Шәүлегән

Хан бросил — или выронил? — клеймо, на разгорячённое железо налипла пыль, но оно оставалось красным, оставалось рядом. Рагну передёрнуло. Он глядел вниз, видел — искоса, ведь у столба развернуться не мог, — красно-бурое, почти чёрное «Х» на порозовевшей коже. Боль прикипела, остановилась, сделалась ровной, что вовсе не значит «терпимой» — пекло, страшно пекло, а уж как жутко выглядело… Долго смотреть ему не позволили — Шахри вдруг оказался ещё ближе, рванул за растрепанную косу, вынудил повернуть голову, посмотреть в глаза. Рагна и посмотрел — как минутой раньше изо всех сил от столба рвался, так вжался в него теперь. Сердце бешено колотило о ребра, каждый вздох вырывался с голосом — было больно, ужасно больно… И всё ещё страшно. Хан загораживал собою, конечно, всё спереди, но по бокам колдун всё равно видел, всё равно слышал всех этих людей, наблюдающих за расправой. Их было много. Слишком много. И все смотрели на то, как Шахри дёргает его за волосы, и все слышали, что он говорит, и… Рагна пытался было — невольно, само так получалось, — увильнуть если уж не лицом, то глазами — ресницы дрожали, точно он ожидал, опасался удара или плевка, чужого громкого голоса боялся, не улегшегося гнева, а после он вдруг замер. И глаза его замерли широко раскрытыми. Сквозь весь испуг, всю отражённую в них боль, проступили какие-то новые её грани. Хан генерала вспомнил. Вот так, при всех. Подступившие слёзы размыли его лицо, и можно было подумать, что колдун плачет от страха перед следующей угрозой, на которую отозваться, кивнуть хотя бы, выражая смирение и понимание, у Рагны не нашлось сил. Всё плыло вокруг, всё расходилось слепяще-белым. И плакал он о другом. Шахри отпустил, встряхнув ещё напоследок, но ощущалось, точно не отпускал вовсе — отпечаталось лучше клейма, въелось в кожу каждое его слово, рука цепкая словно так и осталась — на затылке или на горле таким же красно-чёрным обугленным отпечатком. Колдун не чувствовал ни рук, когда их отвязывали, ни ног, когда на них пришлось вдруг опереться. Не успел и полшага сделать в спущенных-то штанах, как всё, провернувшись в последний раз множеством глаз, множеством голосов, наконец схлопнулось и потемнело. Пришёл в себя он у лекаря в руках. Тот хлопотал над его плечом, проверяя швы, накладывая какие-то мази — всё поворачивал его набок, стремясь сравнить рану спереди и сзади, видеть одновременно обе. Рагна чувствовал, как повязка стягивает бедро, но глядеть не стал. Закрыл глаза. И не открывал, вымаливая у себя новый обморок, пока не принесли таз с водой, тряпицу и не велели приводить себя в порядок. Стража, до того весьма сдержанная, безразличная даже, обратилась теперь в двух обозлённых сторожевых собак — лаяли только отрывисто, подгоняя, да раз за разом отвешивали толчки. А Рагну дурно слушались руки, вода щипала исцарапанные пальцы, в ушах звенели до сих пор собственные отчаянные вопли да ханские обжигающие слова. И правда, перед кем он теперь разденется? Даже сбежав, как он?.. Изнурённое болью и усталостью тело, к облегчению его, неспособно было на связные мысли, на осознанное какое-то горе, и уснул колдун быстро, на правом боку, опасаясь тревожить истерзанный левый. Снилась ему странная тяжесть у живота, словно кто-то, к нему подобравшись, уложил ему там, выше бедра, ниже ребер, свою голову, щекотал длинными волосами и оправлял повязку, скрывающую клеймо, аккуратно так, почти любовно. — Переживёшь, — мурлыкал. — Переживёшь, выбора у тебя нет. И Рагне всё казалось — знаком ему этот голос. Утром стража швырнула ему новый халат, чуть покороче предыдущего, сказала бегом одеваться. Пришел и лекарь, зачем-то перевязал два пальца, в которые дерево впилось вчера особенно глубоко. Рагна не протестовал, а когда вышатнулся наконец из шатра — и волос переплести не успел, те, чуть спутанные, чуть волнистые от косы, укрывали спину его и плечи, — обомлел. Стража указывала ему на запряжённую лошадь. Ту самую. Поторапливала забираться в седло. — Ч-то?.. Почему? — прошелестел колдун. Голоса он вчера почти лишился — в горле царапало теперь, точно он наглотался песка. — Хан велел, — отвечали стражи. — Впереди ехать будешь. Чтобы все тебя видели. Полезай! Рагна подчинился. И вскоре — охрана сопровождала его, — поравнялся с самим ханом в хаотичном, широком ордынском строю. Впереди простиралось поле. А назад, на все эти глаза, нацеленные ему в спину, колдун ни за что бы не обернулся. Мертвенно бледный, с красноречиво припухшими от рыданий веками, прятал он свой позор, как умел — опуская взгляд, опуская голову, так чтобы ехавший сбоку за длинными волосами видел разве что его острый нос. Внутри у хана что-то неприятно вздрогнуло от зрелища падающего без чувств тела. Как минутное сомнение — зашел слишком далеко? Шахри одним движением отвернулся от него и от Рагны, которого подбирали стражники. Легкомысленно решил — ничего, заживет, не убил же. Хотя в какую-то минуту казалось, что уже готов — взять и придушить, только попадись… Но стоило увидеть пленника, как в душе вновь воспрянуло торжество победы. Сантриец снова был в его руках, и, лишь немного отойдя от вспышки безудержного гнева, Шахрияр почувствовал, как рад этому. Упоение удачной поимкой и возвращением своей добычи пропитывало молодого хана, но в ушах так и стояли крики колдуна. Даже когда Шахри ложился спать. В ту ночь ему впервые приснился Рагна. И губы его шептали «әфәнде» с печальной укоризной. «Не ответили вы на мои мольбы», словно говорили его грустные, убегающие от взгляда глаза. Шахри злился даже во сне — не по