Шәүлегән

Пробирающий тело озноб отвлек хана от буйства его природы, сосредоточил мысли на движении к берегу. Рагну он пропустил вперед, и тот плыл, по мнению Шахри, чересчур медленно. Нетерпение леденело в жилах от студеной воды, и Шахрияр не делал попыток нагнать пленника, ускорить, хотя напряжение копилось в его теле. Невнятное, неразборчивое, но связанное с пленным колдуном. Когда он вышел из воды, Шахрияр, накидывая припрятанный в траве нижний халат на мокрые плечи и подбирая другие вещи, не мог отвести глаз от белеющего в темноте тела. Его взгляд, казалось, мог бы оставлять на коже следы, подобные тому, что осталось от клейма. — Гребень? Да, у меня есть… — кивнул Шахри. Очи его совсем не стеснялись продолжать смотреть, хоть невольник и бросил взгляд прямо на него. — Идем ко мне. Сантриец, волей или неволей, сам дал хану новый повод не отпускать его. Подбросил идею отвести его в свой шатер и там продолжить удовлетворять хищное любопытство и невесть откуда взявшийся игривый, возбужденный настрой, чуть сбитый ночной прохладой, но не унявшийся. Так, набросив лишь один светлый нижний халат, убедившись, что пленник следует за ним, молодой хан стал быстро пробираться краем стоянки туда, где была раскинута его юрта. Он не хотел привлекать внимания, и так почти светился в темноте в своем белом одеянии, потому молчал по пути и не шел вглубь между шатрами. Свернул лишь там, где ближе всего было проскочить к своему. Нырнув под полог, Шахрияр сощурил глаза от света очага, наполнявшего весь круг юрты, но мягко притухающего к его краям, где и были расположены все места отдыха. Внутри было тепло, даже душно, остро пахло костром. За огнем следил один из хановых слуг. Шахри сразу отослал его, а сам, обходя очаг, двинулся к одному из сундуков, составленных грудой в дальней части покоев. Сбросил вещи, что нес в руках поверх них. Затем порылся в самом небольшом, где хранились мелочи, украшения, ненадетые обереги, и достал костяной гребень. — Садись, — поворотясь к Рагне, велел Шахрияр, кивая на кушетку, на которой однажды встречал уже пленника в развязной позе. И сам подошел к ней, сел, вертя гребень в руке, готовый подать его, как только колдун окажется рядом. Тот не спешил. Черные глаза одарили его долгим взглядом, и выражение его лица, и посиневшие от холода губы, и прилипший к худому влажному телу халат. Внутри Шахри вновь шевельнулось то невнятное нетерпение, что гнало его в воде. И он добавил, словно зубами щелкнул: — Ну же. Быстрее. Дождавшись, когда пленник послушается, Шахри протянул ему гребень. Его собственный высоко поднятый хвост болтал при движениях мокрым концом и трогал хана за шею, норовя попасть под воротник, но Шахри не обращал на это внимания и не торопился развязать его. — Расскажи мне что-нибудь о своей прошлой жизни, — стоило колдуну протянуть к гребню руку, произнес Шахри. В голосе его звучала тягучая повелительность, но в то же время момент он выбрал так, чтобы казалось, сказать хочет — в обмен на гребешок хоть сказку жду. Следуя за ханом — тот вёл его краем стоянки — не желал словно, чтоб их видели вместе, такими, — Рагна думал, ищут ли его сторожа, думал, как будет забавно, если найдут сейчас — увидят, что был он под лучшим из возможных присмотров, под самой строгой охраной. Что подумают они тогда? Что подумал бы любой из джалмарских солдат, не обходи Шахри чужые шатры стороною, увидев, что их әфәнде возвращается с озера, накинув на плечи только халат, а при нём — пленник, три дня назад прилюдно клейменный, мокрый и полунагой, следует покорно в ханский шатёр. Обычаи у джалмар были, конечно, иные, но, Рагна полагал, не настолько, чтоб никто этому не удивился — не всех же, право, военнопленных, пусть бы даже таких особых, джалмарские ханы таскают везде за собой. Дело было в Шахри. Или, может, в нём… Нет, пожалуй, всё-таки больше в Шахри. Под пологом шатра от нагретого огнём воздуха было почти горячо. Рагна заскочил туда с радостью, но остановился у входа, дожидаясь, пока выйдет слуга — вот их и увидели, — пока хан найдёт гребень. Мысль о том, чтобы, взяв его, выходить снова, бродить — в таком-то виде, — ища