, проведённые здесь, он впустую надеялся, что чужие чары на оковах вдруг ослабнут, дадут трещину, что джалмарские мастера в этом деле сантрийским не ровня — должны были ошибиться, но нет — хороши были их золоченые кандалы. — Минем кебек кеше… — продолжил Рагна. Он не знал, как будет «колдун» на джалмарском, не знал даже, есть ли у них такое слово, но надеялся, что Шахри поймёт, что речь о чарах, а не о положении при дворе. — Азатлыксыз. Мөмкин түгел. (Такой, как я… Без свободы. Невозможно) Кисть его взлетела в нервной, неловкой попытке досказать то, что не сумел язык. «В оковах не поколдуешь» говорил этот жест. А без оков… — Мин ирекле, — колдун дёрнул уголком рта. — Мин үтерә алам. (Я на свободе — могу убить) Из глаз невольника потекли слезы. Закапали ему на колени. Шахрияр словно бы почувствовал, как сжимает сердце сантрийца в ладони. Смыкает хищные когти сразу после мгновения облегчения. И сердце это бьется, бьется отчаянно, рвется к воле, к родному дому, не верит, что намертво уж схвачено. Хан всё смотрел, так внимательно, так пристально, каждое движение ловил чернотой своего взгляда. Рассматривал. И ему нравилось то, что он видел. Лицо сантрийца пусть казалось ему странным, непривычным, но все же он находил в нем нечто, услаждающее глаз. Может, слезы бессилия так украшали его? Поверженный, закованный в золотые кандалы, поставленный на колени сантрийский колдун, символ его победы, вызывал в Шахри самые восторженные чувства. И даже жалкая растрепанная коса цвета мышиного брюшка на его плече казалась очаровательной. А когда он произнес это «мин синең», внутри у Шахри что-то сладко сжалось, и он прищурил свои большие раскосые очи от удовольствия, словно большая кошка. Но потом «ләкин»… Он выслушал колдуна, проводил взглядом его руку, потянувшуюся к ошейнику, показавшую браслет под рукавом. На эти обручья не пожалели золота. Проклятый металл, дар солнечного бога, по уверениям шаманов буквально выжигал из людей энергию, дающую способность к волшбе. Колечко, сережки, цепочка не могут помешать магу колдовать. Но стоит только замкнуть круг массивными украшениями, перекрыть ток магической силы в теле, и чары колдуна будут полностью парализованы. — Кирәк булса, син аларда мәңгегә калачаксың, (Если понадобится, ты останешься в них навсегда.) — произнес хан с усмешкой, обнажая безжалостную готовность отрубить дар пленного мага насовсем, отсечь его, как конечность, искалечить. Его забавляло, что Рагна грозится ему своими отнятыми силами, видимо, по привычке, видимо, до сих пор не сознавая до конца своей участи. Свободному человеку, да еще обладавшему даром и положением при дворе, трудно смириться с ролью раба. Шахрияр это понимал. Однако спесь мага была неуместна и грозила ему лишь неудачами — хан не боялся ее, зато его-то руки были развязаны. Он мог — и делал это — лишить невольника всего, что у него было. Может, сию минуту, Рагне кажется, что и отнять-то у него больше нечего, кроме самой жизни. Но он, конечно, ошибается. Сделать его существование дискомфортней еще можно, если только он продолжит строптивиться. — Мин сине Ордага алып барам, — продолжил Шахрияр, слегка склоняя голову к плечу. Он полулежал боком, опираясь локтем на единственный подлокотник тахты, приподняв верхнюю часть своего тела почти до вертикали, но сломал ее движением головы, сделавшим его позу еще развязанней, еще вольготней. И тон его повторял позу, вопреки произносимым жестким словам, он словно заигрывал своими переливами, был расслабленным, текучим, даже напевным, хоть джалмарский язык к этому и не слишком располагал. — Миңа анда синең көчең кирәк түгел. Мин сиңа миңа да, халкыма да зыян китерергә рөхсәт итмәячәкмен. (Я заберу тебя в Орду. Там мне не нужны твои силы. Я не позволю тебе навредить мне или моим людям.) Хан говорил, словно гвоздями приколачивал, нет, словно зашивал на нём, мёртвом, не спеша, саван. Весь его вид, расслабленный и довольный, пригибал к полу не хуже пары сильных рук. В тоне, во взгляде, в том, как вальяжно Шахри перекатывал языком слова, не было ни гнева, ни даже злорадства — это заставляло теряться. Это сложно было понять, а Рагна пытался — заглядывал в глаза ему, и тогда казалось, что хан рассматривает его… С удовольствием. То было странно, неправильно, не по-здешнему, как-то даже не по-людски. Сказать бы, что ханский взгляд услаждают его слёзы — это