заслугам ли получил, чтобы обижаться? Переживет. Наутро, поднявшись, Шахрияр долго в задумчивости переплетал косы, пока его не кликнули снаружи. Он и не заметил, как разгорелся рассвет и его мягкий свет заполнил юрту через тон. Но пора было снова разбирать шатер и сниматься, чтобы успеть перебросить войско как можно дальше, пока солнце освещает путь. Участвовать в переноске своих вещей и сборе юрты Шахрияру не приходилось, а потому он решил найти лекаря, что ухаживал за Рагной. Это ему довольно легко удалось — знахарь просто попался ему по дороге, спешащий к кому-то с миской, на дне которой виднелись растертые травы, и пестиком в руках. — Как сантриец? Его раны заживут? — остановив лекаря, обратился к нему хан. Тот почтительно поклонился. — Заживут, әфәнде. Я позаботился о них. — Он уже может ехать в седле? — едва дав ему договорить, продолжил Шахри. — Да… — произнес лекарь, сделав бровями движение, дескать, зачем же. Но Шахри уже взмахнул кистью, имея в виду, что этого разговора довольно, и двинулся в сторону шатра, где держали пленного. Но заходить не стал, только коротко переговорил с охраной. Велел седлать колдуну лошадь. Ту самую, что он украл вчера. И ехать вперед, к нему, так, чтоб видел и он, и вся следующая за ним орда — вот он, пленный враг, униженный, сломленный, своей рукой правит лошадь к ожидающему его рабству. И когда хан оседлал своего коня, золотого, самого красивого во всей орде, похожего на изящную статуэтку, и двинулся вперед, а за ним живой волной, с запозданием, покатилась бесчисленная конница, невольник и его стража вскоре нагнали его. Пристроились возле. Рагна выглядел раздавленным, несчастным и жалким, на Шахри, точно как во сне, старался не смотреть, прятал лицо за волосами. И ничего не говорил. Сначала и Шахрияр ехал молча. Только взгляд его все время приковывался к пленнику, отрываясь от горизонта. Наконец, потребовал от коня принять в сторону, подъехал близко. — Как твои раны? — спросил, участливо даже. Но невольник и не повернулся на него, как будто не услышал. Шахрияр лишь успел заметить, как кратко поджались его губы. — Болят? — настаивая, вопрошал хан, чуть обгоняя сантрийца, чтобы заглянуть в лицо, увидеть болезненно красные глаза. Тот отвечал коротко и бесцветно — «да». Шахри этим не удовлетворился, хотел знать, не собирается ли пленник упасть с лошади. Потом — что сильней болит, грудь или бедро. Пленник отвечал так неохотно, так односложно, что Шахри, тоже нехотя, отступился. Мысли же его отступаться не хотели, упорно крутились вокруг колдуна. К вечеру Шахри уже нервничал, перебирал повод в руках, ерзал в седле, бестолку пытался зацепиться взглядом за что-нибудь в окружающем их пейзаже, а думами своими — за какие-нибудь насущные дела. Но попытки разболтать колдуна не удавались. Разговора, как за тем ужином, больше не складывалось. Это продолжалось и на другой день. И на третий. Шахрияр буквально выходил из себя, только теперь от раздражения собственным назойливым вниманием колдуну, которое решительно не находило ответа. Один раз, разозлившись на то, что Рагна снова проигнорировал какой-то его вопрос, Шахри снял висящий на поясе кнут, крутанул его и достал концом задницы едущего чуть впереди пленника. Несильно, скорей предостерегающе. Кнут щелкнул, лошадь под Рагной от испуга в мгновение ока присела на задних и скакнула вперед. Мага мотнуло в седле, но он справился, и оборотясь одарил подъехавшего хана таким взглядом, что тот чуть не забыл вопрос. Все ж потребовал ответа. И снова получил его — сухой, скупой и заставляющий теряться, что же сказать дальше. К вечеру третьего дня Шахри, полностью измотанный нетерпеливой требовательностью своей натуры, которая алчно желала внимания какой-то добычи, решил потратить вечерние часы с удовольствием. Тем более, стоянка случилась у озера Зәңгәр күз (Голубой глаз), большого и чистого водоема в нескольких днях пути от столицы. Решив искупаться, Шахрияр отошел от шатров подальше и нашел заход в воду. Разоблачившись и завязав волосы в высокий хвост, вошел в холодное еще озеро, ежась от пробирающего тело озноба, и скрылся за камышами, отплывя от берега. Наслаждаясь омовением в свободной воде, Шахрияр и не заметил, сколько прошло времени, прежде чем он услышал шелест чужих шагов. Замерев, он стал присматриваться к берегу, и вскоре увидел там… Рагну. Изумлению хана не было предела. Невидимый для пленника, он наблюдал из-за прибрежных зарослей, как тот с оглядкой подходит к воде, трогает ее и начинает раздеваться. Изумление сменилось любопытством. Шахрияр тихо, без единого всплеска, подплыл ближе, следя, как загораются в сумерках белые плечи, когда с них спадает халат, как затем невольник наклоняется, чтобы спустить штаны, возится с повязками. Хан дождался, пока он обнажится полностью и сделает шаг в воду. Потом так же тихо, точно змея, выплыл из-за камыша и вырос перед ним из воды по пояс. — Рагна, — голосом, ласкающим и обещающим муки одновременно, воскликнул Шахрияр. И продолжил, придавливая подпрыгивающий от радостной встречи тон: — Снова сбегаешь? Разве я не говорил тебе, что сделаю за это? Черные раскосые ханские глаза щурились, как у кошки: ну что, поймал я тебя опять? — Иди ко мне, — предупреждая побег, позвал Шахрияр, скользя взглядом по белеющему в угасающем свете телу. И для верности еще сделал подзывающий жест рукой. Ханского взгляда трудно было не ощущать — он из других выделялся, чувствовался иначе, как два острия, две стрелы, нацеленные — опять, — слева. Рагна не поднимал глаз. Старался не видеть ничего, кроме лошадиной шеи