в погружённом в ночь лагере свой шатёр или хотя бы свою стражу, чтоб проводили, не вызывала ничего, кроме усталости. Хотя, может, Шахри приставит к нему кого-нибудь уже сейчас, одного не пустит… Шахри не пустил его вовсе, указал на кушетку, приглашая сесть рядом с собой. «Надо же», — подумалось едкое (и Рагна очень надеялся, что не отразилось на лице). А ведь в прошлый раз хан ему и с колен подняться не позволял! Что же вдруг изменилось? Помедлил, ища, куда бы пристроить одежду, повязки, цветок. И тогда Шахри одёрнул его нетерпеливо — «быстрее» велел. Колдун оттого лишь сильней замялся. А когда наконец подошёл, перенял гребень и присел рядом, понял, куда хан так торопился. Говорить. Ему снова хотелось говорить, и он рад был воспользоваться любым предлогом, чтобы задержать пленника при себе ещё на какое-то время. Рагна сдержал утомленный вздох. Перекинул волосы за спину, отобрал одну прядь потолще, принялся распутывать — то гребнем, то пальцами. Халат, не туго, небрежно завязанный, соскользнул с одного плеча, колдун тут же его оправил. — О прошлой жизни? В горах? — переспросил. Шахри, может, называл «прошлой жизнью» всё, что с ним было до плена, в том и дворец, но Рагна не намерен был разделять его слов. И о сантрийском дворе рассказывать был не намерен. Но понимал — ему же лучше, если история его окажется достаточно интересной. Если же нет… Хан был близко. И, на беду его, уже, кажется, начинал скучать. — Скучно было в горах, — начал колдун, и губы его всё-таки изогнулись в улыбке, он фыркнул. — Нас в деревне было людей… Не знаю, с тридцать? Меня бабка воспитывала. Она была знахарка. Не колдунья, но в травах разбиралась, людей лечила. А родителей я не знал. Отец был не оттуда, проезжий. Только раз там и появился. А мать… Не вынесла скуки, должно быть. Молодая совсем была. Сбежала. С другим проезжим. У нас там, поймите, из развлечений только проезжие-то и были. Ходили через горы, у нас останавливались… Тут Рагна запнулся. Не знал слова. Обернулся к Шахри, ища помощи. — Как их… Ну… Торговцы, в общем, что втайне торгуют. Добро своё везли так, чтоб корона не прознала. А заночевать… — он развёл руками. — Либо у нас, либо среди леса. Они щедро платили. И, право, больше они нас, чем мы их развлекали. Шахрияр так и смотрел на колдуна, принявшегося чесать длинную спутанную мокрую прядь. То на пальцы его, перебирающие волосы, то на выскользнувшее из халата плечо, то на выражение лица. Даже развернулся для того на кушетке боком, подгибая колено и небрежно оправляя опасно распахивающуюся снизу одежду, грозящую обнажить его достоинство. «В горах, так в горах», — кивнул Шахри, одновременно пожимая плечом. Он не пытался из пленника выудить какой-то ценной информации, хотел просто развлечь себя. И узнать больше о судьбе своей добычи. Было нечто будоражащее воображение в том, что сантриец был всё ж не вещью, а человеком, с какой-то историей, с какими-то мыслями, которые он мог рассказать, в отличие от пойманной на охоте дичи. И хан желал этим его особым свойством воспользоваться, тем более, сантриец недурно справлялся с языком, хоть и затруднялся подбирать некоторые слова. Говорил он, что в горах было скучно, мало людей, и что мать его бросила, а отец, должно быть, и не знал о нем. От слов о бабке Шахрияр чуть поежился, потому что сам после приезда в столицу имел честь познакомиться со своей, до сих пор жившей при дворе деда. Взялась она воспитывать молодого хана сразу же, как увидела, хотя был он уже не ребенком. И железной рукой взялась за управление гаремом, только став валиде. Деревенская знахарка, мать-вертихвостка и отец-контрабандист — вот значит, какие корни были у Рагны. «Да ты породистая шваль», — подумалось Шахрияру, и на губах его возникла ухмылка. Он вдруг посмотрел на Рагну немного под иным углом. Джалмары, много времени уделявшие разведению животных, суеверно относились к кровям и у людей. Из-за этого и самому Шахри доставалось, особенно в детстве, ведь мать его была иноземкой, на лице его отразились ее чужеродные джалмарам черты, мешая глядящим на него об этом забыть. Даже родной отец глядел на него иначе, чем на других