Шәүлегән

Хан ответил в своей упрямой манере — «Этого не будет», потянул за руку, и Рагна безвольно поддался, встал на слабые ноги, но, едва сделав шаг, запнулся о край халата, оступился и с шелестом рухнул Шахри в объятия. Тот поймал. Позволил спрятать лицо на своём плече, приобнял за талию и остался на месте — ни слова, ни подгоняющего жеста, — слушать, как колдун заходится в плаче, заливая слезами ткань его воротника. Видел бы Гедже — оттащил бы за косы. Но Гедже послушно не показывался в дверном проёме, всё, поджав губы, стоял у стены. Хуже быть уже не могло, думалось Рагне, оставалось теперь только сдаться, разрешить себе, раз уж хан разрешает, рыдать сейчас, оплакивать все свои несчастья, каждое из перенесенных мучений. Рук он не поднимал — не смел, не нашелся бы, куда их пристроить, вовсе о них позабыл, — и те просто висели вдоль тела, пока грудью он прижимался к чужой груди. Колдун не заметил, сколько прошло времени, но покорился, когда Шахри, не выпуская из объятий, осторожно направил его сперва к дверям, после — коридором. Слёзы унимались понемногу, но Рагна всё ещё тихо всхлипывал, всё ещё не поднимал глаз. Ещё немного, чувствовалось, и ему сделается мучительно стыдно за свой срыв, он себя за то, как в отчаянии жался к первому попавшемуся врагу — шутка ли, что первым оказался именно хан? — возненавидит. Но ещё не сейчас. Сейчас Шахри вдруг выпустил его руку, и колдун обернулся растерянно, вскинул стеклянные глаза, проследил, как хан, развернувшись, удаляется коридором, а Гедже — слёзы всё смазывали, и казался он сплошным силуэтом тёмного шёлка, — занимает его место, мягко, но решительно берёт за плечо. Протянув ему шитый платок, калфа вздохнул: — Идём. Видно было — с ханским решением не согласен, но спорить не намерен, тем более что Шахри всё ещё уходил коридором. Раз или два Рагна обернулся ему вслед — Гедже на то цокал языком, подталкивал его, поторапливая, но ничего не говорил. Этим же вечером они сидели у Гедже в покоях, вдвоём — Рагна расчесывал свои косы, калфа — свои. Эмре, иноземец-наложник, что всё таращился на пленного колдуна со смесью испуга, сочувствия и любопытства, за притворенной дверью в их комнату уже давно спал. Калфа — всё болтал вполголоса, каждый рассказ, каждую мысль сводя к тому, что за ханскую ласку Рагна должен быть благодарен — что бывает судьба и хуже. Рагна не слушал. В никуда глядели его заплаканные глаза — и всё стоял перед ними узор на вороте чужого халата. — Вы подслушивали? — вклинился вдруг. — Там, у темницы. Взгляд у Гедже потемнел. — Рагна… — выцедил он. — Следи за языком. Колдун и бровью не повёл. — Как он меня назвал? То слово… Шеу… — Шәүлегән, — отозвался калфа после недолгой паузы — та понадобилась ему, чтоб унять раздражение. — Птичка такая. Жёлтая, с чёрным крылом. Их держат при замке, в клетках. Чтоб пели. Пойдём завтра в женскую часть гарема — покажу. Горькая, понимающая улыбка расчертила бледные Рагновы губы. Птичка, значит. Чтоб пела. Исполняя ханский приказ, Гедже дал ему отдыха ровно два дня — один Рагна проспал чуть не до вечера, другой — провёл в гареме, в саду при нём, под просмотром Эмре. Вечером — дожидался калфу в его части покоев. Тот вернулся поздно а, заметив его, едва не подпрыгнул.— Ай, чтоб тебя! — воскликнул. — Рагна! Небо! Ты почему здесь? — Вы обещали поговорить с ханом, — отозвался колдун, наблюдая, как движениями скорыми, нервными Гедже снимает у зеркала серьги, распускает волосы, снимает один верхний халат и быстро накидывает другой на плечи. Лишь тогда калфа к нему обернулся. — Я? Тебе обещал? Не припомню. «Обещал, обещал, — признавались глаза его, полные возмущения. — До того, как ты нагрубил валиде — то всё враз поменяло». — Ступай спать, Рагна. И только попробуй мне вовремя не подняться — в подвал отправишься ночевать. Понял? Колдун даже опешил. Хотел было возразить, но Гедже так на него прикрикнул — и не боялся ведь разбудить Эмре за стеной! — что он поспешно метнулся прочь. Не увидел, как калфа рывком оборачивается к зеркалу, проверяет, беспокойно шаря пальцами по шее, на ней несколько небольших красных пятен, а, убедившись в чём-то, опадает, ослабленный, на ближайшую кушетку. — Ах, Луна, неужто мне мало было?.. Больше Гедже не был с ним ни обходителен, ни ласков. Каждого слова, взгляда, жеста цеплялся, с утра до ночи донимал. Рагна терпел поначалу. Безразличием думал его изводить — делайте, мол, говорите, что пожелаете, всё равно ничего не добьётесь. Прикажете — буду полы мыть, прикажете — стирать буду, а учиться, как бы так хану правильнее щербет подать, как бы рукой повести в танце — не стану. Калфа и отправлял его поначалу — то полы мыть, то рубашки стирать со слугами, с другими провинившимися наложницами. И Рагна счёл было это за свою победу, да ненадолго — работа была тяжёлой, руки давно от неё отвыкли — когда он в последний раз бельё-то стирал? в горах? — а Гедже и аги, стоило им нагрянуть, так изводили его, что хотелось, чертыхнувшись, опрокинуть кому-то из них то ведро несчастное — вот, значит, зачем хан его взял! чтоб он коридорами ордынского дворца с ведром и тряпкой расхаживал — не людям на потеху даже, а просто — ведь в гареме его, считай, никто и не знал, никто и не видел, — на голову. Колдун и не выдержал раз, опрокинул — Гедже под ноги. Сплюнул какое-то ругательство, а за занесённую руку поймал, на себя дёрнул. — Бить вы меня не станете, — выцедил. Знал уже, как у калфы в гневе очи чернеют. — Верно, — прошелестел Гедже. — Сам ни за что не стану. Жаль руки марать. Выдернув руку из цепкой хватки пленника, Гедже повернулся к следящему за коридором аге. — Взять его. И на задний двор, — коротко приказал, взмахивая кистью на обнаглевшего сантрийца. Крепкий джалмар понял его с полуслова, быстро приблизился, схватил Рагну сзади за локти и толчками направил, куда указали. Гедже следовал за ними, и по пути позвал с собой еще одного попавшегося им агу. Сам он касаться невольника не желал, а одному долго возиться. На пустынном заднем дворе колдуна уже дожидалась скамья, к которой аги сноровисто его привязали за руки и ноги. Задрали халат и сдернули штаны ниже колен, до самых привязей. Пороли до жалобных воплей, ремнями, подпоясывающими верхние халаты всех сторожащих гарем прислужников. То по очереди, а то и вдвоем. Гедже наблюдал, обходя скамью, и с удовольствием слушал, как сдавленное шипение перерождается в несдержанные крики. Наконец, подумав, что достаточно, он жестом остановил агу. Приблизившись к голове невольника и склонившись, Гедже протянул ему тыльную сторону ладони. — Целуй, — бросил с презрением. — Благодари за науку. Но колдун в ответ зашипел на