и гривы, повода в своих слабых, перебинтованных пальцах и короткого отрезка дороги впереди. Так и ехали в звенящей, утренней тишине, пока солнце не поднялось, пока Шахри к нему вдруг не приблизился, не пристал. Знать хотел, болят ли раны, стремился заглянуть в лицо и это у него получилось — на короткий миг колдун вскинул ресницы, открыл ему воспаленные, измученные слезами глаза и спрятал их снова. — Да, — отозвался вынужденно, глухо. И слово это тоже заболело — сама необходимость отвечать драла ему горло, каждый следующий вопрос — душу. Хан словно издевался! «Словно», потому что в тоне его не было видимой издёвки — не усмехались ни губы его, ни голос, ни глаза. Но он спрашивал дальше, подробно, упрямо. А Рагна не смел, боялся молчать ему прямо в лицо — потому отвечал так тихо и коротко, как умел, что нет, с коня он не упадет — как-то слишком часто в последнее время с ним это случалось, а сейчас, право, ему вовсе и не было аж настолько дурно, — что он не знает, что болит сильней, хоть сильней всего болело, пожалуй, поруганное достоинство. И сердце. Сердце сжималось всякий раз, как Шахри с ним равнялся — всё стискивалось, всё стремилось отпрянуть, отвернуться, спрятаться от ненужного, странного этого внимания, которым хан всё одаривал и одаривал его один день, другой. Чтобы на третий, ехавшего впереди, сделавшего вид, что просто не расслышал вопроса, одарить вдруг ударом кнута. Рагна не заметил, когда Шахри успел его выхватить, развернуть, замахнуться. Только ахнул от неожиданности, шумно втянул воздух, дёрнулся сам, и лошадь под ним дёрнулась. Сделал то, чего так старательно избегал всю дорогу — оглянулся. Орду увидел, косые усмешки своих сторожей. И хана, его красивое лицо, лишённое всякого удовольствия, даже злого. «Чего ещё вы желаете от меня? Чего хотите?!» — спрашивали глаза колдуна, в равной степени измученные, обиженные и настороженные — не последует ли, мол, сейчас и второй удар, не придумали ли вы для меня вдруг ещё чего-нибудь? Удар не последовал. А Шахри убрал хлыст. Повторил свой пустопорожний вопрос, и Рагна на него столь же бессодержательно ответил. После того наконец замолчали. Оставленная кончиком кнута, пусть и сквозь одежду, полоса ощущалась, пекла, хоть и совсем недолго. Вечерами колдун не покидал шатра — езда утомляла его, конечно, но ещё сильней утомляли взгляды, это позорное место — у всех перед носом, у хана под рукой — на расстоянии взмаха кнутом. Не сходящая с век краснота выдавала, за каким занятием коротает Рагна то короткое время, когда никто не видит его. Третьего дня стоянка оказалась непривычной, другой — всё потому что у озера. Тогда — впервые за эти жуткие три дня, — колдун ощутил, что ему вдруг чего-то, кроме прекращения этой затянувшейся пытки, кроме смерти своей, хочется. Искупаться. Ему вдруг страшно захотелось искупаться. Или утопиться. Но сперва всё-таки искупаться, зайти в воду, её, воду эту, хотя бы вблизи увидеть. Ускользнуть от охраны своей и сейчас оказалось несложно — опустив голову пониже, Рагна прошмыгнул в сумерках мимо юрт, туда, дальше, где густые заросли камышей обещали надёжно его спрятать. Он мог бы, конечно, просить проводить его — так и сказать, что желает вымыться, и вряд ли стража бы отказала, вот только… Он бы того не вынес. Чтобы видели, снова, его тело, все синяки, клеймо, оковы и след от хлыста поперек зада впридачу — колдуну казалось, он там всё-таки остался. Потому, оглядываясь настороженно, проверяя, не увязался ли кто за ним, нет ли уже в воде кого-нибудь, Рагна шёл вдоль берега, выбирая, где бы сойти. Присел было, тронул воду ладонью — была прохладной, но он решил, что с радостью это стерпит, принялся раздеваться. Сбросил халат, следом — штаны и обувь, снял повязку с плеча, осторожно сложил сверху, чтоб не запачкать. С той, что была на бедре, помедлил. Мочить её не стоило — это точно, но и то, что под ней, не хотелось видеть. Развязал и всё-таки глянул. Скривился. Возвёл на секунду глаза к серо-синему небу, сделал вдох и, посрывав поспешно повязки с пальцев, шагнул к воде. Действительно, что ли, с головой окунуться и?.. От звука своего имени, от этого особого произношения колдун едва не подпрыгнул, дёрнулся, отшатнулся. Хан возник перед ним — из-под воды, не иначе. Стоял там, перед камышами, обнажённый, черноглазый, коварный… Демон. Как давно? Как?.. Рагна, растерянный, замер. «Сбегаю? Голым?» — спрашивали его округлившиеся глаза, но язык не решался. — Н-нет, — отозвался он сдавленно. Качнул головой. Хотел было отступить, ни за что не позволить Шахри сократить расстояние между ними, поскорей прикрыться, одеться, убраться прочь — то был страх, отвратительный, животный, близкий к панике, — но хан велел иное. К себе звал, словами и жестом, в тёмную воду, в пучину, точно бес, точно русалка. Рагна, содрогнувшись, помедлив — зайти будет холодно, но и стоять так — не жарко, — оглядевшись ещё раз по сторонам — никого, — всё-таки подчинился. Вошел в озеро даже слегка быстрей, чем хотелось бы — плечи тут же взяло мелкой дрожью, он невольно их обхватил, — приблизился. Остановился в паре шагов. — Не думаете же вы, что я собирался сбежать раздетым? — голос отчётливо дрогнул. От холода или от опаски, что именно так Шахри и подумал, что спросит сейчас, с той же ядовитой лаской, где чёртовы сторожа. — Мне захотелось вымыться, — прошелестел колдун. — Без чужих взглядов. Нельзя? Он не смотрел прямо — ни мгновения не смотрел, то ли чёрных очей боясь, то ли острой улыбки, то ли того стесняясь, что оба — раздеты, то ли понимая прекрасно, что нет, нельзя. И