своих наследников. — Контрабандисты, — молвил хан, подсказывая слово. Потом переспросил: — Развлекали вас новостями? Пока Рагна говорил, понял хан, что разговор его как-то… не удовлетворяет. И вроде, было даже интересно послушать про юность сантрийца — и почему он заговорил о ней, не потому ли, что сам Шахри своей молодостью вызывал у него воспоминания о тех летах? — но копящееся внутри нетерпеливое, требовательное желание чего-то рассказом его не насыщалось. Хотелось ему сантрийца еще как-то поддеть, вывести из равновесия. Что-то с ним еще сделать, что никак не доходило до сознания сформированным, оставаясь неясными порывами. — Мой народ считает, что родители вручают судьбу своему дитя. Отец твою, видно, украл у кого-то, — все еще улыбаясь, произнес Шахрияр. И, дотянувшись рукой, ухватил колдуна за мокрую прядь со спины, сунул в нее пальцы, пытаясь прочесать, и дернул небрежно. — Как тебя вообще нашли в тех горах? — Новостями тоже, — Рагна вновь едва заметно, лукаво улыбнулся. — Старикам интересны были новости. А молодым… — повёл бровью. — Пожалуй, больше сами контрабандисты. Что они, считай, разбойники — это все понимали, конечно. Но в разбойники, да ещё и в горы, через границу, не идут ни больные, ни старые. Молодые мужчины, сильные, разговорчивые, много. Наши девушки… Да и юноши тоже… Каждый раз влюблялись. А те и рады… «Каждый раз влюблялись» — колдун сам почти посмеялся с того, как подобрал слова. Но ведь так оно и было, так и чувствовалось каждый раз. На границе, торгуя, требовалось уметь, прежде всего, убедительно говорить — вот всяческих болтунов туда и тянуло. И языками они владели, что надо — так умели задурить голову, так закрутить, так задобрить, что вот ты и не хотел вроде, а уже слушаешь, а уже отвечаешь, уже… Помнил он, до сих пор, ярко-ярко, одного такого — смуглого, хитроглазого, с родинкой над губой справа, шельмовской серёжкой в левом ухе. Ах, как он был горяч, как хорош! Так прикасался, такое шептал на ухо… А потом пропал. Был из тех, что, перейдя границу, больше и не возвращались. Рагна думал о нём часто-часто, всё корил себя, что не сбежал с ним вместе — а ведь он звал, ах, как он звал. А после как-то забылось. Был ли он, интересно, жив теперь? Он был старше его лет на пять, может, восемь — а, значит, должен был, если не приключилось ничего. — Хотел бы я знать, — вырвалось как-то само. — Где некоторые из них сейчас. Понимаете, были такие, что насовсем пропадали — переходили границу лишь раз, а дальше… Колдун пожал плечами, успел придержать халат до того, как он соскользнул бы. Рагна выпускал из рук одну, расчёсанную прядь, брался за другую. А когда Шахри вдруг попытался тоже — со спины, пальцами, дёрнул больно, — шикнул болезненно и резко к хану, повторяя его позу, развернулся. Сверкнул раздражённо глазами, но те тут же и присмирели — то сбило, что хоть жест этот небрежный — никак, Шахри вновь начинал скучать, не наигрался ещё, не надёргался! — и не понравился ему ничуть, то сказанное — напротив. — Украл, — повторил колдун задумчиво, взвешивая такое предположение. Губы дёрнулись снова, пролегла с одной стороны насмешливая складка. Он так не думал об этом раньше, хоть, пожалуй, славно было бы верить, что отец хоть что-нибудь сделал (а вот хоть бы и украл!) для него. — Быть может. А ко дворцу я… Рагна выпустил-взял ещё одну прядь. — Что у меня есть дар, приезжим решено было не признаваться. Они возжелали бы его — можете представить, в каких целях. Силой бы меня увели, если бы захотели. Да и, право, силой было… — он сделал неопределённый жест. — Вовсе не обязательно. Я и сам бы пошёл, если б хорошо позвали. Но всё же в чужие земли, с первым встречным, разбойничать — страшно. Да и деревне самой нужен был маг. В общем, все молчали, и я молчал. Пока не приехал один такой… Он шёл не к границе, а от неё. Был болен. Его у нас положили. Бабка выхаживала, я — развлекал. И случайно вышло. Мне казалось — он спит. А он видел, как я огонь развожу в очаге не по-людски, как он сам загорается. Ничего не сказал тогда. Обещал за всё отблагодарить, уехал. Мы уже о нём и забыли, потом бабка умерла… А он вернулся, с