колдун бы понял, — но нет, нет, дело было совсем не в слезах. Потому, может, Рагна и не спешил отереть их — чувствовал, что этого врага они не забавляют. Или, по крайней мере, не тем образом, к которому он привык, которым бы оскорбился. Шахри не спешил — вот ещё что озадачивало, — ни окончить эту беседу, ни кликнуть охрану. Он не желал, похоже, ни велеть спровадить пленника из своего шатра, ни визитом его как-нибудь воспользоваться: его устраивало всё, как есть. И снести это, и осознать было в разы тяжелей, чем если бы хан решил развлечь себя, издеваясь. Чем дольше Рагна сидел перед ним, роняя слезу за слезой, тем сильней ощущал — само его присутствие развлекает Шахри достаточно, но если бы он не пришёл сам, хан бы тоже не навестил его. А ещё он не звал толмача, предпочтя старательно подбирать слова, произносить их вдумчиво. Её величество ни за что не осталась бы с пленным наедине, и не потому вовсе, что была женщиной — потому только, что королевой. Сам Рагна не вёл бы разговора полулёжа. А Шахри это, при его-то хорошеньком, молодом лице, по-странному удавалось. «Останешься», говорил он, как про что-то само собой разумеющееся, «навсегда». Про оковы речь или про плен — не важно. Что то, что другое — медленная погибель. Колдун желал быстрой. Принял бы её — так ему казалось, — даже сейчас. Всё это начал, чтоб закончилось нею. «Мне не нужны твои силы», — ошарашили его вдруг. Хан сказал ещё «там». В Орде, значит. Рагна хлопнул растерянно мокрыми ресницами. Не нужны там? Тогда где нужны? Или вовсе?.. — Сиңа минем көчләрем кирәк түгелме? (Мои силы вам не нужны?) — уточнил. Склонил голову набок. Хотел бы Шахри казнить его показательно — сделал бы это уже. Или сказал бы. Вот хоть тогда, когда колдун, согнутый у его ног, требовал смерти. А если ни службы, ни жизни его хану не нужно… — Нигә мин сиңа кирәк? (Зачем я вам?) Рагна растерялся, это было видно. «Не нужны?» — спрашивал его рот, а глаза — «Как, не нужны?». «Что ты вообще себе думал?» — про себя усмехался Шахрияр. — Кирәк түгел, (Не нужны.) — подтвердил хан, изгибая бровь и качая головой. Разумеется, он не собирался снимать с мага кандалы, рискуя собой и окружающими. Разве могло быть иначе? И конечно, он не ждал в обозримом будущем от пленника должной для службы преданности. Очевидно, невольник держал его за дурака, потому надеялся на это. Он знал, его молодость заставляет людей вокруг думать, что они умнее его. Порой это было на руку, порой просто злило, но сейчас скорей забавляло. — Син ганимәт, (Ты трофей.) — хан снисходительно улыбнулся. Повисла пауза, лицо пленного колдуна выразило отсутствие всякого понимания, и Шахри, цокнув языком и чуть поразмыслив, пояснил еще раз: — Корбан. (Добыча.) Теперь-то уж, казалось, все прояснилось. Но Шахрияр не остановился на этом, чуть дав переварить, продолжил тем же размеренным, нарочно разборчивым тоном: — Мин сине сугышта алдым. Хәтер өчен. Җиңүем турында. (Я взял тебя в бою. Для памяти. О моей победе.) Голос хана умолк, а ангельские прекрасные глаза все следили за лицом сантрийца, за тем, как на нем понемногу проявляются признаки понимания смысла сказанного. Больше не советник, не воин, не маг. Просто вещь. Игрушка. Напоминание о былом триумфе — не только для Шахри, но для всякого, кто узнает, что перед ним лишенный сил колдун побежденной страны. В золотых оковах, на коленях перед великим ханом, покорный чужой неотвратимой воле. — Аңлыйсыңмы? (Ты понимаешь?) — снова спросил Шахри, точно издеваясь. Он и так видел, что его поняли, но хотел подтверждения, что колдун осознал указанное ему место. Он и так торжествовал, однако хищная натура его требовала больше крови. Больше покорности, больше смирения. Сантриец уже показал свою гордую натуру, так что сейчас получить их можно, лишь ломая его. Шахри это насилие вполне могло бы развлечь. В детстве и юношестве он часто укрощал молодых лошадей, знал, как правильно — отвечать давлением на сопротивление и снимать его в награду за малейшее проявление повиновения. Так воспитывается умение уступать, доходящее до безропотности. Пауза, которую хан выдержал после вопроса, вышла достаточно требовательной — во всяком случае, сантриец вынужденно кивнул. Тогда Шахрияр, удовлетворенный, потянулся к стоящему на столике возле тахты стакану с загнутыми наружу бортиками, наполненному чем-то красным — точно и так уже пил хан чью-то