боялся, заметно было, боялся жутко. И уже замёрз — весь выше пояса мурашками покрылся. Хан глядел, склонив голову к плечу, как пленник, подчиняясь его приказу, заходит в воду. Стоял недвижимо, весь в робко поблескивающих каплях, застывших на его красивом, ладно скроенном молодом теле. Шахри был строен, кости его были тонки и длинны, как у джалмарских собак и коней, но как и у них, под кожей с бронзовым отливом проступали крепкие сухие мышцы. Он и не заметил, когда начал улыбаться. Колдун отрицал очевидное. — Где же твоя охрана? — иронически задал Шахрияр вопрос, не требующий ответа. Сантриец выглядел испуганным. Его вздрагивающий голос и плечи, то ли зябко, то ли стыдливо обхваченные руками, необъяснимым образом будоражили Шахри. Словно он, как хищник, чуял страх по запаху жертвы, по звуку ее заполошного пульса, и как хищник приходил от него в возбуждение. Или то возбуждение все же было связано с прорывающимся нетерпением? Что-то в Шахри жаждало, требовало подтверждения обладания Рагной. Ему всего было мало — заковывать его в золотые кандалы, бросать на колени, вынуждать, клеймить, — и малейшие попытки сопротивления его лишь раззадоривали, провоцировали будто. Так и теперь, как он увидел колдуна в одиночестве, услышал его слова — дерзость, прикрытая бытовой нуждой, — так навострился, напружинился весь, готовый сжимать стальные когти, которыми пленника держал. — Нельзя, — Шахрияр, не прекращая улыбаться, плавно лег на воду боком, точно на кушетку. Она охотно обняла и подхватила его легкокостное тело, и он поплыл, сначала вроде бы в сторону, а затем загибая по дуге, забирая колдуну за спину. Плыл он, не помогая себе руками, заложив их вдоль тела и даже цепляя друг за друга за спиной, изгибаясь, как ладья, скользя по спокойной воде на неожиданной скорости. Приближался, подбираясь со спины — вот-вот и за задницу укусит, как в страшилках для детей про большую рыбу. Вместо этого — вынырнул совсем рядом, нахлынул на лопатки. Рука его, сопровождаемая водой, плеснула холодом Рагну по животу и груди и прихватила его за горло над ошейником, почти не сжимаясь. — Но под моим взглядом можешь помыться, — совсем близко к уху колдуна промурлыкал Шахри, ловя дрожь в теле колдуна, наслаждаясь ею. — Плавать умеешь? И толкнул колдуна вперед своим напором, шагая следом, раз, другой, третий, пока не спихнул с резко обрывающегося дна на глубину, где и выпустил наконец из рук. Снова лег на воду, в своей манере отплыл от близкого дна и завис в воде вертикально, лениво перебирая руками и ногами. Вода смывала тепло прикосновения чужого тела и хотелось даже прижаться обратно, согреть озябшую кожу — свою, чужую? — но Шахрияр только наблюдал, покамест сдерживая себя. Однако исходящая от него опасность не унималась, молодой хан хотел играть, и чтобы игрушка его вела себя покорно — в меру дергалась, но вырваться не могла. Для этого он даже был готов простить Рагне очередной побег от стражи, только бы получить удовольствие от собственной власти, снова захватившей пленника там, где он и не ожидал. В воду загнало его быстрей всякого приказа желание снизу до пояса прикрыться, сделать так, чтобы Шахрияр видел в сходящихся над озером сумерках не больше, чем сам показывал — живот только, грудь, ключицы и руки. Рагну прятали ещё, точно девицу, по бокам и сзади длинные волосы — косу он расплёл по пути, наспех прочесал их пальцами. Теперь — замер, пальцами впился в собственные предплечья. Ну что хан сделает ему здесь? Разве ж утопит? Колдуну подумалось, отстранённо и горько, что как раз это он Шахри легко бы позволил, не сопротивлялся бы, схвати тот его вдруг за затылок, утащи на глубину, и там… Внутри всё похолодело. Рагна опустил глаза. Всё прозвучало — и вопрос, где стража, и ответ, что самому нельзя. Колдун возразить собирался было, что теперь-то он здесь не один, так что, выходит, уже можно, но не успел — отвлекло его движение в сторону, и со странной какой-то обреченностью, с колотящимся сердцем он продолжил стоять, позволяя хану обогнуть его, оказаться сзади. Что сделает? Толкнет в спину? Возьмёт за волосы? За затылок? Просто станет там, зная, что так будет страшнее? Шахри сделал иное — прижался. Обхватил спереди — Рагна только руки успел расплести, взмахнуть ими беспомощно, — мокро и холодно, за шею. И пришёл, щекоча дыханием ухо, к тому же выводу — раз он здесь, раз он смотрит, то и пускай. Колдун ощутил, что дрожит — от окатившего грудь снаружи и изнутри холода, от непонимания, от близости этой внезапной и неуместной, от соприкосновения нагих тех, от жеста… Что, духи, он значил?! — Ч-что вы… — вырвалось растерянное. Хан вдруг подтолкнул его вперёд — раз, другой, третий, и тогда только выпустил, отстранился, когда дно вдруг ушло из-под ног. Рагна плавать умел, раньше любил даже, но сейчас всё равно испугался, кое-как удержал себя на воде и отплыл поспешно на расстояние двум-трём шагам по земле равное. Шахри хотелось видеть, видеть от себя обязательно спереди. «Что вы творите?» — шипели ошарашенные, напуганные глаза. А колдун молчал, свыкаясь с прохладой, понять пытаясь, не щиплет ли вода в какой-нибудь из его ран. Затем вдруг, вспомнив видно, зачем пришёл сюда, вдохнул носом и на миг ушел под воду с головой, вынырнул тут же, обеими ладонями стирая капли с лица, проводя ими по волосам, проверяя, не спутаются ли намертво. Гребень — вот что. Ему не помешал бы после какой-нибудь гребень… — Пыль, — заявил он, не в силах больше выносить этого общества, этого взгляда в натянутой тишине, решив видно, что лучше ему заговорить, пока хан этого