посланниками со двора. Сказал, корона магов по всей Сантре ищет. Слабых, молодых — всяких. В деревне расспросили, когда появился мой дар, не проклятый ли я. Ему подтвердили, что чары со мной с детства. И я согласился ехать. Что мне было там сторожить? Того, кто мне был дорог, я с собой забрал. До сих пор при дворе кузнецом служит. А не поехал бы… Так и сидел бы там, должно быть. И он, и я. Вместе бы сидели. Рагна качнул головой, намекая, что такая судьба у него ничего, кроме жеста этого, не вызывает. Чем дольше хан слушал колдуна, тем взгляд его делался тяжелее, тягучей, становился все сильней похожим на смолу. Скользил по обнажившемуся колену, по путающимся в волосах пальцам. Прикипал к лицу сантрийца, особенно к улыбке, несмело проявляющейся на его губах. Видно было, нравилось ему это. Вспоминать каких-то разбойников, «молодых мужчин», которых было «много». В которых «влюблялись» — ясно уж, что за любовь с проезжими зайдами, — и сам Рагна, очевидно, тоже… Перед глазами Шахри будто так и прошла эта череда молодых да разговорчивых. Все они улыбались, каждый по-своему очаровательно, и уводили Рагну куда-то в укромные и не очень места. Или — так скорее — он уводил их. В места, которые были ему прекрасно знакомы. Где он не раз предавался сырой юношеской страсти с такими же случайными встречными. Изнутри обдало жаром. По молодости своей Шахри сразу и не подумал о тех привычных юношеских развлечениях, о которых с такой видимой теплотой вспоминал сантриец. Не подумал о том, чем обычно забавляется скучающая молодь. О том, чем он и сам любил поразвлечься. Сперва Шахрияр даже принял этот жар за смущение, но мгновением позже, когда сознание нарисовало ему сплетение тел, одно из которых однозначно принадлежало сантрийцу, понял — это не оно или не только оно. Понял вдруг направление своего странного возбуждения. Понял, чего все-таки хочет от Рагны. Это озарение опалило его, ослепило. Рассказ невольника о том, как его забрали во дворец, сделался вдруг совсем скучным. И пока он говорил, хан внезапно дернул на нем халат, обнажая плечо, ожёг белую кожу, выступающую ключицу взглядом, проверяя собственную реакцию. И убеждаясь, что она однозначна, что то, что он принимал за нетерпение, если и было им, переплавлялось теперь в страстное желание, стекающее к низу живота. «Не может быть», — промелькнула, как молния, быстрая мысль, и потонула в громе внезапного жадного вожделения. В истории Рагны тоже проскакивали любопытные детали: и того болезного он «развлекал», пока бабка лечила, и «дорогого» кузнеца с собой во дворец забрал. Как только прозвучало последнее, к внутреннему ханскому огню, взвивая его до небес, примешалась вдруг острая, злая ревность. — Если бы ты сидел там, то и меня бы не встретил. Развлекал бы там приезжих, пока мог, а потом бы… выхаживать начал, — звучно протягивая слова, молвил хан, и голос его сочился ядом. Он вдруг подался вперед, выбрасывая руку и ухватывая пленника за мокрые волосы близко к затылку, запрокидывая его лицо и откровенно всматриваясь в серые глаза, высматривая в них всю ту потасканность, которая сама собою вытекала из возникающих в голове Шахри фантазий о контрабандистах, кузнеце, генерале. — И твой кузнец бы тебя так и трахал… Не генерал, поди, а всё ж дорогой человек. И с этими словами Шахрияр дернул пленника за волосы, притягивая к кушетке, и сам дернулся вперед, толкая его в грудь и роняя на спину. Коленом хан встал меж разведенных ног сантрийца, мешая запахнуть бедра и халат, предательски разлетевшийся в стороны и оголивший все, что можно было оголить, а рукой, отпуская волосы, сдернул и без того распускающийся пояс. Шахри сдёрнул халат с его плеча — ниже, чем тот сам сумел бы сползти. А Рагна, увлечённый своим рассказом, это позволил — голос чуть дрогнул, дрогнули пальцы, держащие гребень, и только. Ему, пожалуй, впервые нравилось с ханом говорить — озеро ли, трёхдневная ли молчанка, выбранная ли им самим тема были виноваты, а колдун уже вовсе не чувствовал, что вытягивает из себя по слову — даже джалмарский хорошо покорялся ему. До того мига, когда хан вдруг заговорил тоже. Дурное Рагна понял сразу — учуял в голосе, рассмотрел в недоброй черноте глаз. Замер, руку с гребнем опустив. И вскинул обе руки снова, когда Шахри его вдруг — за волосы, крепко, жестоко, точно как там, у столба. Лицом приблизился — злился, — выцедил несколько едких замечаний одно за другим. — Ч-что?.. Колдун совершенно опешил. В чём было дело? Что не понравилось ему? Подробности были лишними? Так ведь и не было никаких подробностей! Он не говорил, не стал бы, ничего «слишком» — помнил, кто перед ним! Неужели хан от услышанного засмущался, разгневался? «И меня бы не встретил». Обиделся ли на это? Рагна коротко, растерянно мотнул головой, больше просто дёрнулся, не умея вынести взгляда глаза в глаза. «Да отчего не встретил бы?» — пронеслось в голове. Мелькнуло — предчувствие секунды короче, — что мог бы и встретить — сбежал бы с тем, с родинкой, а, может, с кем-то другим, позже, мир невелик — доторговались бы и до Орды. Брошенное сквозь зубы «трахал» — и что это было? обвинение? ревность? та же самая, что тогда, сразу после клейма… или сразу перед, — и рывок за волосы вниз, к кушетке, вышибли из колдуна остатки понимания и воздуха. Выронить гребень было почти решением — сдаваясь, руки належало поднять безоружными, так Рагна и сделал — вскинул испуганно узкие ладони. А через миг — не последовало удара, вместо этого хан бросился стягивать с него пояс, — и их опустил. Понял наконец. И всё тело ослабло. Глядел неверяще, ошарашено на Шахри, на бешено полыхающие его глаза, на собственные разведённые перед ним бёдра. Вот, значит, что это было. Там, на озере, там, у столба, у дерева — всюду. «Ах, вот оно, каких разговоров вы хотели, — читалось во взгляде. — Что ж не сказали сразу?». Пояс выскользнул из петель. Рагна вздрогнул. Взвился было, вздёрнулся на локтях в попытке воспротивиться, не даться, безнадёжной и очень короткой. Сопротивление угасло даже прежде, чем хан успел бы его преломить, и спиной пленник коснулся кушетки опять раньше, чем его бы силой туда уложили. Стиснуть зубы и перетерпеть, как все те выходки в озере? Колдуну отчего-то казалось, что он сумеет, что так, понимая наконец, к чему это всё, это будет ему даже легче. Вскрикнул «Не надо!», больше похожее на команду, чем на мольбу, прозвучавшее как «Осторожно!», отмахнуться попробовал он тогда только, когда показалось — хан, в пылу ничего не видя, сейчас поймает его за оба бедра, за клеймо схватится. Он и не сопротивлялся. Единственное оружие свое сразу выронил, руки вскинул — и опустил, дернулся было — и сам на кушетку откинулся. В серых глазах мелькнули и страх, и — снова — изумление, и какое-то даже разочарование. Так, во всяком случае, Шахри прочел это выражение в чужом взгляде, так его принял, и от этого кровь его закипела еще пуще. Остро, безудержно захотелось придавить сантрийца, втиснуться меж разведенных ног, зажать под собой. Окрик «не надо!» — резкий, как команда — хана только подстегнул, словно коротко брошенное «взять!». Шахрияр и думать забыл о клейме, и вскрик Рагны ему об этом не напомнил — понял хан его просто как попытку остановить. А останавливаться он и не думал, удержать опаляющий его изнутри пожар уже было невозможно. Желание обладать своей добычей грозило перелиться через край, и уже подняло его член. Потому Шахри, расправившись с поясом на чужом халате, уперся одной рукой в кушетку у головы невольника, больше случайно, чем намеренно зажимая под ладонью его волосы, вклинился бедрами между ногами, вжимаясь своим напряжением в безжизненный пах Рагны. И нырнул второй рукой между телами, обхватывая свой окрепший орган и направляя его головкой ко входу в чужое, несогласное на вторжение тело. То, что Рагна его в эту минуту вовсе не желает, было очевидно. По глазам его, по выражению лица, по тому, как не_отзывалось его тело Шахри читал, что вновь принуждает его. Это отзывалось внутри гневным уязвленным всполохом, ведь он был и ханом, и молодым, красивым мужчиной, и харизмой обладал немалой. Да взгляда, указания пальцем ему хватало, чтобы к нему ложились в постель добровольно, хоть девицы, хоть юноши! Ни разу в жизни еще не приходилось ему брать никого силой в постели. Властью