сантрийском, упрямо дернул головой, отворачивая лицо. — Значит, мало, — темные очи унгер-калфы сощурились, в голосе появилось наигранное понимание. А затем он сделал новый знак аге и сказал, точно сам ударил: — Продолжай! Шахрияр видел Гедже каждый день. Тот заходил регулярно, узнать, есть ли у повелителя пожелания на сегодня. Приводил вечерами наложниц, сопровождая их к покоям хана. И время от времени Шахри спрашивал у него, как там его новый невольник. Сначала Гедже говорил, что раны Рагны заживают, что в гареме он наверняка освоится, и повелителю не о чем беспокоиться. Шахрияр говорил, что хочет видеть его, но унгер-калфа уклонялся — мол, пленник еще не готов к встрече с повелителем, дайте время… Шахри выдержал еще несколько дней и начал настаивать. Тогда Гедже с печальным вздохом поведал ему, что сантриец заболел. Наверное, климат. Или нервные потрясения. Но лекарь обязательно сообщит о его выздоровлении и тогда он, Гедже, сразу же явится с этой новостью к хану. Время шло. Шахри терпел — ему все еще хотелось играться с новым приобретением, но по словам Гедже невольник буквально не мог подняться с постели. — Поведай мне, повелитель… Зачем тебе этот сантриец? — однажды спросил унгер-калфа, внимательно заглядывая хану в очи. — Что значит «зачем»? — Шахри свел брови, делая вид, что вопроса не понял и он ему в целом досаждает. Хотя прекрасно понял, что интересует Гедже. — Я захватил его в плен и хотел оставить, как напоминание о своей победе. — И только? — проникновенно уточнил Гедже. — Ты, Кояш Йезе, ни разу ни звал к себе ни Эмре, ни меня… А его… хочешь? — Гедже-калфа! — одернул его хан, отступая на полшага назад. Вопросы эти заставляли его нервничать. — Для начала я хочу его видеть. Когда это уже будет возможно? — Дай Небо, скоро он поправится, — сказал Гедже, и интонация его показалась хану странной. И вскоре Шахри все же довелось понять, почему. Он случайно шел мимо дверей на задний двор достаточно близко, чтобы услышать крики. Вопли эти показались Шахри смутно знакомыми, и он, заинтересовавшись, пошел искать источник звука. Толкнул двойные тяжелые двери и вырвался на воздух, звенящий от взвизгиваний. Взгляду его предстала любопытная картина. На скамье, привязанный, с обнаженным задом, метался… Рагна. Увидев его светлые косы, Шахри сразу признал его, и голос пленника, измененный болью, мгновенно стал узнаваемым. Его пороли в две руки, немилосердно и, похоже, по старым синякам, во всяком случае по контуру красного цвета проступало желтоватое, виднелось на бедрах там, куда на сей раз еще не попало. Шахрияр так и застыл, глядя, как дергается под жалящими задницу ударами невольник, как его ягодицы пляшут от часто сыпящихся на них ремней, слушая, как он вопит. Зрелище это, эти крики заставили рот хана мгновенно пересохнуть, а мысли сбиться. Он даже не видел, сосредоточенный на красном с синевой пятне на заднице сантрийца, на взлетающих в воздух и падающих на него ремнях, как его заметил Гедже. Тот ругнулся сквозь зубы, но порку останавливать не спешил. И хан не торопился тоже. Замер, завороженный увиденным, невольно пробуя считать удары. Они частили, набирались быстро и заставляли крики сантрийца сливаться в вой. Шахри почувствовал, как кровь жарко приливает к его щекам. Он, собравшись, отвел глаза от зада под градом ударов и столкнулся ими с унгер-калфой. Гедже глядел опять внимательно, пристально. Выжидающе. Шахрияр сразу понял, чего он ждет. — Довольно! — подняв руку, наконец приказал хан, и аги обернулись на него, опуская ремни. — Отвяжите его. И Гедже действительно не стал бить его сам — позвал для того двоих. Пусть Рагна упирался, в четыре руки его к скамье подтащили резво и быстро связали, совсем обездвижив. Обнажили. Колдун схватил беззвучно губами воздух, замер в немом изумлении, но только на миг. В следующий — уже дёрнулся от удара, ахнул и тут же зубы сцепил. Калфа расхаживал вокруг, всё одёргивая раздражённо свой окаченный водой по самые колени подол, заглядывал ему в лицо то с одной, то с другой стороны, то останавливался поглядеть, как ремни красят сперва розовым, после — алым, а после — лиловым даже — кожа у сантрийца была белая, кровь к ней приливала быстро и яркие пятна, будущие синяки, проступали на глазах, — его вздрагивающий и поджимающийся под ремнями зад. Пороть решил до криков и чуть-чуть дальше — чтобы запомнилось наверняка, а голосить колдун принялся быстро, бесстыдно почти отпустив свой — какой же звонкий теперь! — голос. Кричал Рагна жалобно, громко, как девка почти, лицом раскраснелся, глаза намокли, а руки целовать не стал — отвернулся, выплюнув что-то — ругательство, не иначе, — на своём. Гедже ощутил, как делается ему вдруг жарко, и, покивав в манере своей, мол, ясно, ясно, будет тебе сейчас, погоди, велел продолжать. Долго промаялись — успели высохнуть на ярком солнце его шелка, и лишь тогда колдун, задыхаясь и всхлипывая, пусть со взглядом от обиды и боли бешеным, сдался — мазнул вздрагивающими, кривящимися губами по кольцам, по пальцам, вытолкнул невнятное «Благодарю». Гедже и не требовал большего — удовлетворённый, возвратил его в коридор. Хотел было велеть вытирать разлитую воду, да только слуги, пока наказание длилось, завидев лужу, уже давно вытерли её. Калфа растерялся сперва, но быстро нашёлся — принесли и тряпки, и ведро, и он сам опрокинул его перед невольником. — Приступай, — кивнул. И прислонился плечом к стене, демонстрируя, что собирается поглядеть, как Рагна ползает на коленях. Колдун смерил его полным пришибленной ненависти — и изумления, надо же, он был всё ещё своим положением у-див-лён! — взглядом, но за тряпку всё-таки взялся и на колени припал. Руки дурно его слушались, тело ещё не осмыслило до конца отхваченной боли. — Что, — фыркнул было калфа, когда показалось — выжать ткань до конца, посильней скрутив, Рагне просто сил не хватает. — Раньше не приходилось?.. Но осёкся. Сантриец, сдув с лица липнущую ко лбу прядь, отерев о плечо мокрую щеку — слёзы всё ещё выступали, сами собой, но плакать-то он не плакал, — вскинул затравленный, резкий взгляд, и во всех движениях этих Гедже вдруг увидел — нет, приходилось. Ещё как приходилось, похоже. Может, давно, а тело помнило, знало, как это — в слезах, выпоротым, полы драить. — Ничего, — отмахнулся Гедже. — Продолжай. Не отвлекайся. Синяки на сантрийце сходили медленно — калфа видел это, когда Рагна сновал туда-сюда покоями утром и вечером, переодеваясь, видел у лекаря. А всё равно его не жалел, отправляя на скамью с каким-то даже смутным удовольствием. Не скрывал его — знал, что оно колдуну заметно. Потому Рагна и глядел на него волком, потому избегал, когда