первым не сделал, пока не оказался снова так близко. — Вся пыль с дороги у меня в волосах. Нужно смыть. Хотя… Вода несколько привела его в чувства. Захотелось даже ещё раз с головой окунуться — тогда вынырнуть, когда запечет в легких, надеясь, что это несколько прояснит мысли. Жить, может, захочется. Или снова бежать. Рагна фыркнул только, и вырвалось само: — Всегда в вашей власти просто велеть отрезать мне косу. Сказав, снова чуть отвернулся. Видно было — обижен. И ожидает, что обидят ещё. Глядя, как Рагна сперва испуганно барахтается, как глаза его выражают опять море недоумения, Шахри испытал прилив удовлетворенности. «Да, я просто сделаю с тобой, что захочу,» — игриво говорило выражение его лица явно перепуганному сантрийцу, отплывшему немного подальше. И, должно быть, ничуть не успокаивало. Колдун снова промолчал — ну, почти, — на его выходку, чем молодого хана только подзадорил. Но потом, нырнув и вынырнув, и, может быть, что-то на этот счет почуяв, все же прокомментировал нейтрально — вот, дескать, умываюсь, как и говорил. И потом неожиданно добавил с обидой — и косу можете отрезать… Шахрияр хмыкнул, вроде бы соглашаясь с тем, что может, конечно, но сказал другое: — Нет. Мне нравится твоя коса. Колдун имел глупость чуть отвернуться, и Шахрияр тут же воспользовался моментом, приближаясь, как кошка, когда на нее не смотрят. Подплыл в своей манере, быстро, благо и расстояние их разделяло небольшое. Обхватил Рагну за талию руками под водой и придавил своим весом, притапливая, лишь на миг, но с головой. Просто чтобы побарахтался еще. Выпустил, уворачиваясь от вздернувшихся рук, отступая перед следующей столь же бессмысленной, но не безобидной атакой. — Я могу просто покрыть тебя, — убедившись, что невольник отфыркался после погружения, молвил Шахрияр с хищной улыбкой, и добавил через паузу, слишком длинную, позволяющую внутри себя подумать вовсе не о том: — Под платок пыль почти не попадает. Это все выходило у него как-то невольно, вся эта двусмысленность, которой Рагна, быть может, пока за страхом и не замечал, но оно было — брошенные фразы, избыточное внимание, нагие тела. Шахрияр намеренно не замечал никаких границ, испытывал свою власть на пленнике, с ним практически не считаясь. Он хотел заставить его говорить, реагировать, снова оживить, больно уж притихла его добыча, стала невеселой. Иного же влечения к невольнику он пока еще не замечал. — Злишься на меня? — с интересом спросил хан, забирая снова вокруг колдуна. — Боишься меня? Правильно боишься. А злишься напрасно. Холодная озерная вода ласкала его тело, поддерживала, несла. Шахрияр без видимого напряжения нарезал вокруг пленника круги, поднимая голову и плечи из воды мышцами спины и пресса. Он уверенно чувствовал себя в воде, не боялся ее. И плавание ничуть не отвлекало его от Рагны. — Как видно, я был недостаточно суров, чтобы ты носа не высовывал из-под стражи, — размеренно вещал Шахрияр, контролируя дыхание — вдох помогал ему удерживаться на плаву. — Так что ты злишься? Не рассчитывал же ты, что я прощу тебе побег? Хан заявил, что коса ему нравится — отрезать не велит. Рагна на то только поджал губы. Нравится, мол, вам? Что за глупость. Что за странное замечание. Что за… Не сумел до конца сочинить своего предположения, в голове мелькнула не мысль — лишь её предчувствие, и вдруг руки чужие обхватили его за пояс, потянули вниз, под воду, да с такой силой, что окунулся он с головой — вода успела резнуть незакрытые вовремя глаза, руки безвольно взметнулись, опустились тут же, в панике стремясь отыскать чужие, отцепить от себя — ах, не он ли желал сейчас утонуть? — но этого не понадобилось — хан выпустил его так же быстро, как и схватил. Отстранился, поспешно, Рагна тоже, отфыркиваясь нервно, протирая глаза, пальцы задерживая на узкой переносице. «Какого беса?!» — хотелось крикнуть. И колдун крикнул бы, если б в тот миг под водой вдруг не понял, какого. Хорошо знакома была ему эта хватка — две руки поперек живота, хорошо знаком был и жест — с головой под воду, и тут же — назад, назад, пока он, отплевавшись, не зачерпнул воды рукой, не плеснул в лицо, не потребовал немедленно от него отцепиться, не пригрозил… Что бабке расскажет. Знал он такие забавы, отлично знал — забыл просто. Теперь вот — вспомнил. Убирал прилипшие к лицу тонкие пряди и с горечью некоторой, со сладковатым каким-то отвращением — только к кому? — понимал, что дурь юношеская, похоже, одинакова всюду — выход ищет себе похожий, будь ты… Да вот хоть бы и хан. Шахри играл с ним — вот, что делал. А ведь когда-то Рагна считал, что и сам в игре этой ой как хорош. Отвлекло сказанное. Вынудило смешаться. Усомниться в услышанном слове. Но тут же — «платок». Ах, платок… Ну да, да. Колдун замер на месте опять. Стал бы вертеться, силясь не пускать за спину — только себе бы голову закружил. Злился он? Теперь, когда понял, жутко. А боялся? Боялся тоже. Понимал, что правильно. Там, у столба, Шахри показал ему, на что способен, а то, что он творил сейчас, здесь… Властью своей наслаждался, не ограничивающейся в его случае ни берегом озера, ни отсутствием лишних глаз. Забаву хан выбрал себе мальчишескую, власть же — была вполне себе настоящей, осязаемой, безграничной. И не было никого, у кого можно было бы попросить защиты, имени даже не было, которым можно бы было, требуя прекращения, припугнуть. Только один оставался известный ему, пусть и нелюбимый способ — позволить игре быть, поддержать её, хотя бы словесно, отобрать себе часть контроля, пусть бы и крохотную часть. — Почему на бедре? — перебил