Шәүлегән

Гедже почувствовал, как у него волосы шевелятся на затылке. Он уставился было на пленника, на его выпрямившиеся плечи, потом взглянул на валиде. Асма-ханым вздернула бровь, мгновенно явив миру кровное родство с Шахри, который часто делал так же. Взгляд ее, пронзительный и надменный, был прям, смотрела она сантрийцу в глаза. Выражение ее лица говорило: только открыл рот — и сразу же подтвердил опасения. — У тебя слишком длинный язык, Рагна, — не церемонясь, ответила валиде. Губы ее так и поджимались недовольно. — Повелитель будет делать, что пожелает, и если он желает сохранить тебе жизнь — быть тому. Теперь он решает, где твое место. И не думай, что я позволю тебе устраивать здесь беспорядки. Договорив, она снова повернулась к унгер-калфе. — Гедже, я увидела достаточно. Уведи его с глаз моих. Руки пленнику она, разумеется, не протянула. Гедже тоже не стал напрашиваться, поклонясь и больно ухватив колдуна за плечо, вытащил его в коридор. Захлопнул за собой двери, отволок Рагну от них на несколько шагов и резко развернул к себе. — Ты с ума сошел! — зашипел он, меча глазами молнии. — Указывать валиде-ханым! Какая дерзость! Что я говорил тебе?! Коротко замахнувшись, унгер-калфа отвесил пленнику звонкую пощечину, прекрасно зная, как кольца, которыми были унизаны его пальцы, впиваются при ударе в кожу. — Быть почтительным! Ай, я укорочу твой язык! — обещал Гедже, снова таща пленника за собой, уцепив повыше локтя. Приволок он его прямо к карцеру — каменному мешку без каких-либо удобств, где запирали ослушников. Ага, стороживший коридор, помог ему затолкать сантрийца внутрь. — Посиди, подумай! И с грохотом хлопнул железной дверью. Удаляясь по коридору, унгер-калфа то и дело всплескивал руками и бормотал под нос «о небо, за что мне это». Наутро, после завтрака, Шахрияр выбрал время навестить валиде. Настроение у него было отличным, радость от возвращения домой на пике триумфа заполняла его. С улыбкой он толкнул расписные двери ее покоев, входя. Сидевшие вокруг стола наложницы побросали на него быстрые взгляды и скромно отвели их. — Повелитель! — вздохнули по очереди, принимая почтительные позы на коленях. — Мой золотой! — не скрывая удовольствия лицезреть его, воскликнула Асма-ханым, поднимаясь с места. Для этого она взяла стоящую рядом палку с тяжелым набалдашником, но почти не опиралась на нее — спина ее выглядела очень прямой. Наложницам она сделала жест взмахом кисти, выпроваживая их, и они, ловко подскочив, выпорхнули вон. Приблизившись к хану, валиде взяла его за руку. — Да благословит тебя Небо, как я рада, что ты осветил мой день своим приходом. Позволь поздравить тебя, дорогой. Громкая победа в самом начале твоего пути. — Здравия тебе, валиде-ханым, — отвечал Шахри, мягко сжимая ее пальцы. — Спасибо. Как ты? Все ли хорошо в гареме? — Ох, Шахрияр, я хотела с тобой поговорить. Зачем ты привез с собой этого колдуна? Неужели в Сантре не было девиц? Ты же знаешь, тебе нужен наследник. — Валиде-ханым, — Шахри моментально скис, улыбка начала сползать с его лица, а брови, наоборот, сходиться, приподнимаясь. Оправдываться перед бабушкой ему не хотелось, он и не знал, как объяснить ей свое внезапное увлечение. Конечно, она несколько десятков лет прожила при старом хане, и в гареме его хватало наложников, так что удивить ему ее было бы нечем. Но она умело пристыдила его за то, что он выбрал именно это время, чтобы забавляться. — Конечно, я знаю. Сантрийские женщины не воюют, а колдуна я взял в бою. Он мой трофей, моя добыча. Я желаю видеть его подле. — Лучше бы ты женился на сантрийской принцессе, — продолжила сетовать Асма-ханым. Она смотрела хану прямо в лицо и прекрасно видела