мог — так было даже лучше. О хане они больше не говорили. Колдуну показалось даже — тот позабыл о нём, отзабавившись, бросил. А вот калфа остался — ни шанса не упускал, чтобы… К омерзению своему, Рагна ощутил, что и его, и порки начинает всерьёз бояться, что, впрочем, не помогало ничуть — Гедже и так находил, за что. Драл его — разумеется, всё не сам, — нещадно, не позволяя следам сойти, а ему — хоть бы ночь не ворочаться в постели, не зная, как бы пристроиться так, чтобы не болело. В этот раз так и вовсе приставил к скамье сразу двоих, чтобы ни вдох, ни выдох, ни вскрик не умещался между ударами. Вот Рагна и метался, заходясь. И рад бы не позориться — да отхаживали его так, что ни на чём, кроме двух ремней — при скорости такой их было не различить, всё сливалось в одно обжигающее, дерущее, — сосредоточиться он не умел, ничего, кроме них, не чувствовал, а кроме рук своих связанных — не видел. Готов был и о прекращении взмолиться, да вставить слова не получалось — всё подкидывало его и вжимало в скамью снова в той панике, что случается лишь от боли. Сперва казалось — жуть как больно по старым синякам, а теперь… Теперь удары ничем меж собою не отличались, всё сделалось одинаково, и колдун только и мог, что взвизгивать невпопад да ёрзать в путах. Не сразу прозвучавшее «Довольно!» осознал, не сразу различил голос — вскрикнул даже ещё раз, по инерции, наперед, и лишь тогда, с опозданием, долетело — его отвязывали уже, по ханскому приказу, поднимали за руки, помогали встать на негнущихся, дрожащих ногах, натянуть поскорей на поротый зад штаны, оправить халат, даже платок его, сорванный с головы, в руки всучили. Гедже следил за всем этим цепко, хан… Хан тоже следил. Рагне бы за агами повторить — сложить руки спереди и опустить лицо, но он загляделся, растерянный, раскрасневшийся, ошалелый… На Шахри, на кого ж ещё? С задержкой, через силу голову склонил — в ней стояла, как после каждой крепкой порки, звенящая тишина — пусто было, лишь бешено колотилось всполошенное сердце да сзади болело всё ему в такт. Тишина повисла и во дворе — Гедже молчал как-то… Долго. Слишком долго, как для себя. Колдун на него даже глянул искоса. Мерещилось в паузе этой что-то вроде — «Мне вовсе не позволялось тебя бить». Пока пленника снимали со скамьи, помогали одеться и оправиться, чтобы, наконец, склонить перед ханом голову, Шахрияр все переводил взгляд с него на Гедже и обратно, подойдя поближе, чтобы лучше видеть выражение лиц их обоих. Черные очи смотрели еще пронзительней, чем унгер-калфа. — Повелитель… — наконец произнес тот, обрывая повисшую глубокую паузу. — Так вот, чем он у тебя всё болеет, — сразу же перебил его Шахрияр, и губы его улыбнулись понимающе, а глаза так и остались внимательными-внимательными. Гедже свои тут же опустил. — Болезнь, вроде бы, не заразная. — Әфәнде, я… — Окажешься на его месте, если еще раз меня обманешь, — пообещал Шахрияр, улыбаясь. Лицо унгер-калфы вытянулось и он с изумлением уставился на хана, а тот, дотянувшись, ухватил Рагну повыше локтя и заставил шагнуть к себе. — Я прогуляюсь в саду. Его я возьму с собой. И не хочу ничего слышать, унгер-калфа. От увиденного кровь его забурлила, адреналин хлынул по венам, и Шахри чувствовал, что прогулка ему не помешает. Он вовсе забыл, куда шел, от вида растянутого, дергающегося на лавке, а теперь оглушенно притихшего невольника, от осознания, что Гедже нагло врал ему в лицо про климат и нервы, и еще от нежданного своего желания порку эту досмотреть, крики эти дослушать. Ведь, догадывался хан, Гедже не просто развлекался, наверняка горячие были заслужены, уж Шахри-то успел наглядеться по пути сюда, как умеет Рагна напроситься на какую-нибудь кару. А калфа, привыкший держать гарем в строгости, скор на расправу. Судя по виду колдунского зада, сантриец упрямился. А Гедже и не жалко было для него ремней. Собственно, к этому претензий у Шахрияра и не было. Раз без битья не понимает, так что ж. Но откровенная ложь калфы выходила за рамки — можно подумать, тот не хотел, чтобы хан узнал о наказаниях, потому что считал, что Шахри их остановит. Как тогда, в карцере, как сегодня. Пожалеет пленника, не даст заниматься его воспитанием. Будет чересчур мягок. Это было даже обидно, но к счастью для Гедже, отделавшегося предупреждением, совсем другие эмоции застилали сознание хана. Он провел невольника насквозь через центральную часть подковой выстроенного дворца и вышел в передний двор, где по левую руку от выхода на половину всей внутренней территории был разбит сад. Там, зайдя на тропинку, Шахрияр руку пленника выпустил. — Что ты сегодня натворил, шәүлегән? — почти веселым тоном поинтересовался Шахри, неспеша шествуя меж разросшейся зелени. Пришибленное состояние колдуна почему-то заводило его, снова настраивало на игривый лад, или это мысль о его красной саднящей заднице так странно действовала на молодого хана? — Снова «ничего не сделал»? Пережитая боль отвлекала. От того, что хан оказался вдруг близко, от того, что калфа выдавил из себя лишь короткое, заранее извиняющееся «Повелитель…», от того, что Шахри сказал дальше. Болен? Он-то? Слово за словом долетали до колдуна медленно. Он проследил изумлённо за тем, как Гедже, своего удивления скрыть не в силах, отступает почтительно на шаг, как хан берёт его — ощущалось, словно не его вовсе, — за руку, за собой тянет. В сад. Прогуляться. Ноги переступали лишь по привычке — Рагна их едва чувствовал, тащился безвольно следом, от того морщась, как каждый шаг, каждое прикосновение ткани к поротой коже болит, как там, сзади, до жуткого горячо. Щеки тоже горели. Ему целиком было жарко и душно, и… В ушах свистело. Выходит, Гедже всё это время лгал хану, что он болен? А хан, выходит, звал его к себе, хотел видеть, хотел… Зачем калфа это делал? Кого защищал? Его? Уж это вряд ли. Себя? Повелителя? От чего? Может быть, валиде приказала? А если так — что ж Гедже не спрятался за её юбкой? Мысли путались, ноги тоже. Очнулся Рагна тогда только, когда его вдруг отпустили — пришлось идти самому, вдумчиво, в скорости с ханом сравнявшись. Платок так и покоился в его пальцах, волочился, распустившийся, по земле — колдун позабыл о нём, заглядевшись на чужой профиль, острый полумесяц улыбки. Шахри, молодой, со взглядом этим шальным, игривым, сдуру казался ему и знакомым, и нет. Спрашивал колко, взглядом таким же одаривал. Рагна опустил ресницы. Могло подуматься — молчит нарочно, но он лишь слова подбирал, вспоминал. Раньше, чем те отыскались, послал хану красноречивый взгляд, мол: «Вы посмейтесь с меня ещё», «Что хотите, чтоб я ответил?», «Небо, да они душу вытрясли из меня…». — Не