своей принуждал, конечно, да хоть бы и свою жену поначалу. Но она, признавая ее, смотрела на него вовсе не так, как теперь — Рагна. Тот власти хана может и боялся, но над собой, похоже, не чуял. Отсюда и побег, и игры в молчаливую отрешенность, и дерзости, срывающиеся с языка, и вольность с прогулкой на озеро. Отсюда — всякий раз это изумление во взоре: как, вот так со мной? Хотя на сей раз удивление в глазах сантрийца развеялось быстро, будто он уже догадывался, что в конце концов произойдет. В отличие от самого Шахри, для которого собственное поведение было сюрпризом. Он не понял, в какой миг и как его жажда подцепить сантрийца перевоплотилась в жажду в него вонзиться, причем совсем не фигурально. А ведь раньше возбуждали его только женщины… Невольник почти не противился, но чувства, переполнявшие Шахри, все равно напоминали ему больше горячку боя, чем сладострастие. Они толкали его с такой силой, что хан едва успевал думать, что делает — ткнулся пару раз резко и больно окаменевшим от напряжения членом в узкое сухое кольцо, понял, что никак не влезает. Он знал, конечно, что делать это нужно совсем иначе, уже был искушен нетрадиционными способами любви, но полыхающий внутри жар мешал ему поразмыслить, как в сложившейся ситуации сделать правильней. Только собственные неприятные ощущения заставили его оторвать от основания члена ладонь, широким мазком провести по ней языком прямо перед лицом невольника, собирая набежавшую слюну, и быстро, небрежно размазать ее по себе. И, более не медля, ухватив сантрийца за бедро, правое, по счастью, рывком насадить его на головку, проваливаясь в избыточно тугую тесноту его тела. Хан клейма не коснулся, прихватил выше или ниже его — колдун и не понял, захлебнувшись собственным шумным вдохом, ошалелой готовностью к боли, которая не наступила. Не наступила сейчас, но обещала вот-вот — такая близость, резкая, злая, не добровольная, безболезненной просто не бывала, и Рагна, не отворачивая лица — брови изогнуты, трепещут ресницы, — ожидал её. Близости. И боли. Обеих. Шахри пригвоздил его к кушетке за волосы, чтоб наверняка не рванулся, устроился прытко меж его худых ног, там прижался, горячий, каменно-твёрдый. Колдуна дрожью пробрало. Так уж он был слеп, что желания этого в хане не видел? Или оба они были слепы, и Шахри узнал в тот же миг, что и он? На то было похоже. Иначе отчего именно сейчас, отчего так внезапно, так яростно, молча хан набросился на него? Мог ведь приказать — вымыться, явиться, раздеться, лечь, развести ноги, — хотя бы попытаться затребовать послушание. А он… Рагна не знал, покорился бы, возьми Шахри у него это потребуй.Но сейчас, под этим гневным, бешеным, нетерпеливым напором склонялся — или, скорей, открывался, — без слова. Прикинуть пытался, чего боится: стражи ли, которую хан в любой миг властен был подозвать, велеть, чтоб держали, или, коль пленник так его не желает, чтоб забирали себе? Шахри мог сделать это. Но отчего-то казалось — не стал бы. Справился бы сам. Не людей его — самого хана Рагна испугался, остервенелого его самодурства, взгляда этого, жадного и голодного — разорвёт, а своё получит, и не понадобятся ему в помощь никакие чужие руки — своих двух хватит, в приливе дури нечеловечески сильных. Шахри толкнулся в него, насухо, упрямо и больно. Не вышло — ещё бы! Тогда чуть отстранился, лизнул ладонь, ухватил за бедро покрепче и всё-таки втиснулся, начал. Запекло. Рагна издал болезненный, глухой стон, запрокинул голову, стиснул губы. Силясь перетерпеть, расслабиться, задышал отрывисто — не помогало. Тело его затрепетало только, не желавшее всего этого. А ведь то было только начало — хану, бес его, было, чем хвастать — колдун успел разглядеть, оценить взглядом. Оценивал теперь, губы кусая, самим собой. Рот занять нечем, а молить было бесполезно — это Рагна уяснил ещё у столба. Руки деть было некуда, а отбиваться он не собирался. Вскинув локти, вцепился в верх кушетки, пальцами чужие пальцы ненароком задев. Внизу сделалось горячо, заболело остро. Колдун не выдержал — заёрзал, силясь то ли соскользнуть, то ли правильней как-то, самому насадиться, распахнул