перемены в его выражении, но решительно не обращала на них внимания, продолжая гнуть свою линию. — Да даже если бы ты приволок самую захудалую сантрийку, было бы лучше. Дети, Шахрияр, ты должен думать о детях. О безопасности. Своей и своего рода. Этот колдун таит на тебя злобу, и это плохо кончится. Он надерзил мне сразу, как увидел! — Что? — очнулся Шахри, загипнотизированный нотациями. — Гедже привел его ко мне вчера вечером. Он посмел открыть свой рот и говорить о том, о чем его не спрашивали. Шахрияр, хмурясь, отвел глаза. Конечно, он предполагал, что Рагна не сможет вести себя сразу как следует. Успел уже понять, что разумения о своем положении в пленнике ни на грамм не наберется. Но с первой же встречи насолить валиде… — Запомни мои слова, Шахрияр, ты притащил в дом змею, — безжалостно припечатала она, не обращая внимания на недовольство на лице хана. Шахри вздохнул, поднял ее руку и сам склонился, целуя пальцы и коротко прижимаясь к ним лбом. — Я понял. Но мое решение остается прежним, — молвил Шахрияр, выпрямляясь и выпуская руку Асмы-ханым, снова заглядывая ей в глаза. — Колдун останется в гареме. А сейчас прости меня, мне нужно идти. Идти он собирался прямиком к Гедже, чтобы узнать, где сейчас пленник. А найдя его и узнав, что Рагна сидит в карцере, оставленный без завтрака, полетел по коридорам быстрее ветра. Унгер-калфа за ним еле поспевал. — Повелитель! Если нужно, я сам приведу его! Оставьте! — взывал Гедже, но Шахри его не слушал. Влетев в камеру и найдя взглядом сантрийца, свернувшегося в углу, Шахрияр резко приблизился, склонился над ним и встряхнул за плечо. — Что ты тут делаешь, Рагна? — вопросил хан, и в голосе его звенело возмущение и раздражение. — И дня не можешь вести себя хорошо? Что сказал он лишнего, Рагна понял тогда, когда Гедже вдруг впился ему в плечо своими, как же ласковыми до того пальцами и, оттащив от дверей подальше — колдун и не упирался, сам хотел поскорей убраться прочь, куда-нибудь к обещанной ему постели, — рывком вынудил обернуться. Взялся ругать. — Я ничего такого… — начал было Рагна, но его тут же и осадили, больно хлестнув по лицу. Рука у калфы была тяжелей, чем казалась. Колдун дёрнулся, глаза вспыхнули ответным возмущением, попытался было вывернуться из хватки, но Гедже не пустил, а он сам — постеснялся вырываться всерьёз, поддался, потащился, отвернув лицо — щека горела, — куда повели. Валиде не восприняла его слов всерьёз — это было ясно, это было, пожалуй, даже ожидаемо — пусть хозяйка гарема, самому Шахри она была всё-таки не указ, но, вместе с тем… Быть может, прогнав его, прямо не отозвавшись на столь прямую, нахальную просьбу переубедить хана, она всё же замолвит слово. Не ради него, конечно — ради себя. На это Рагна — пылали, пожалуй, обе щеки, — и надеялся, поспевая за Гедже, за его взметающимися при столь нервном шаге шелками и волосами. Не сразу понял, что вели не назад к комнатам — лишь по небольшой, узкой двери догадался, что за ней не спальня. Принялся упираться, но и тут без особенного старания — в четыре руки его легко затолкнули внутрь, запахнули тяжёлую дверь, та хлопнула оглушительно, колдун вздрогнул. А как стихли за ней шаги — огляделся. Ничего не было, кроме решётки под самым потолком да каменных стен близко-близко друг к другу. Коснулся лица сперва, после, покрутившись на месте бестолку, сел. Вот ему и отдых. Вот и постель! Выругался по-сантрийски. Сперва — под нос, после — в голос, хлопнув себя ладонями по коленям. Плечи задрожали мелко. — Был бы проклят весь этот дворец, — выдохнул. И плечом привалился к стене. Не холодный камень вокруг, но одно осознание, что завтра — никуда ему не подниматься, никуда не