слушался, — прошелестел наконец, не желая вдаваться в подробности. Прозвучало — понял, когда сам услышал, — наивно, неловко и совершенно как-то… По-блядски. Губы дрогнули в подобии нервной, горькой улыбки. Колдун шмыгнул носом, коротко отвернулся. А ведь он «не слушался» и сейчас, не отвечая полностью на вопрос, не надевая платка, не держась позади на почтительные полшага, отводя и поднимая глаза, когда вздумается. Это ли Гедже силился от хана спрятать? За этим Шахри успел заскучать? — Ты звал меня, — произнёс задумчиво, тихо, словно взвешивая это на языке, пробуя на вкус. В тени и прохладе сада мысли его равнялись, сердце сбавляло ход. — А Гедже лгал, что я болен? Чем-то заразным? Странно. Зачем? Рагна обратил к хану потерянный — был он всё ещё малость не здесь, — взгляд. Давай, мол, поговорим о чём угодно, лишь бы не о том, что ты только что слышал и видел. Ответ пленника хана удовлетворил, тот улыбнулся шире, и на щеках его заиграли соблазнительные ямочки. На этот раз не «ничего», значит, потихоньку сантриец всё ж усваивает, за что получает. Глядишь, и начнет слушаться, если унгер-калфа над ним как следует потрудится. Эта мысль Шахрияра отчего-то задевала. Как будто Гедже играл с его игрушкой вместо него, и это снова вызывало в нем… ревность? Он и сам не знал, так ли уж хочет взяться за ремень при случае, или просто жадничает, желая пленника не отдавать, завладеть тем мигом, когда сопротивление сломается, а не только его последствием — вынужденной покорностью. Но тем не менее, какая-то его часть жаждала сама обуздать своевольного узника. Гедже рисковал, пытаясь отнять у хана это удовольствие, и если бы Шахрияра не отвлек Рагна, калфе бы точно пришлось несладко. Хан мог бы разозлиться всерьез. Однако, спасла калфу красная сантрийская задница, подействовавшая на Шахри, как яркая тряпка на быка, мигом сконцентрировав на себе все его внимание. Теперь, когда он ее не видел, но знал, что она рядом, болит, заставляя Рагну быть тихим и каким-то задумчивым, смиренно шагать рядом, вот так отвечать на вопрос, — хан будто думал о ней еще больше. И поэтому все посматривал на лицо колдуна, пытаясь хоть как-то концентрироваться. То выражало какую-то потерянность, оглушенность, выглядел пленник так, словно его не по заду отлупили, а прямо по голове. Взгляд его, блуждающий, плывущий, поднялся на Шахри с вопросом. — Звал, — подтвердил хан, с большим интересом изучая выражение светлых сантрийских глаз. Наконец, невольника кто-то поправил, может, Гедже, а может, учитель по языку, и тот обратился к хану правильно, на «ты», а не во множественном числе на сантрийский придворный манер. Слова «ты звал меня» в устах невольника прозвучали вдруг так мягко и откровенно, что у Шахри приятно ёкнуло в сердце. Но сам вопрос заставил усмехнуться: — Я не спросил его… Новых наложниц к хану обычно не пускают, пока они не обучатся. Наверное, не хотел приводить тебя в таком виде. Но врать мне… Врать не надо было. Шахрияр шел неспешно в самую глубь сада. Он замечал, что колдун с трудом переставляет ноги, догадывался, что каждый шаг ему теперь отдается, поэтому не торопился. Но всё ж завел Рагну в укромный уголок в кустах сирени, где в тени стояла скамейка явно не для тех целей, что та, к которой колдун был привязан на заднем дворе. — Присядем, — скомандовал Шахри, понимая прекрасно, что приказ его звучит как злая шутка. Но улыбка его была вовсе не злая — что уж, очаровательная была улыбка. Он опустился на лавку первым, разводя колени, и похлопал по одному ладонью, явно призывая разместиться на нем, как на жердочке, а второй рукой потянул Рагну к себе за запястье. — Иди сюда. И когда пленник, безропотный после только полученной порки, примостился ему на колено, Шахрияр снова заглянул ему в глаза черными поблескивающими очами. — Скажи, а ты… думал обо мне? — игриво спросил хан, приобнимая невольника за бедро. — Хотел пожаловаться на калфу? «Наложниц», «обучатся». Будь Рагна поживее, не получи только что — сколько? он и не считал, — ремней, всё в нём вскинулось бы от возмущения, вскипела бы кровь. А так… Так он только кивнул коротко — от Гедже понабрался, — своим невесёлым, медленным мыслям. И взгляда не отвёл, изучая вроде и внимательно, а вроде и не умея ни на чём толком сосредоточиться, задержаться, чужое лицо. Шахри весело было — всё это его забавляло, он и не пытался того скрыть. А колдун — не имел сил на то разозлиться. — Он довёл меня до такого вида, — отозвался глухо. Имел в виду не столько даже разноцветные синяки на ягодицах — чем бы хану они помешали? — сколько весь свой помятый, усталый вид — растрёпанные косы (они были такими и до того, как его поволокли к скамье), измученные стиркой пальцы, серые тени под глазами и дурацкий этот, пятнами, лихорадочный румянец, прикипевший к скулам. Шахри вёл его в тень, к скамейке, с трёх сторон укрытой от чужих глаз раскидистыми, пышными кустами сирени. От её сладкого запаха мигом закружилась голова, и было то даже… Приятное головокружение. На предложение сесть Рагна, однако, только губы поджал. Смеёшься, мол, с меня всё-таки. И не стыдно тебе? Спросить вслух не успел — потянули за руку, приглашая не на скамейку даже, а где помягче — к себе на колени. Упираться не стал, поддался. Поёрзал, морщась, и замер наконец, отвлечённый тем, как неожиданно близко сделались их лица, как его собственное оказалось вдруг непривычно выше. Хан обхватил собственнически его бёдра, придерживая. Чувствовал, интересно, жар истерзанной кожи сквозь ткань? Должен был. Рагна вот чувствовал, ещё как. Оттого снова захотелось поёрзать. Держа его так — как наложника, — Шахри так же и спрашивал: думал ты обо мне? Рагна думал. Постоянно себя на этом ловил и корил за это — за то, что регулярно задавался вопросом «Неужели забыл обо мне?», так словно забыть почему-то не должен был. Не ответил. И не уверен был, не ответили ли за него глаза, после порки какие-то слишком честные. — Пожаловаться?.. — уточнил после недолгой паузы. Об этом он, говоря честно, как раз не думал. До того, как Гедже там, во дворе, вмиг растерял с лица своего красивого все краски. Теперь — склонил голову к плечу, к своему, к чужому. — Я не думал… Мысли не было, что твой калфа тебе о чём-то не говорит. Прозвучало мягко. Вежливо. А вместе с тем — «Не думал я, хан, что тебе лгут твои слуги, и в гареме твоём происходит что-то, о чём ты не знаешь. Вот уж не думал!». Рагна чуть прищурился — тени играли у Шахри на лбу. — Уверен был, ты или спрашиваешь обо мне, а он — говорит всю правду, или… Не спрашиваешь вовсе, — платок свой колдун взялся перебирать в пальцах. — Дворцовые дела тебя заняли. Жена. А меня… — «Меня