вдруг Рагна, проигнорировав начисто все заданные вопросы, подловив миг, когда Шахри очутится спереди. И приблизился сам, обрывая ему круг. — Вы говорили тогда, я запомнил. Действительно поэтому? Думали о моём генерале, пока я умолял вас? Или о магах, о которых я вам рассказывал? Думали вы о них, нет? Или, может… О своих лошадях? Движение навстречу хана заинтриговало. Несколько мгновений он с улыбкой просто рассматривал приблизившегося Рагну, остановившись, и гадал, что стало причиной этой внезапной перемены в нем, неожиданной бойкости, с которой он стал спрашивать о причине выбора места. И догадки-то его были верны — ведь думал, думал и о сантрийских магах, и о генерале, и о лошадях даже. Мысли эти просто смешались в нем, и он силился вспомнить теперь, что такого думал в момент, когда пленник умолял его. «Да как ты посмел сбежать»? Проучу тебя так, что на всю жизнь запомнишь — вот, что он думал, вот, чем руководствовался. Моли, не моли, раз и навсегда в голову вобью. — Думал, на лбу некрасиво, — с легкой издёвкой ответил Шахрияр, сознаваясь сразу, что сама идея пришла ему в голову не без помощи сантрийца. — Хотя на лбу заметней, больше бы ты далеко не убежал. Но будет плохо заживать. На мясе лучше. Про генерала не сказал. Хотя помнил, что в гневе выкрикнул. И замечал в этом некую совершенно особенную жестокость — жажду вторгнуться не только в тело, но в самые мысли. И там завладеть всем, вытолкнуть… конкурентов? За думы Рагны, конечно… Шахри снова увильнул от этой детали своего стремления пометить невольника, не стал вдаваться в подробности, отчего возникли у него такие идеи, что заставило его сказать такое — простое желание ранить побольнее или нечто иное, более глубокое, только просыпающееся. Он сам знал, что ревнив до одури, что ему для того и не нужно никаких серьезных чувств, но почему желание обладать так быстро перешло все границы, Шахрияр не думал. Отмахивался. Точнее, буйный поток его мыслей, разбушевавшийся вместе со съедающим его эмоциональным возбуждением, лихо уносил и вопрос, и догадку. Хан сделал в воде несколько плавных движений и приблизился к пленнику очень тесно, так, что увидел каждую стрелку слипшихся мокрых ресниц. Подцепил за золотой ошейник, надавливая костяшками пальцев выше ключиц и натягивая слегка на себя. — Ты так и не ответил мне, за что клеймят магов в Сантре, — произнес Шахри и вторую руку положил невольнику на плечо, снова слегка притапливая, вынуждая активней работать ногами, чтобы удерживаться на плаву. — Нравится тебе молчать со мной, Рагна? Взгляд его, озорной и наглый, скользил по лицу пленника, ловил малейшую реакцию. То, что сантриец заговорил, хану понравилось, и Шахрияр хотел подцепить его еще, поэтому снова потянул Рагну за ошейник. — Ничего, я научу тебя отвечать мне всегда… И слушаться, — промурлыкал хан с игривой улыбкой, снова нажимая ему на плечо, даже приподнимая себя из воды за чужой счет. Шахри получилось остановить, сбить с толку на короткое мгновение, но в следующее он уже улыбался, объяснял, что, выбирая место, думал практически — о том, чтобы зажило, о том, чтобы было красиво. «Красиво, значит», — мысленно покивал Рагна. — «Вот как». Хану, выходит, нравится его коса и его лицо, раз не захотел портить. О чём это говорило? Будь ситуация другой, будь перед ним кто постарше или сам он — помоложе, колдун ответил бы сразу, и мига бы не задумывался, но Шахри… Во всех двусмысленных жестах его и фразах вроде и было что-то, а вроде… И не было. Рагна впервые в жизни, должно быть, не мог разобрать, будучи так близко, что человеком — мужчиной, нет, ладно, юношей, — движет. Если хана и влекло, то как-то странно, по-мальчишечьи, по-кошачьи, точно сам он не знал, чего хочет, а раз не знал — значит и не хотел. Подцепил его под ошейник, на себя дёрнул, согнутые пальцы вдавил в шею. Рагна позволил, губы стиснув. Оказались бы носом к носу, если б Шахри сам его не удержал, не толкнул вдруг. Не прочь — вниз. Колдун окунулся по шею. Значит, хан хорошо помнил их разговор — все вопросы, оставшиеся без ответа носил в голове, не забывал. Интересно. С чего бы? — А вам… — начал было Рагна, но договорить не успел. Не успел и захлопнуть рот — с головой окунули снова. Вынырнув, закашлялся шумно, одной рукой невольно сам к ошейнику, к горлу, другой — отмахивался не глядя, расплескивая воду, от чужих рук. А как отыскал дыхание, отплевался — обернулся резко. Глаза полыхнули, раздраженные. Оказался вдруг ближе некуда, сам ухватил хана за оба запястья, обвил холодными, костлявыми пальцами. — Довольно! — прошипел. И не столько встряхнул, сколько ещё на себя дёрнул, крепче впился. По лицу капли стекали, взгляд горящий удержать силился чужой взгляд. — Обученные маги приносят беду, — фыркнул, мокрую прядь с лица согнать пытаясь без рук. — Клеймят затем, чтобы люди видели. И гнали отовсюду. Понятно? Кисть чужую — одну, — пришлось выпустить, отереть ладонью себе лицо, стряхнуть капли с ресниц, убрать со лба прилипшие волосы. За другую Рагна Шахри, привлекая внимание, дёрнул. — А вам? Вам нравится говорить со мной? Почему? Вы говорили… — колдун слово вспомнить пытался. Оглянулся по сторонам, словно хотел найти его в озере, но вокруг только камыши, кувшинки вдалеке, к середине ближе, закрывшиеся уже на ночь. — Говорили, я вам — добыча. Что, для разговоров? И чтобы было красиво? И чтобы… Вот так вот? Изображая как это — «вот так вот», Рагна встряхнул чужим запястьем и выпустил-отшвырнул его прочь. Пленник ушел под воду, не успев договорить. Вынырнул, кашляя, отмахиваясь от рук и плеская