ехать, быстро его усыпили. И всё снилось, что в темнице этой он не один — оттого вовсе не было страшно, казалось, что окружают его, то о руки трутся, то на колени укладываются, большие пушистые кошки. Рагна не знал, сколько проспал и когда проснулся. Только тело всё затекло, а из-за решётки засветило, прочертив по полу четыре линии, солнце. Сменив позу, подтянув к груди колени, колдун устроился в углу и дремал ещё, уронив голову. Очнулся — едва на взлетел с места, — когда вдруг громыхнула дверь, и пронёсся внутрь, ни на миг на пороге не задержавшись… Шахри. Навис над ним, яростный, за плечо дёрнул. Рагна голову вжал в плечи, опасаясь и от него оплеухи. Той не случилось. — Ничего я не сделал, — отозвался глухо, дёрнув нервно пересохшими губами. На Гедже, вставшего в дверях, покосился враждебно. — Лишь сказал валиде… Брови дрогнули. Взгляд сделался виноватым, жалобным почти, но лишь на секунду. В следующую колдун был всё так же затравлено-сердит. — Она сказала, едва меня увидев, что от меня будет беда. Я сказал, что не будет, если вы меня отошлёте отсюда. Или казните… Говорить это хану, признаваться, что предлагал свою смерть, было… Неудобно. Глаза снова невольно выдали всю усталость его, всю перенесённую боль. Рагна, точно почувствовав это, опустил ресницы — не увидел, как Гедже уголком подкрашенных губ раздражённо дёрнул. — Что ж ты всего не говоришь? — поинтересовался. Рукой взмахнул, аж золото зазвенело. — Слово в слово повторяй! Колдун не стал. И взгляда не поднял, только плечи чуть-чуть вздрогнули, хоть далеко была эта рука. Калфа покивал, мол, разумеется, хану-то в лицо ты этого не скажешь — побоишься. И был прав. А всё равно произнёс выразительно, по слову чеканя: — Требовал у валиде «внука своего вразумить». Вместо вскинуться гневно — а ведь минуту назад хотелось, — Рагна только задрожал плечами, и сделалось ясно — по покатившимся из-под ресниц каплям, — плачет. Беззвучно почти, не поднимая лица. Шахрияр смотрел на сжатую позу пленника, на смену выражений в его глазах, пока он не опустил их. И на лике хана, отражавшем раздраженную готовность дополнить кары, проступило недоумение. Похоже, и сам колдун не очень-то понял, за что его посадили в карцер, во всяком случае его «ничего не сделал» звучало честно. Сказал валиде, что бед не будет, если его отослать или вовсе казнить — ну что ж, есть в этом своя правда, не зря Асма-ханым намекала Шахри сегодня, что лучше бы он такой добычи не привозил вовсе. Значит, хоть и разозлилась валиде, что невольник вздумал условия ей ставить, но все ж с ним согласна. Что ж, вся дерзость была только в этом? Шахрияр выпрямился и повернулся вопросительно к Гедже. А тот и рад был стараться — быстро сдал нового наложника повелителю. И, наверняка, даже с наслаждением. Конечно же, дьявол крылся в деталях. В самой оскорбительной формулировке, которую выбрал сантриец — «вразумите внука». Будто хан — неразумное дитя под опекой. Волей или неволей выбрал он фразу, одновременно уязвляющую и Шахри, и саму валиде, напоминая о границах ее власти. Мудрая женщина не стала бы отбирать у молодого кобеля свежую кость, она понимала, что влияние ее на внука далеко не безгранично. Шахрияр уважал ее, как старшую из всех членов своей семьи, единственную из его предков, оставшуюся в живых. Но в то же время он не привык к ней с детства, да и по натуре был своеволен, а почти безграничная власть Великого хана, попавшая к нему в руки, развязывала их полностью. Неудивительно, что колдун оказался в карцере. Шахри повернулся к нему снова, чтобы сказать это, отчитать, приказать впредь получше держать язык за зубами. И увидел, как по щекам сантрийца бегут потоками слезы. Хоть он