ты забыл». — Меня Гедже занял. Усмешка вышла нервной, дёрнулась и пропала. Насчет вины калфы во внешнем виде пленника у хана имелись возражения. Гедже был хорошим управляющим, прилежно исполняющим волю госпожи гарема валиде и хана. Шахрияр не мог исключить, что все это было идеей Асмы-ханым, и неудивительно, что унгер-калфа не сдал свою хозяйку. Это выше хана — только Небо, а над ним стояла именно валиде. Шахри от забот гарема был отдален, это и позволяло Гедже столько времени крутить им в надежде, что молодой повелитель забудет о своем трофее, интерес к нему угаснет, и ему станет довольно того, что сантрийский колдун просто где-то есть. Быть пойманным на лжи таким образом Гедже явно не рассчитывал, и у него в самом деле были все шансы продолжать истязать Рагну, пока ему самому не покажется, что хватит. Только случай привел Шахри вовремя и к нужному месту, чтобы услышать и заинтересоваться доносящимися криками. Однако, думалось Шахрияру, винить пленнику стоило в первую очередь себя, свое упрямство. Ведь это его так методично выбивал Гедже, оно ему мешало лепить из Рагны того, кого все-таки можно показывать своим господам. Даже теперь, сидя поротой задницей на колене хана, колдун не то упрекал — больше глазами, — не то просто вежливо указывал: немыслимо было, что калфа твой лжет тебе. Шахрияр ощутил прилив невольного стыда от этого вроде бы мягко прозвучавшего укора, но подавил его в себе. — Может быть, он боялся, что я тебя пожалею, если узнаю, — пожал плечом хан и повел носом, как хищная лиса, почуявшая дичь. Рука его, покоившаяся сбоку бедра колдуна, ощутила ребром ладони жар, проступающий сквозь ткани. Остро захотелось опустить руку, ощупать прямо за больное, но Шахри не стал, удержал себя. Вместо этого спросил вкрадчиво: — А что, попросил бы у меня защиты, если бы мог, шәүлегән? Словечко это так и прилипло к языку, каталось на нем, словно Шахри косточкой от вишни во рту играл. Всё — интонация, выражение глаз, улыбка хана, — говорило «если только ты правильно попросишь…» и обещало, обещало, что только ни придумаешь. И ласку, и покровительство. Так смотреть могло бы капризное прекрасное божество, имеющее силу отвечать на мольбы, но карающее, стоит от него отвернуться. В каком-то смысле, Шахрияр и был им, вознесенным при жизни на вершину власти, доступной человеку. Хан опустил глаза на руки сантрийца, теребящие платок, сдернутый с его головы. Заметил красноту на пальцах, мягко забрал их в свою ладонь, приподнимая, как будто хотел рассмотреть получше, хотя — у дерева под стрелами Рагна имел возможность в этом убедиться, — видел всё прекрасно и издали. Хмыкнул, догадываясь — Гедже не только бьет нового наложника, почём зря, но и крепко занял черной работой. Изматывает. И, судя по виду сантрийца, выходит это у него прекрасно. — Зачем ты так упрямишься? — снова поднимая взгляд на глаза колдуна, непривычно близкие, непривычно откровенные — видно было, что Рагне трудно пока совладать с собой после пережитого, — ласково, словно ребенка, спросил Шахрияр. — Твоя борьба приносит напрасные жертвы. — Не знаю, — выскользнуло. Колдун охотно отвечал бы сейчас так на все вопросы, сидел бы и дальше здесь, в тени, в прохладе — пусть даже так — у Шахри на руках, — и признавался — в какой-то мере даже честно, — что ничего не знает. Просил бы он защиты, надеясь, что смилуются, пожалеют? Ведь уже просил. Когда требовал смерти, плевал в ноги, когда рыдал, уткнувшись хану в плечо, когда стоял перед ним на коленях, с трудом клея слово со словом… И ещё у столба. Растеряв стыд, утратив всякое самообладание, срывая голос, просил пожалеть. Помогло ли? «Разве ты пожалел бы?» спрашивали глаза. Глядел Рагна грустно, устало, с горьким каким-то пониманием. — А стоило бы просить? «Сдаётся мне, что нет» — звучало. Колдун опустил глаза. Проследил за тем, как Шахри берёт его руку, разглядывает покрасневшие, истёртые пальцы. На миг померещилось — поцелует. Ресницы дёрнулись, запоздало вздрогнула рука, но Рагна её не отнял. Нет, ведь раз хан сжалился всё же над ним — тогда, в темнице, когда он меньше всего — или больше всего? — в этом нуждался. Пришёл, выпустил… Обнял. Шахри приобнимал его и сейчас, и колдун не мог за слабостью своей разобрать, насколько эта близость ему чужда, насколько… Нет, она точно не была отвратительна, не была даже неприятна, не считая саднящих ягодиц и чужой руки с ними рядом… И этого вопроса. — Спроси у своих птиц, зачем, — отозвался резко, точно вдруг заболело. Или, верней, заболело сильнее. Забрал руку. Но для того лишь, чтобы двумя, подсобрав платок, отправить его болтаться на спинке скамьи за плечом у хана. По жесту этому показалось — Рагна не собирается вставать так долго, что боится устать держать свой платок. — Гедже перевёл мне это слово, — прибавил, уточняя, о каких птицах речь. — И птиц показывал. Видел я, как они… Бьются. Последнее слово колдун произнёс одними губами, дёрнул, морщась, их уголком. И тут же дёрнулся ещё раз — это с сирени, стоило шевельнуться воздуху, посыпалось, полетело ему в лицо, впуталось в косы, усыпало хану плечи. Рагна задрал голову, загляделся. А когда унялось — стряхнул в пару небрежных движений сперва со своих волос и колен, а после — с чужого халата. Несколько крохотных цветочков зацепилось и Шахри за платок. Колдун помедлил их убирать — понял вдруг, что сам хана и не касался, считай, прежде, — а после вдруг рассмотрел — каждый цветок, каждый, из тех, что посыпались Шахри на голову, имел не четыре лепестка, а… Рагна снял сразу несколько, уложил себе на ладонь. — Пять лепестков, — хмыкнул. — Для сирени большая редкость. У нас верят, найти хоть один такой — на удачу. Уж сколько сирени я в юности оборвал… Но, говорят, чем больше её ломаешь, тем пышнее она цветёт следующей весной. Колдун говорил, не думая, всё перебирая цветки на ладони, словно убедиться желая, что, действительно, все до единого — удачливые. — Только… — все были, точно все. В жизни своей он такого ещё не видел. — Чтоб пришла удача, нужно один съесть. Взгляд Рагны снова сделался таким, как в том сне после клейма, обиженным немного: стоило ли просить — спрашивал его рот, а глаза добавляли — коли не отвечаешь. Снова не до конца прозвучавший упрек. Шахри фыркнул. По мнению сантрийского колдуна, видно, как-то так выходило, что стоило его миловать и раньше, вот только Шахрияр не помнил от него ни одной ласковой просьбы. Разве только ту, надрывную, у столба и посчитать. Но за тот проступок и такой мольбы было уже мало, в гневе хан смилостивиться уже не мог. Что же касалось Гедже, то Шахри, конечно, мог приказать ему обходиться с пленником побережней. Стал бы? — иной