рот, и сорвалось короткое, придушенное: — Больно! Тугое кольцо охватило член и Шахри задохнулся от ощущений. Торопясь, погрузился в жар чужого тела глубже, слыша надсадный стон, видя выражение боли на запрокинутом лице сантрийца. Тот, наоборот, задышал чаще, пытаясь расслабиться, впустить в себя. Шахрияру захотелось было хмыкнуть — виднелась в этом изрядная сноровка, — но воздуха не хватило. Трепет распростертого под ним тела хан чувствовал прекрасно. Но вопреки явному нежеланию и мучению, колдун так и не начал отбиваться. Только руки закинул вверх, будто сдаваясь, заерзал на растягивающем его члене, невольно дразня хана своим движением, и выдохнул одно лишь слово. Шахрияр и сам знал, что ему больно — природа наградила его немалым размером и в длину, и в ширь, таким пользоваться нужно аккуратно, а Шахри в эту минуту не мог сдерживаться, толкался нетерпеливо, ломился внутрь. Хотел взять свое. По какой-то причине от мысли, что Рагна спал с разными мужчинами, казалось — отбирают. И это ожесточало, подогревало молодого хана. — С другими не больно было? — прошипел он, вбиваясь яростно и беспощадно. — Так ты любил развлекаться? Спрашивал — и сам понимал, что не так, конечно. Добровольно, небось, ноги раздвигал, и стонал куда как слаще… Шахрияр сцепил зубы, натягивая его до предела, насколько только пускало чужое тело и еще чуть дальше. Перед глазами вставали сцены, как Рагна отдается кому-то со страстью, пока в действительности невольник, страдальчески вскрикнув, зажимал себе рот. Этот жест Шахри одобрил, и даже поощрил бы, если бы достаточно владел собой — стоны из его шатра, разносящиеся по лагерю, хану были не нужны. И вместо того, чтобы немного уняться, сделать все хоть немного поласковей, поосторожней, Шахрияр принялся ускоряться. Подсыхающая слюна и ему причиняла уже дискомфорт, но через него пробивалось острое, невыносимое наслаждение, распространяющееся от члена в мошонку, эхом отзывающееся в бедрах и низу живота. Чувства были такие, будто терпел он долго, хотя на деле — набросился сразу, как ощутил возбужденную тяжесть в своей плоти. А может, воздержание в походе сказывалось, но Шахри ощущал, что конец мучениям Рагны близок, если только разогнаться как следует… И он делал это, вбивая пленника в кушетку в бешеном ритме, выстанывая сквозь зубы звон натягивающейся внутри струны, пока, войдя, как мог, глубоко, не излился внутри сантрийской задницы. Содрогнулся всем телом, шалея от окативших тело и разум чувств, от контраста между пронизывающим удовольствием и столь же глубоко проникающим осознанием, что сделал. Отдернулся, отпуская Рагновы волосы, а затем и бедро, невольно бросая взгляд между ног невольника, замечая красноту на внутренней части ягодицы, и примешивающееся к ней белое… Кровь бросилась к щекам, хан нервно одернул на себе полу халата, отодвигаясь по кушетке и прикрываясь. В голове было шумно, Шахри все не мог ухватить свои скачущие мысли, часть из которых точно были паническими «боже, что я натворил», и на язык ему все никак ничего не приходило. Он чувствовал, что должен сказать что-то, сделать, но не находился. Тишина тесно, плотно сгустилась вокруг, прерываемая лишь его загнанным дыханием. Хан, не зная, куда девать глаза, наткнулся взглядом сперва на уроненный гребень, затем уставился на огонь — свидетеля его внезапной страсти. Рагна глядел на хана глазами ошарашенными, распахнутыми широко, полными боли и непонимания. Тот спешил, втискивался в него безжалостно, слишком быстро — куда торопился? не было у него всей ночи? дней впереди, да и позади тоже? — и спрашивал, точно ревнивый, обманутый любовник, не первым предательством доведённый до ядовитого, злого: «С другими не больно было?». Колдун ничего не умел ответить. Не умел даже объяснить себе, откуда взялся такой вопрос, отчего порыв этот яростный — именно сейчас, и за чем, чёрт возьми, Шахри так неистово гонится, всё подаваясь и подаваясь вперёд бёдрами, не давая ему ни привыкнуть, ни даже вдохнуть. Боли не выдержав, Рагна вскрикнул, и громко. Сам того испугался, поспешно зажал себе рот. Другая рука продолжала впиваться в кушетку, слезами заволокло