и опускал лицо, этого было не скрыть — сам звук его дыхания мигом изменился, судорожно прерываясь сдерживаемыми рыданиями. Хан осекся, уже раскрыв рот, чтобы выговорить пленнику что-то резкое. Уставился на срывающиеся с острого подбородка капли. — Крокодильи слезы! Не верь, әфәнде! — прозвучал сбоку голос Гедже, полный негодования. — Оставь нас, калфа, — велел Шахрияр, даже не оглянувшись на него. — Но повелитель! — Уйди, — в тоне хана лязгнуло железо, рукой он отмахнулся от старшего своего наложника, как от назойливой мухи. И присел на уровень пленника, заглядывая в опущенное лицо. В груди стучало. Эти слезы, горькие, бессильные, тронули сердце Шахри, в отличие от тех, что сантриец уже успел пролить по дороге. На сей раз хан не был вне себя от ярости или возбуждения, и это делало его гораздо чувствительней к чужой боли. Вот только, хоть и ощутил он ее прекрасно, что с нею поделать не знал. — Рагна… — позвал, снова дотягиваясь до его плеча, но лишь слегка сжимая его ладонью, без грубой тряски. — Ну что ты… Закусил губу коротко, не в силах скрыть, как мучается с подбором слов, которыми можно было бы утешить. Мысли о них разбегались, как мыши от лисицы. Чем утешить человека, чья жизнь стала хуже смерти? В голову Шахри невольно прокралось воспоминание о маленьких черно-желтых птицах. Их держали при дворце в клетках, чтобы пели. Но не все из пернатых невольниц соглашались на такую жизнь, вроде бы сытую и безопасную — некоторые бились, бедные, о прутья клетки до самой гибели. Расшибались в кровь, но не мирились с потерей свободы. Жаль их было… — Не плачь, шәүлегән, (иволга) — вырвалось у растерянного, не знающего, что сказать и сделать, Шахри. Показалось вдруг, сантриец — что та птаха, так и убьется, сопротивляясь своей судьбе. Рука сама собой скользнула по угловатому плечу, оглаживая утешительно. — Я велю выпустить тебя отсюда… Рагне казалось — он сдержится, закусит изнутри щеку, вдохнёт поглубже и после недолгого промедления поднимет на хана и на Гедже свой колючий взгляд, примет, если Шахри посчитает прибавленную калфой деталь достаточно для того весомой, пощечину, две, три, приказ оставить его здесь на дольше — да хоть, бесы, навсегда! — не давать воды, не… Что там ещё хан мог велеть с ним сделать? Что ещё мог сделать с ним сам? Колдун твёрдо решил, что на этот раз не станет ни молить, ни торговаться — никто здесь — никто, — не желал вступать с ним в разговоры, только он всё бестолку бился, всё надеялся раз — договориться, два — потребовать, три — попросить. Ничего не помогало, никто не слушал — даже сейчас. Что ж, пускай. Пускай же уже сделают, что считают нужным, и наконец оставят. Тогда наплачется вдоволь. В конце концов, здесь-то его ни услыхать, ни увидеть некому! Так он думал, готовясь вскинуть лицо, чего, к изумлению и ужасу своему, не успел, не сумел сделать. Слёзы пришли раньше. Пришли сейчас. И так хлынули, так вдруг передавили в горле, что Рагна только и смог — ними безмолвно давиться, из последних сил не допуская к плачу хотя бы голос. Словно сквозь толщу воды долетало — как Гедже возмутился, как Шахри дважды велел ему выйти вон. Зачем? Что хотел сделать? Присесть рядом, позвать по имени… Колдун всхлипнул в голос, пристыжено — оттого рыдать захотелось лишь пуще, — прикрыл рот рукой. Хотелось спрятать лицо, самому спрятаться, приложиться к стене затылком со всей дури, а, вместе с тем — прижаться к любому, к лю-бо-му живому, вцепиться в чьи-угодно плечи и позволить себе плакать так, как плакал бы на генераловой груди, обо всём — о проигранной войне, о проигранной собственной жизни. Хан просил не, назвал как-то — судя по тону, ласково, — говорил, выпустит сейчас же, да