вопрос. Вмешиваться в порядки гарема Шахрияру было не с руки, к тому же он понимал, что унгер-калфа занимается не простым самодурством. — Стоило, конечно, — несмотря на эти мысли, отвечал хан. — Участь твоя теперь такая — просить. «А уж дать или не дать — воля моя,» — не закончили его уста. Руку Рагна отнял, платок отбросил, и на вопрос опять ответил резче, чем следовало. Шахрияр в ответ чуть сжал его бедро, будто предупреждая, но молвил все с той же улыбкой: — Птицы глупые. А ты? Видно было, Рагну сравнение с певчей птахой в клетке задевало. И Шахри не преминул поддеть его еще. Они-то, бестолковые, бьются насмерть, не понимая, что себя зря калечат. А сантриец только вид делал, что не понимает, или все ж надеялся, что допечет всех вокруг настолько, чтобы его самую первую просьбу — убить — все же выполнили? Хотя нет, то была и не просьба, а условие. Он говорил, что так будет лучше. Вот только хан считал, что лучше ему будет совсем от другого. И уж он не сомневался — переупрямит. Сломит волю к свободе. И петь заставит, если захочет. Стоило Шахри подумать так, подул ветер, и с веток над ними посыпались легкие сиреневые цветы. Запутались в волосах Рагны, упали на скамью и халаты, украшая все маленькими звездами. Шахрияр смотрел, как сперва заглядевшийся на этот звездопад колдун очнулся, стал стряхивать с себя, а потом и с него упавшие цветы. А затем поднял глаза на хана, и взгляд его окрасился удивлением. Протянув руку, он собрал цветы с платка и плеч Шахри, и начал внимательно разглядывать их на ладони. Шахрияр ощутил подступающее любопытство, но сантриец заговорил раньше, чем хан нетерпеливо поинтересовался, в чем дело. Оказалось, в руке у Рагны лежали цветы особые, о пяти лепестках. Шахрияр такого поверья никогда не слышал. Как и того, что кусты нужно ломать, чтобы они цвели пышней. Но заинтересовался. Снова подхватил ладонь Рагны своей, притянул ее к лицу ближе… И вдруг коротким движением языка собрал один из цветков, едва коснувшись кожи. — Ты тоже съешь, может, Гедже подобреет, — с усмешкой сказал Шахри, подцепляя один цветок с чужой ладони двумя пальцами и прикладывая его к губам невольника. И дождавшись, когда губы эти раскроются, принимая, добавил: — Прикосновение к хану тоже несет удачу. Не успел Рагна устыдиться своего импульса — что ему, в самом деле, эти лепестки? что они хану? — того, как пусть не тело его, но разум, силится поскорей расстаться с перенесённой поркой, заняться чем-нибудь — чем угодно! — другим, как хан, выслушав, без слова подхватил его под ладонь, поднёс к лицу рассмотреть… Нет, не рассмотреть вовсе — слизнул, точно кот, точно змей, один из цветков. У колдуна мурашки пробежали по позвоночнику, колкой судорогой свело под коленями, точно язык у Шахри, как у демона, огненный был, не по-людски горячий или острый, как игла. Даже вздрогнуть не получилось, как хан сцапал ловко ещё цветок и поднёс ему ко рту, в этот раз вполне однозначно стремясь угостить, поделиться из своих пальцев. И Рагна теперь согласился на это осознанно — если таким состояние его можно было назвать, — принял, чуть мазнув губами. И всё равно кожа чужая была будто бы горячее. Шахри усмехался ему, безмятежно-нахально. Говорил, удачу… Колдун поглядел на его руку, покоящуюся на своём бедре. — Где же тогда моя? — фыркнул, качнул головой. — Было бы так… Договаривать не стал. «Было бы так — меня бы здесь не было» не досказал даже глазами, чуть отвернулся, ссыпал оставшиеся цветки-звёзды на скамью. Провалился взглядом, задумался. Всё в нём искало — Рагна в этом себе на трезвую голову, на не поротую задницу ни за что не признался бы, — за что бы так зацепиться, чем бы себя и хана ещё развлечь, чем бы занять, чтоб не пришлось вдруг подскакивать и возвращаться. Гедже, как увидит, мигом устроит ему невезение — никакая сирень не поможет. Нет, назад не хотелось — колдун ощутил это вдруг очень остро. А чего хотелось — так это прилечь. Здесь, в тени. С ханского плеча — голова к нему так и клонилась, — взгляд стёк на платок, и Рагна указал на него кивком. — Видел бы калфа, ругал бы уже за то, что в саду без платка сижу. Ещё и перед тобой, — «Ещё и на тебе». — Когда вы в платке… Не «вы»… Ты. В самом деле, что Гедже подумал бы, увидев его сейчас, уставшего, растрепанного, разморенного истязанием, у повелителя на коленях? От мысли этой колдун даже заёрзал, едва не соскользнул. Колдун не сопротивлялся, мазнул коротко губами по пальцам и тоже цветок проглотил. Шахри ощутил мимолетное желание коснуться мягко раскрывающихся губ еще, но сантриец чуть отвернулся, глядя на его руку. Тогда хан скользнул пальцами по его подбородку, по грани нижней челюсти, разворачивая к себе его задумчивое лицо. Хотел сказать «ты своей удачи пока не разумеешь», но смолчал. Не хотел начинать спор, можно ли считать везением выживание и попадание во дворец. Хотя для того, чтобы получить шанс оказаться в ханском гареме, некоторые семьи готовили дочерей с детства. Но сантриец, конечно, этого не поймет, и убеждать его в том, что ему повезло, было так же бессмысленно, как разговаривать с птицами, бьющимися о прутья клетки. Он, поверженный, униженный, думал наверное, что достиг дна, хотя довольно было бы оглядеться, чтобы понять, что это далеко не так. Чувствуя на себе вес невольника, ощущая бедром исходящий от него жар, Шахрияр невольно задумывался о том, что руки его хотят испытать эту близость. Желание трогать колдуна нарастало тем сильней, чем дольше он оставался сидеть на ханском колене, отрешенный и погруженный, наверное, даже не столько в мысли, сколько в ощущения своего тела. Голова его клонилась к плечу Шахри, словно шея была слишком мягкой, чтобы ее держать. — Со мной ты можешь никого не бояться, — промолвил Шахрияр, имея в виду, конечно, «никого, кроме меня». Обвел пальцами острую скулу, все еще улыбаясь. — Никто не посмеет наказать тебя за то, что разрешил хан. Но если хочешь… будем оба без платка. И с этими словами Шахри потянул с головы свой платок, обнажая смоляную гриву, бросил его рядом на сиденье скамьи. Затем соскользнул рукой, что держала колдуна за бедро, на его талию, и притянул к себе теснее, так, что пленнику оставалось лишь приобнять его за плечи, чтобы поза их сделалась еще любовней. Ухватил за кончик одной из кос, потянул за нее мягко, плавно, как тянул поводья у своих лошадей, стараясь беречь их рты, чтобы колдун посмотрел ему в глаза снова. — Со мной лучше, чем с Гедже? — вкрадчиво вопросил ханский голос, пока черные его очи смотрели в близкие-близкие светлые глаза сантрийца и откровенно звали к себе, как зовет провалиться в нее черная бездна. Хан придержал его за талию, притянул