водой. Шахри, уворачиваясь, снова отпрянул, но Рагна сам приблизился к нему, видно, чуя — этим дело не кончится, — крепко схватил за запястья. Хан замер, глядя в обозленные глаза. Но его блестящие черные очи, веселое выражение лица говорили «мне вовсе не довольно». Однако, Рагна оказал ему сопротивление. Шахрияр словно ждал этого. Его внутренний огонь взвился, как от порыва ветра. Он всё терялся разобрать, что же такого хочет сделать с сантрийцем, как его еще согнуть, но натура его хищно буйствовала, требовала пленника еще больше принизить, загнать на его место, где нет возможности хану не ответить или ответить грубо, возражать, сопротивляться. Потому лишь, что не знал, куда приложить силы, и заслушался посыпавшимися из Рагны вопросами, на которые, вообще-то, довольно было бы и просто кивать, Шахри рук не вырывал. Прислушивался к ощущению цепкой хватки на запястьях. Но уж когда отбросили, Шахрияр выжидать больше не стал — тут же накинулся, ухватил локтем за шею, не давая отдернуться. Рассмеялся коротко, довольный поимкой, и под водой цапнул колдуна пальцами за подреберье. — Да, Рагна, и вот так, и как мне только вздумается, — азартно произнес хан, прижимая невольника к себе и щипая за бок, игнорируя сопротивление. — Ты раб. Вся ценность твоей жизни в том, чтобы доставлять мне радость. Скажу — будешь говорить со мной. Скажу молчать — молчать будешь. Захочу — подле себя оставлю, в шелка одену, будешь глаз радовать. Захочу — будешь остаток жизни миски после собак мыть. Понял? Шахрияр усмехнулся снова, распуская свой удушающий захват, и отплывая в сторону. — Ты иноземец, поэтому мне интересно поговорить с тобой, — снисходительно пояснил Шахрияр, скользя по глади озера на боку, играя с водой и демонстрируя, как ловко, без опаски крутится на поверхности. — Но я люблю, когда со мною говорят полюбезней. Он снова двигался по кругу, волнообразно, то приближаясь к Рагне, то оставляя ему чуть больше места, дразнил и запугивал своим непредсказуемым буйством, выливающимся в… то, что пленник даже назвать никак не смог. Это было форменное издевательство, жестокая игра в неравную борьбу, как у играющей с мышью кошки. Разумеется, нравилась она только кошке, добыче же ее приходилось несладко. Так что Шахри не смущали, не оскорбляли и уж конечно не останавливали возмущения сантрийца. — Почему такие маги приносят беду, Рагна? Дело не в том, что они научились? — как ни в чем ни бывало, вернулся Шахри к своему вопросу. Убирая на время когти, давая отдышаться. К тому же, он в самом деле не мог взять в толк, чем обученный маг отличался от шамана настолько, что это требовало бы клеймить его так, чтобы всем было видно. — Какие такие беды они приносят? Рагна понимал, с ханом нельзя так — хватать за руки, за руки же трясти, понимал — будь здесь охрана — его бы, не дожидаясь даже от Шахри отмашки, выволокли из этого озера и на берегу возвратили бы цвет каждому из его синяков. Рагна всё понимал, но охраны здесь не было, а Шахри вот, на беду его, был, и сам вёл себя так, как, должно быть, при страже не стал бы — отослал бы сперва. Сам отослал бы свою стражу, поступи пленник как надо и приди сюда с нею! Понимание это вынудило колдуна окончательно растеряться, чем хан, разумеется, сию же минуту воспользовался — ухватил за шею, но не хищно, не пальцами, а по-юношески, принялся щипать за бока, выговаривать — что захочу, мол, то и станешь для меня делать, то и я стану делать с тобой. Рагна брыкался, да не сильно, силясь больше перетерпеть этот порыв, перенести все унизительные щипки, в том словесные, стиснув зубы, выпустив сквозь них лишь короткий болезненный стон, два, три. Шахрияр вроде бы, как любой захватчик, любой победитель, любой господин, силился лишний раз указать ему, где его, проигравшего, место, вот только… Из того, что он говорил сейчас, из того, как прижимал его к себе, а не от себя отталкивал, получалось, что место пленённого колдуна к хану как-то совсем подозрительно близко. «Наряжу в шелка», «радовать глаз», «доставлять радость мне». Рагна, пусть от бессилия уже пытался, никак понять не мог, отчего вдруг Шахри ищет в нём для себя удовольствия… И, что хуже всего, находит. Всю орду, всех людей своих имея под рукой, развлекаться желает, его гоняя, ему три дня пути не давал покоя — приставал с разговорами и смотрел, смотрел на него всю дорогу, с капризностью принца и бескомпромиссным мальчишеским упрямством его хотел. Хватка разжалась. Колдун отстранился, морщась, хоть понимал — ему это просто позволили, ненадолго. Хан вновь забирал вокруг, то отдаляясь, то приближаясь — выдумывал следующий какой-нибудь номер. Возмущаться, кричать — догадывался Рагна, — раз не помогло, то и не поможет, подстегнёт только дурное это, странное настроение. Убираться отсюда? Поймают. Что тогда? Разве только выдумать что-нибудь первым… — Дело как раз в том, что они научились, — отозвался колдун, а взгляд его утёк в сторону, вдаль по озёрной глади, к россыпи водных лилий. — Родились без дара. Судьба создала их такими. А они пошли против её замысла, взяли то, что для них никогда не предназначалось. Судьба злится на них за это. Наказывает. По-всякому. Смерти, болезни, войны, всяческие несчастья. Те, кто рядом, страдают тоже. Появится такой в деревне — деревня сгорит. Появится в городе — чума. Кто захочет такого мага подле себя? Рагна нарочно говорил длинно, тянул время. А когда показалось — вот-вот оно кончится, хан нагрянет на него снова, кивнул вдруг на кувшинки: — Близко моей деревни, в горах, было озеро. Там такие же росли. Будь он всё ещё там, в