только что это меняло? И по плечу осторожно гладил. Оттого делалось только горше. Рагна мотнул неопределённо головой. Что-то между «Сейчас пройдёт» — оно даже не собиралось, прихватывало лишь крепче, — «Простите», «Оставьте» и… «Останьтесь». То, последнее, выражала его вскинувшаяся рука — пальцы дрогнули, точно хотели схватиться за ханский рукав, но лишь скользнули по нему и сдались, ослабли. — Откуда «отсюда»? Этот дворец будет моей могилой, — выскользнуло, тихое, обречённое, между всхлипами, так точно колдуну совсем не хотелось умирать здесь, умирать вовсе. Гедже, не отошедший вовсе далеко, лишь завернувший резко за дверь и у стены притаившийся, возвёл глаза к потолку — не худшая могила, в общем-то. Пленник плакал и, казалось, не мог остановиться. Закрывая рукой себе рот, вздрагивая плечами и даже всхлипывая, он заливался горькими слезами. И говорил, соскальзывая пальцами по рукаву ханского халата, что дворец этот кажется ему погребальной ямой. Кольнуло остро внутри: да, птаха, ведь продолжишь так — и точно сгинешь здесь. А былая твоя жизнь и впрямь уже мертва. Хан подарил невольнику жизнь совершенно новую, иную, в каком-то смысле посмертную, и неудивительно, что Рагне она с первого взгляда казалась невыносимой. Сам Шахрияр видел в своем подарке немалую милость — в конце концов, участь сантрийца определенно могла быть хуже. Жизнь же в гареме, при дворце, должна была стать роскошным даром, нескромным жестом снисхождения и раскаяния за содеянное в шатре. Шахри казалось, что обещание комфорта и сытости — лучшее, что он может сделать для сантрийца, правда, не ожидал, что того и другого его первым делом лишат. А стоило бы, по пути колдун показывал свою непокорность как мог, с самой первой их встречи не упускал возможности продемонстрировать сопротивление, лишь в момент, когда Шахри, ошалелый, входил в него, был тих и послушен… В гареме же его ждали строгие правила и жесткая дисциплина. Шахрияр просто не мог оценить наперед, поскольку взаимодействовал с гаремом в ином ключе, сколько боли придется вытерпеть Рагне, чтобы привыкнуть к жесткости прутьев своей новой клетки. Хан понимал — нужно время, оно поможет сантрийцу примириться с действительностью. На него свалилось слишком много потрясений разом, он обессилел и просто хочет, чтобы все кончилось в один момент. Поэтому и говорит о смерти, просит ее, как пощады. И все же в голосе его просквозило нечто, заставившее хана усомниться в желании сантрийца умереть. — Нет. Этого не будет, — твердо сказал хан, качнув головой, и спустился ладонью по плечу Рагны к его запястью, подхватывая кисть. Стал подниматься и поднимать колдуна за собой. Тот потянулся безвольно за рукой, вставая, но ноги, наверняка затекшие от сидения в одной позе, подвели его. Пленник пошатнулся вперед и Шахри, не раздумывая, поймал его, притянул к груди. И тогда Рагна просто уткнулся в его плечо, продолжая безутешно плакать. Шахрияр так и замер, приобнимая худое тело под ребрами одной рукой, чуя рядом запах чужих волос и близко слыша сорванное дыхание и всхлипы. Дал несколько минут, стоя так, не думая, хватит ли их, чтобы выплакать все скопившиеся в Рагне слезы. Потом погладил неловко по спине. — Пойдем, — тихо произнес, обхватывая Рагну за плечо и так, приобняв, разворачивая к дверям. Вывел в коридор, где дожидался Гедже. Шахрияр вместе с пленником прошел мимо, и унгер-калфа посеменил за ними следом. — Забери его и дай ему отдохнуть, — велел Шахрияр, доведя невольника до одного из коридорных перекрестков. Отпустил, скользнув прикосновением по руке напоследок. Взглянул еще раз на его мокрое лицо, свел, поднимая, брови, и вздохнул: — И прикажи покормить, а то уморишь совсем.