ближе — хотя куда уж, право, и так были непозволительно близко, — и не давал отвернуться, то по щеке гладя, то дёргая едва ощутимо за кончик косы, всё притягивая, притягивая к лицу своему красивому, улыбающемуся. Даже платок снял — рассыпались по плечам волосы, чёрные, как смоль, приковали взгляд вместе с очами такими же, чёрными и сверкающими. Шахри шутил над ним, но так плавно, так ласково, так, в сравнении со всем перенесённым за последние две недели, непривычно-нежно, что Рагна с лёгким отвращением признавал — приятно. Любое поглаживание после порки приятно, любое, пусть бы ядом подкрашенное, доброе слово. Ласки здесь он ни у кого не искал — а у кого было-то? у Гедже? у того мальчишки? — не позволял себе о том даже думать и, видно, зря, ведь теперь всё в нём на неё, малейшую, отозвалось. Да — готово было признать, — лучше. И минутная передышка всегда лучше, чем ничего. И ханские объятия лучше ремня, когда ремней уже получил достаточно. И… И то была вымученная, вынужденная, выбитая покорность, совсем не его потребность — только душа и тело, измотанные, просили об утешении, да так жалобно, что колдун поддался. Расстояние меньше цветка, тоньше платка разделяло их, а чужая искрящаяся, игривая молодость, озорной полумесяц улыбки так и приглашали в этот раз пощадить себя, признать поражение и… Напиться. — Да. Под поднявшийся в голове шум — хотя воздух в саду замер, — Рагна преодолел то несчастное, длиной в пол вздоха, оставшееся между их губами. И прислонился мягко, и поцеловал. Пальцы его ухватили чужое плечо, тронули коротко шелковистые пряди — и это было приятно, захотелось ещё, — но колдун быстро же отстранился. Недалеко — возвратился, как был, назад на пол вздоха. — Прости, — прошелестел. Не перед Шахри — перед собой объяснялся. — Но ты должен был мне поцелуй. И, не встретив протеста, приник снова. Так целовали от большой скуки, от безысходности, желая ничего — только притупить боль, позабыть о ней ненадолго. Хан должен был это понимать. Видя лицо Рагны так близко, Шахри невольно задумался, не поцеловать ли его. Не попробовать ли эти губы, которые мягко раскрылись под пальцами. Не запустить ли пальцы в нетуго заплетенные светлые косы. И не успел. Губы, которые он пожелал, шепнули «әйе» и вдруг придвинулись сами, коснулись мягким поцелуем. Шахри ощутил, как внутренности его взлетают, словно в момент падения. Ох и любил он слышать «да», когда желал чего-то. Особенно вот так — безропотно, беспрекословно, раньше даже, чем он заявил, чего хочет, раньше, чем импульс оформился в действие. Так бы всегда… Касание оборвалось, и Шахрияр успел вскинуть удивленный взгляд на сантрийца, будто вопрошающий «что это с тобой?». Услышал тихий шелест его голоса — выдохи дотягивались до губ хана, так недалеко отстранился колдун, чтобы сказать свое «прости» и «ты должен». Хан хотел было возразить, с чего это, но и тут не успел — рот ему снова закрыли. И Шахри вложил свое взметнувшееся было возмущение в пыл поцелуя. Прикусил дразняще за нижнюю губу, толкнулся языком настойчиво, но всё ж оставляя возможность отступить. Однако, Рагна отступать не намеревался, и Шахрияр легко пробрался в его рот, исследуя и лаская, собирая чужой незнакомый вкус. Рука его, как и хотелось, вплелась в светлые волосы, пробравшись под косу. Вторая сжала худое тело. Распаляющийся огонь внутри молодого хана вытекал через уста, делая поцелуй всё жарче. Начал-то Шахри мягко, пробуя, а когда понял, что поддаются, не пытаясь отстраниться, щедро познакомил со своей неутомимой страстью. И только когда оторвался, вдохнул кружащий голову аромат сирени, снова увидел глаза сантрийца — вспомнил его слова и наконец разгадал скрытое в них отравленное напоминание о том, что он взял его, не поцеловав даже. Понимание опалило скулы алым, но Шахри все равно улыбнулся — слишком доволен был этой неожиданной ласковостью невольника, чтобы смутиться как следовало бы. — Что еще я тебе должен? — с незлым смешком спросил Шахрияр, выпутывая пальцы из волос невольника и подцепляя его подбородок. — Зачем ты украл мой поцелуй, Рагна? Забыл, кто перед тобой, или хочешь просить о чем-то? Хан должен был это понимать. И Рагна из головы не выпускал ни на миг: поцелуй этот ничем не отличался от тех, что он по молодости раздавал проезжим, от того одного, страшно долгого, что подарил как-то спьяну придворному стражу и так никогда и не вспомнил, какому же именно, сколько ни глядел потом, настороженно, всем им по очереди в глаза. Поцелуй этот был не таким даже, как те, пусть нечастые, но повторяющиеся опять и опять, какими они обменивались, бывало, со вторым придворным магом — то, что было между ними, оба с ухмылкой нарекали дружбой, а то, что творилось сейчас… Не было даже продиктовано враждой — только желанием минутного, быстрого, лёгкого удовольствия, что заставило бы отвлечься, взглянуть на Шахри не как на хана — как на красивого юношу, украсть у него немного веселья, немного жизни. Одно мешало слегка — то, с какой готовностью, с каким задором Шахри ему ответил: притиснул крепче, прихватил за волосы на затылке — умело, приятно, не слишком туго. Укусил. Колдун не стал кусаться в ответ, побоялся — не сдержится, слишком сильно цапнет. И язык чужой впустил безропотно в свой рот. Поцелуй вышел пылким, бодрящим, вскружил голову, точно самый первый, и, когда они оторвались друг от друга, Рагна с мгновение всё ещё жадно вдыхал сладкий от сирени воздух приоткрытыми, влажными, набравшими цвета губами. Они всё ещё были близко, ничего не мешало продолжить или хотя бы сбавить накал постепенно, парой более сдержанных, более ласковых… А хан покраснел, как мальчишка. Рагна, правда, не был уверен, не случилось ли с ним того же — отпустил плавно чужие плечи, за которые успел схватиться. Руки теперь некуда было деть. «Зачем?» — то был хороший, очень хороший вопрос. Колдун чувствовал, что вот-вот и сам им задастся. — Не забыл, — отозвался спешно. Вот уж ни капли — никого другого не посмел бы здесь представлять, не вынес бы этого. А хотел ли что-то просить… Не хотел, вообще-то. Но раз уж Шахри намекал на то сам… Грех было не попытаться, а попытаться — стыд. Недолго Рагна решался — румянец на чужих скулах, почти трогательный, аромат сирени, дурманящий, значительно облегчили ему выбор. — Вели Гедже быть со мной помягче, — потребовал. — Или можешь забрать свой поцелуй назад. Что Шахри понимал точно, так это что Рагне от него что-то надо. Что поцелуй этот внезапный — не просто так, из симпатии, а по иной причине. Соскучилось ли его тело хоть по какой ласке, или хотел он отвлечься, или в самом деле пробовал просить так, как наложник, а не как чужой