деревне своей, будь перед ним любой юноша или мужчина, местный или проезжий, сказал бы «Принеси мне». Или «Спорим, не сможешь?». Но у этого озера свою стоянку раскинула джалмарская орда, перед ним был хан, и потому фокус требовалось слегка подправить. — Не примите этого за побег, хочу сплавать сорвать одну. Рагна оправил волосы, чтоб не мешались, и кивнул: — Догоняйте. Пока Рагна гадал, с чем связано желание хана держать его подле себя, Шахри вопросом этим не задавался вовсе. По его мнению, вполне ожидаемо было желание повесить трофейный клинок на видную стену. Чтобы напоминал о той победе, радовал своим видом. Тем более, что клинок этот был довольно тонкой работы — хан мог оценить это объективно, как ему казалось. Даже истрепанный и замученный дорогой пленник был весьма красив непривычной, нездешней красотой. Было в его лице и стройном складе что-то такое, что притягивало взгляд Шахрияра, заставляло его рассматривать невольника. Хан в том не замечал ничего… такого. Как и в своем навязчивом интересе. Сантриец был новой игрушкой. Привезенной издалека, любопытной и заманчивой. И с ней можно было делать все, что вздумается. Рагна чужак, иноверец, а значит, его не защищают никакие законы. Положения бесправней, чем его — взятого на войне раба-иноземца — было трудно представить. Конечно, у Шахри и прежде были рабы, просто не было таких — симпатичных магов из другой страны. И этого было довольно, чтобы испытывать жгучее желание как следует наиграться. Вот только Шахри не знал, как его побыстрей удовлетворить. Рагна рассказывал про магов, и он слушал, не трогая его. Почти не замечая, он делал это снова и снова — давил в ответ на сопротивление и награждал ослаблением натиска за покорность. Точно так, как с собаками или лошадьми, лишь методы воздействия немного отличались. И то — ошейник на Рагне тоже был, как и клеймо. Ответ хана до конца не устроил — хоть он и был, казалось, подробным, но на вопрос, которым задавался Шахри, не отвечал. Почему же шаманов не преследовали несчастья? Ведь их всех научили, но, выходит, они не пошли против своей судьбы? Но переспросить Шахрияр не успел, невольник вдруг перевел его внимание на цветы. Хан обернулся на них, прикидывая расстояние. И пустился за поплывшим сантрийцем следом, в своей манере, заложив руки за спину. Плавать так в спокойной воде он мог очень быстро, поэтому вскоре обошел Рагну — а его «догоняйте» он, само собой, принял за мелкий вызов, — и подплыл к кувшинкам первый. Они белели в сгустившихся сумерках, прямо как плечи сантрийца. Шахри заглянул в желтую серединку одной, оценивая ее состояние, и решительно ухватил ее за стебель. Грубо выкрутив его, оторвал цветок, поднес его к лицу ближе, разглядывая. Затем обернулся на подплывающего Рагну. — Держи, — протянул ему добычу Шахрияр. И, дав рассмотреть ее, спросил: — Такие же, как дома? На глубине вода оказалась холоднее, и Шахри, всмотревшись через темноту, заметил, что у пленника дрожат губы. Хан взглянул за его плечо, туда, где ими был оставлен берег, и увидел лишь сгустившуюся ночь. Тьму и тишь, разрываемую тихим плеском воды и близким ржанием коней. — Пора на берег, — произнес Шахрияр, чуть щуря черные очи в указанную сторону. — Плыви вперед. Обогнать себя Рагна дал хану с удовольствием — то порадовало, что Шахри понял брошенное ему «догоняйте» как «давайте наперегонки», а не как «поймайте меня», вот и не ловил — пронёсся мимо, чтоб достичь лилий первым. Колдун и не пытался за ним поспеть. Вода здесь, к середине ближе, была прохладнее, и он чувствовал с каждым движением, что замерзает. Не хватало лишь судороги для полного счастья. Что тогда? Хан, должно быть, не без наслаждения дотащит его до берега. Рагна фыркнул под нос, а когда приблизился наконец — увидел, что кувшинку Шахри уже сорвал, убеждался теперь, разглядывая, что достаточно хороша, а после сунул ему. Колдун на мгновение даже опешил. Нет, он действительно хотел цветок, будь здесь сам — тоже за ним поплыл бы, но теперь — помедлил прежде, чем протянуть руку, чуть подергивающимися от холода пальцами взяться за стебель. Хану, кажется, было абсолютно без разницы, во что играть. Игре, выходит, не обязательно быть жестокой? — Да, точно такие же, — отозвался Рагна. Не солгал. И почти улыбнулся. Цветок завянет до утра — что уж там до утра — он завянет ещё ночью, — но колдун всё равно собирался забрать его в свой шатёр. Оглянулся, следя направление чужого взгляда — берега было, считай, не видно, лагерь чуть в стороне представлялся россыпью огоньков. Хан решил, что время им возвращаться, пропустил вперёд. Рагна охотно повиновался — плыл осторожно, держа кувшинку повыше воды, всё надеялся, что сам её не попортит, и что Шахри остановит её хрупкость перед тем, чтоб наскочить на него сзади. Выбравшись на берег — на воздухе сделалось ещё холоднее, — Рагна отложил лилию на раскинутые поверх его одежды повязки, принялся выжимать воду из волос, пропустил пару раз сквозь них пальцы — те запутались. Хотелось скорее одеться и в шатёр, к очагу. Оглянулся: — У вас не найдётся гребня? Должен был найтись — Шахри сам носил длинные волосы, заплетал алые ленты в косы. Знал, насколько хорош? Конечно же знал. Такие всегда знают. Глянув в некоторой растерянности на одежду у своих ног, колдун в итоге накинул только халат, а всё остальное, штаны и повязки, перекинул через один локоть. Было темно, халат прикрывал всё, что нужно, и не было ничего страшного в том, чтоб дойти до шатра так. С треть орды — воспоминание кольнуло болезненно, — и так видела уже, там, у столба, многим больше.