глаза. Хан заполнил его собой до предела, обжигающе-сухо, и — сам ведь зубы сцепил! и себе больно делал! — взялся драть, свирепо, неистово, точно в самом деле желал разорвать, крови добиться, и побольше, в отместку за… А, собственно, за что? Содрогаясь под яростными толчками, колдун думал, что и на месть это, однако, совсем не похоже. Хотел бы Шахри сделать ему ещё больней — сделал бы, ухватил бы за горло, бил бы по щекам. Всегда было, куда ещё хуже! А хан… Спешил. Некогда было ему занести для удара руку или укусом склониться к шее — осатанелый, он его просто брал, точно не в первый раз, а в последний, точно через мгновение всё грозилось пропасть — они оба и этот лагерь, — и Шахри силился обогнать неизбежное, насытиться, пока не… Колдун под конец и глаза зажмурил. Слышал только чужие рычащие стоны, свои придушенные всхлипы да как кушетка опасно ходила под ними. А после всё вдруг кончилось — Шахри чувствительно передёрнуло и откинуло прочь. Рагну подхватило тоже, с измученным, надломившимся стоном он хана выпустил, судорогой сцапало разведённые ноги, и так жгуче, так влажно сделалось между ними. Не сразу он отнял ладонь ото рта и глаза открыл не сразу — дал себе с полминуты. И больше бы дал, но тишина, тяжёлая, насторожила. Чуть голову приподняв, колдун наблюдал изумлённо — «Всё, что ли?» — спрашивали остекленевшие глаза, — как хана берёт краска, как поспешно он прикрывается, отстраняется, как бегает ошалело его взгляд — от всё ещё раскрытых перед ним бёдер до земли, от земли — до огня. То был шок, не иначе. Рагна сморгнул слёзы — те прокатились по щекам, оставили за собой две тонкие линии, — взглядом метнулся сам — от брошенного здесь же своего пояса до вещей, оставленных у входа, нет, у выхода. И в следующий миг, собрав остатки сил, через боль сведя ноги, так и метнулся — сперва к поясу, после, на ходу кое-как запахивая халат — к вещам, а от них — к пологу, из шатра прочь. Обернулся раз только, из необъяснимого какого-то беспокойства, но ничего толком и не увидел — вышатнулся в ночь. И почти сразу же натолкнулся на свою стражу. Те хватать хотели за руки — да руки у него были заняты, и отшатнулся колдун от них, как от огня. Сторожа даже опешили — в этот раз не похож он был на беглеца, растрёпанный, мокрый и полуголый, с охапкой вещей своих и повязок, прижатой к груди, с ошалелым, потерянным взглядом. — Где был? — рявкнул один. Попытался поймать снова, но Рагна отмахнулся резко, в миг сравнялся и в тоне, и в громкости голоса: — С ханом! С десяток голов на них обернулось. И потребовал — да так, что те даже послушались, — вести его к шатру. Провели. По пути отругали, что их — бегать, а лекаря — ждать заставил, до его визита велели не засыпать, дождаться. А колдун задержался у входа — вдохнуть-выдохнуть стылый ночной воздух. — Хан обещал мне платок, — заявил, капризно и нервно. И, никаких более объяснений не прибавляя, нырнул под полог. До прихода лекаря следовало хотя бы обтереться. И решить, позволять ли ему узнать о своей новой ране. Наутро принесли ему и платок, и даже новый халат. Помогли разобраться, как надевать, как завязывать, дали время заплести аккуратную косу. Рагна даже взглянул на себя украдкой, проходя мимо солдата, что саблю чистил, разворачивал лезвие туда-сюда. «Сюда бы серьги пошли», — понеслось в голове. Колдун усмехнулся горько ветреной этой мысли, качнул головой. Верно, мол, дешево взял — за вчерашнее стоило требовать не платок — серьги. Лекарю он в случившемся не признался, пусть тот и приглядывался ему внимательнее обычного — решил, успокоившись, самостоятельно себя осмотрев, что хан не слишком его поранил. Да и позволения говорить о том не давал… Впервые за все эти дни Рагне не терпелось Шахри поскорей увидеть, заглянуть с укором в глаза, угадать попытаться — или даже спросить, — как спалось хану сегодня, спал ли он вообще. Колдун хорошо запомнил его лицо, позу, одурелый взгляд, пятна румянца на скулах, всю растерянность эту после произошедшего недоразумения, осязаемую, звенящую. И спешил поравняться с ним, всё надеясь, что Шахри, в отличии от него, от смятения своего не успел до конца отряхнуться.