придворный — что-то мотивировало его вопреки всей враждебности, что он испытывал к своему пленителю. Вопреки осознанию этому чувствовал хан, что поцелуй ему понравился. Молодое тело отозвалось на него, не разбирая сложностей в оттенках вкуса. Ничего внутри не воспротивилось тому, что целует он мужчину, что он старше, что рот его полон ядом, а мысли — расчетом и, может быть, другими мужчинами. Думалось — пускай, а целовать его было сладко. И, к тому же, довелось с удовольствием услышать, что колдун хотя бы не представлял кого иного. Шахри провел по подбородку его большим пальцем и выпустил лицо, опуская руку на бедро и случайно задевая кончиками пальцев таящийся под одеждой след клейма. И в следующий миг рассмеялся, услышав слова невольника. — Забрать поцелуй назад? — обнажая в улыбке белые, как у молодого пса, зубы, переспросил Шахри, скользя взглядом то к губам сантрийца, еще чуть влажным и непривычно ярким, то к глазам, не до конца веря услышанному. Он и не прочь был вернуть, еще раз впиться в эти губы, пока еще в голове и животе приятно кружилось от прошлого. Но почувствовал в словах этих вызов, очередной из тех, на которые он не мог не ответить. Пленник снова ставил ему условия, никак не хотел принимать роль покорно просящего. Норов этот Шахри забавлял больше, чем злил, к счастью для невольника. — Хорошо, я велю Гедже быть с тобой мягче. Черные очи хана снова смотрели Рагне в глаза, чуть щурясь, по-кошачьи выражая довольство. — А тебе велю быть послушней, — прибавили улыбающиеся уста Шахрияра. Отняв руку от бедра Рагны, он взял свой платок, снова накинул на волосы. Потом двинул коленом, заставив Рагну на нем покачнуться. — Не зли калфу, и меня не зли. Тогда жизнь твоя будет слаще. Вставай, шәүлегән. Отведу тебя к Гедже. Хан выпустил его лицо, мягким жестом согнал со своих колен и, что главное, выбрал не поцелуй. Рагна ощутил, вставая, подбирая со скамьи свой платок — нацепить его себе на голову так быстро и ловко, как делал это Шахри, он пока не умел, — лёгкое разочарование. Тут же себя осадил за это. Что в нём смеет расстраиваться, слыша, что хан не желает больше — может, не желал вовсе, — его поцелуев, что выбирает исполнить просьбу — требовать для него поблажки? Что? Похоть? Мысль о пылких юношеских губах, о горячем его языке? Голова закружилась, но виду колдун не подал, только держался теперь как следует — на полшага сзади. Нет, нет, ну что ему ханские губы? Шахри не был ему противен лишь потому что молод был и красив — ничего больше. И ему нужна была передышка, нужно было отвлечься, и сам он выбрал бы ещё один поцелуй исключительно потому, что ни в какое «велю быть мягче» не верил — попросил об этом лишь потому, что ничего другого не просить не мог, ничего другого хан даже на словах не пообещал бы ему. Теперь, следуя за ним послушно, Рагна убеждал себя, что ему сделалось лучше, что это даже хорошо, что Шахри сам от него убегает — ведь не хотелось бы ему оказаться под ханом прямо там, на скамье, верно? Быть может, Шахри не разгневался за этот жест только потому, что он сам был красив? Хотя, стараниями калфы, прямо сейчас красив он был не слишком. Дожидающиеся у дверей аги — те самые, — сообщили, что Гедже сейчас рядом нет, что они займутся невольником. А Шахри… Шахри протянул ему на прощание руку. Рагна склонился послушно — под всеми этими взглядами и мгновения не помедлил, за что тут же мысленно себя отругал, — коротко коснулся, как клюнул, губами — костяшек, лбом — тыльной стороны ладони. И выпрямился поспешно. Встретились взглядами. Колдун первым свой отвёл, опустил ещё до того, как хан развернулся бы, чтобы уйти. Передышка была, кажется, слишком короткой, чтобы, когда Шахри пропал из виду, а на оставшихся двоих пришлось всё-таки взглянуть, не сделалось тоскливо и тошно. — Гедже-калфа велел проводить тебя в комнату, — сообщил наконец один ага. — А?.. — Стирку закончат другие, — объяснил второй. — Тебе велено сидеть в комнате, пока не вернётся Гедже-калфа. Идём. И не волочи платок по земле! Рагна настороженно отнёсся к этому то ли отдыху, то ли заточению. Ещё ни разу калфа не велел ему оставаться в комнате — наоборот, ругался, когда он попусту просиживал там. Теперь же покои встретили его пустотой — Эмре не было, не было и самого Гедже, и аги удалились, повторив только, чтобы ни шагу за порог. Колдун, покрутившись без толку, прилег на постель — осторожно, на бок. После — перевернулся на живот, коснулся коротко саднящих ягодиц, всё ещё горячих, и, уткнувшись лицом в подушку, провалился вскоре в некрепкий, недолгий сон. Звук замыкающихся дверей разбудил его — то, должно быть, возвратился калфа. Сколько времени прошло? Рагна не знал. Было всё ещё очень светло. Он поднялся, морщась, оправил вслепую волосы и халат, выглянул за дверь. Гедже действительно только-только возвратился откуда-то — снимал платок, в котором, по собственному желанию покрывая даже лицо, выходил за пределы гарема. — Ты велел дожидаться, — объяснился колдун, неуверенный, не влетит ли ему сейчас просто так. — Аги сказали… Калфа выглядел чуть задумчивым и, вместе с тем, подозрительно довольным. — Велел, — оборвал его. — Подойди. Подходить не хотелось. Но Рагна исполнил, бросив открытую дверь у себя за спиной. Гедже складывал аккуратно свой платок ещё с два мгновения, после — вдруг к нему развернулся. — Зачем ты лгал мне, Рагна? — глаза его искрились, но не гневом — кошачьим каким-то любопытством. Колдун чуть нахмурился. Он что-то упустил, пока спал? — О чём? Калфа одним шагом сократил расстояние между ними и сцапал его в излюбленном своём жесте за подбородок, вверх не вздёрнул — то было без надобности, они были одного роста. — О том, что не хочешь быть здесь. Изображаешь мне тут непокорность, да так умело, что я даже поверил. А перед ханом… — Гедже склонил голову набок, ссыпались на плечо его волосы, чёрный шёлк. — Я всё видел, Рагна. Как ты поцеловал его. Первым. Дважды. Там никто не принуждал тебя… Рагна вывернулся из хватки, отшатнулся. В любой другой момент калфа наградил бы его за это пощечиной, но теперь — только скрестил на груди руки, улыбнулся понимающе. — Ты покраснел. И то была правда — колдун ощутил, как запекли у него скулы. — Что было по пути, Рагна? Он взял тебя силой, как ты говорил, или всё-таки?.. — Я скажу хану, что ты подглядываешь за ним, — вылетело. И, судя по лицам, доставило Гедже куда больше удовольствия, чем самому колдуну. — Скажи, — хохотнул он. — Прошепчи на ушко при случае. Развернулся к зеркалу — снять тяжёлые серьги. — Сейчас отведу тебя к лекарю, и до вечера ты свободен. Колдун фыркнул. — Награда такая? — От меня уже была. Это — от повелителя.