кровь, — и сдвинул его в сторону пленника. — Моны эч. Бу шербет. Ул җиңелү ачысын татлырак итәчәк. (Выпей это. Это щербет. Он сделает горечь поражения слаще) «Не нужны», — повторил хан. И назвал его словом, значения которого Рагна не знал — выдал это чуть вскинутыми бровями, легким движением головы. Шахри быстро нашёлся, подобрал другое, и уж оно оказалось пленнику предельно понятно. Добыча, значит. Трофей. Хотя для джалмара, пожалуй, всё-таки больше добыча. Для памяти о победе. Для — Рагна бы сказал так, прийдись ему объяснять это слово, — красоты. Хвастаться — уж это джалмары любили, а как любили это молодые короли! — перед ближними и перед врагами. Всё сошлось наконец — и отчего хан не пугал его муками или смертью, показательной казнью, пущенной на радость его воинам кровью, и отчего держал в отдельном шатре да лекаря приставил, отчего сам не искал с ним встречи и разговора. Ни служба, ни голова ему, в действительности, была от пленника не нужна — только чтобы был. Просто был, как отнятый у противника меч, забирая который вовсе не думаешь им сражаться — берёшь даже не за красивые ножны, за то только, кому он принадлежал, кому не принадлежит больше. Вот, какую судьбу молодой хан для него уготовил — так и оставаться скованным у его ног, радовать даже не видом — самим фактом. Осознание это далось Рагне на удивление легко, но легкость эта была обманчивой — ощущал колдун себя, как в густом дыму — таким же ослабленным, отравленным, недвижимым. Не хотелось ему ни вскинуться, ни возразить. Протестовать не хотелось, ведь… Как? Службу свою предлагая, о которой говорил только что «невозможно»? А если этого хан и добивался? Для этого трофеем его назвал и глядел теперь, и ждал… Нет. Нет, при бесовских своих чёрных очах, при обманчиво сладком личике, Шахри был с ним возмутительно просто прямолинеен. И честен. Не из добрых намерений — из простой наглости, из лени. «Лгать приговорённому — только зря силы тратить». Вот хан и сообщал ему прямо его приговор. Горькая складка пролегла у губ колдуна, когда он вынужденно кивнул, подтвердил бесцветно: — Мин аңлыйм. (Я понимаю) Дорожки от слёз подсыхали у него на щеках, поблёскивали, стоило шевельнуться. Лишь они и блестели — взгляд же, стоило Рагне перекинуть его с лица Шахри на руку, погас совершенно. Хан предлагал ему выпить то красное, что пил до этого сам. «Сладкое», говорил. Опустошённый, колдун ощутил вдруг, что согласиться ему быстрее и легче, чем подбирать слова для отказа, опять бестолку спорить. Протянул руку, поднёс склянку к губам, коротко понюхал — не вино, пахло ягодами и только, свежими. Отпил немного. И впрямь — сладкое. Такое, что почти ужалило за язык. Легче от этого не сделалось, конечно, ничуть, и стакан Рагна, сделав ещё глоток, уже посмелее, отставил. Мысль, что, выражая своё негодование, её можно было бы опрокинуть хану в лицо, посетила его позже, значительно позже, когда вошедшая по ханскому приказу стража поднимала его под локти, помогая устоять на затёкших ногах, толчком меж лопаток показывала, как положено кланяться прежде, чем, развернувшись, идти прочь. Черные ханские очи внимательно следили, как колдун безропотно протягивает руку к угощению, пробует сладость на язык. Лицо его выражало лишь опустошение. Видно, слова Шахрияра его совсем сбили с ног, и сил у него не осталось — ни огрызнуться, ни подобрать слов, ни продолжить торговаться, да и чем ему в его положении оставалось торговаться? Посмотрев на это, Шахри счёл, что с пленника довольно. Пускай придет в себя, осознает всё услышанное. У него будет на это короткая беспокойная ночь. Взгляд хана наконец отпустил невольника, скользнул вверх, за него, и Шахрияр, повысив голос, кликнул охрану. Вошедшим двоим велел забирать пленного. Его тут же подняли, заставили склониться перед уходом. Хан не подал ему руки, лишь кивнул, то ли принимая этот невольный знак уважения, то ли поощряя джалмарских воинов. Рагну увели. А Шахрияр, сладко потянувшись на тахте, сорвал еще две виноградины с ветки и, раскусывая сочные ягоды, подумал снова о слезах на бледном лице сантрийца, а затем о том генерале, ради весточки о котором колдун сам напросился на встречу, стерпел новое унижение. «Такой ты, выходит, Рагна?» — думал Шахри, чуть улыбаясь самому себе. Говаривали, любовникам на поле боя нет равных, что они бьются друг за друга, как звери. Не это ли и сгубило их?