Нецелительские подходы к лечению своего сердца

Гермиона подрывается со своего места, будто реализуя безусловный рефлекс. Мгновенно запускается её стандартный механизм внутреннего конфликта, очередной болезненный сценарий с чувством вины перед людьми, которых она должна покинуть. Вины за решение, которое всегда принято. За выбор без выбора. — Простите. Простите меня. Мне нужно… Всё происходит за секунды: Гермиона заглядывает в глаза своим самым близким людям, получая их быстрые кивки, заверяющие в понимании ситуации. Взгляд волшебницы обращается к ребёнку, как бы прощаясь, и целительница, подхватив свою сумку со спинки стула, выбегает из ресторана, не позволившего бы ей аппарировать прямо отсюда, даже при всей её решимости. Блейз, очевидно, подготовил экстренный пункт аппарации для целителей в Мунго, сняв защиту: просьба патронуса была вполне чёткой. Гермиона за несколько секунд добирается до первого закоулка от ресторана, попутно выуживая свою палочку из глубин сумки. Древко в руке. Рывок перемещения. Экстренный пункт аппарации приемного отделения Святого Мунго. Она бежит в направлении неотложного отделения, и через пару мгновений её взгляд фокусируется на несущейся каталке, сопровождаемой целителями по направлению к палате номер три: одной из нескольких комнат, содержащих предоперационное помещение. Они были предусмотрены для случаев, где заранее предполагалось длительное и большое по объему вмешательство. На полпути к движущейся каталке с ребёнком, Гермиона осознает, насколько неэффективно её передвижение на каблуках, и на бегу скидывает туфли вместе с сумкой посреди неотложного отделения, преодолевая остаток расстояния босиком. Пока Блейз и дежурные целители на бегу передают целительнице ключевую информацию по этому случаю, взгляд Гермионы блуждает по объему поражений тела ребёнка. В лёгком, но смертоносном сиянии на фоне разрушающихся тканей целительница определяет руническое поражение левой половины тела, сконцентрированное преимущественно в верхней и нижней конечностях. Закон парных случаев реализован в своей предельной пугающей форме: второе руническое повреждение за последние дни, второй ребенок, за жизнь которого придётся яростно бороться. Целительница Грейнджер поднимается взглядом от области поражения к лицу мальчика. На мгновение волшебницу прошибает лёгким дежавю, мимолетным узнаванием чего-то из прошлой жизни, за которое она принимает решение не цепляться, отложив его «на потом». Ребёнок, прибывший без сознания, теперь находился в поверхностном магическом наркозе, экстренно наложенном принимающим реанимагологом. Его кожа была неестественно бледной, лицо было покрыто испариной и выражало гримасу измождения от перенесенной боли и продолжающегося воздействия проклятых рун. Каталка в операционной, бригада перекладывает мальчика на операционный стол. Грейнджер видит основные приготовления через стекло из предоперационного помещения, где поверх платья на неё второпях надевают хирургический халат и перчатки, очищая ускоренной версией стандартного протокола дезинфекции. Блейз также заканчивает этот этап и забегает в операционную, давая реанимагологу распоряжение углублять магический наркоз. Первые секунды двух коллег у операционного стола представляют собой хаотичные произнесения стазисных и кровоостанавливающих заклинаний. Всё происходит по меньшей мере судорожно и бессистемно, хотя сами движения палочек и инструментов отточены до мелочей. Требуется некоторое время, чтобы хоть незначительно затормозить разрушающее действие рунических заклятий на левой стороне тела ребенка, где и расположилась Гермиона. Блейз предоставил ей место главного оператора, встав ассистентом, имея на то личные причины и зная, что она захочет вести в этой ситуации. Требуется несколько минут, чтобы в головах целителей из всех полученных данных диагностики и ответа травмы на базовые чары созрел план чётких действий. — Блейз, мы потеряем обе конечности, если продолжим работать поверхностно. Зови. — Хирург Грейнджер на мгновение отрывается он раны и смотрит карими глазами, полными тревоги и настойчивости, на своего коллегу. — Падму Патил сюда. Достать из-под земли, если придётся, — целитель Забини громким и не допускающим возражений голосом даёт команду среднему персоналу. — И пропустите отца в коридор неотложки, иначе в приёмном, где я его оставил, не останется целых стен. — Пока будем ждать, давай попробуем усилить стазис, накладывая чары на пинцет. — Целительница не отрывая взгляда от области работы протягивает правую руку операционной медведьме, в которую сразу же кладётся упомянутый инструмент. — Вот так захватывай ткань в месте наибольшего сияния, я буду накладывать чары. Пинцет передан в руки второго целителя, и среди полного хаоса из разрушающихся тканей началась скрупулёзная и тонкая работа, призванная выиграть время. Через пять минут рабочая атмосфера пополняется ещё одним взволнованным и спешащим принести пользу специалистом. — Введите в курс дела, — требует рунолог Патил. — Со слов отца, он дотронулся левой рукой до какого-то древнего предмета с агрессивными защитными рунами в старом поместье, отдернул руку и упал на пол, зацепившись ещё и ногой. — Блейз продолжает работу, проговаривая всё это. — Вы сделали хороший стазис. Несмотря на обширные повреждения, руны всё ещё можно отменять на дистальных участках. Есть шансы сохранить сухожилия с мышцами, хотя нам придется постараться. — констатирует Падма, накладывая свою специфическую диагностику над каждым участком поврежденных конечностей, чтобы просмотреть динамику распространения. — Патил, они очень быстро распространяются и скоро перейдут на тело. Давай начнем деградацию чар проксимально, это будет дольше, можно не успеть сохранить пальцы, но больше шансов оставить грудную и брюшную полость интактными. Падма немного хмурится после реплики целителя Забини, в словах которого есть доля правды. Оба варианта жизнеспособны. Оба сопряжены с риском, на который придется пойти. — Пусть решает целитель Грейнджер. Она стоит первым номером. Я начну свою работу так, как мне скажут. Гермиона Грейнджер поднимает взгляд сначала на только прибывшую коллегу, затем на своего ассистента. В их глазах - страх от принятия решения и неопределенности, зажатый в тиски профессиональной собранности, спрятанный под маской спокойствия. Однако слишком очевидно неприкрытый для того, кто сам стоит на этой грани и испытывает подобное в ту же секунду. Целительница обращается взором к поврежденному телу беззащитного и страдающего ребенка, прикрывает глаза, мысленно прося высшие силы послать ей лучшее решение. Эти просьбы никогда не подразумевали получение прямого ответа, ещё ни разу за всю жизнь Гермионе Грейнджер не приходило свыше спасительной подсказки. Но она, находясь на распутье принятия трудных решений, всегда просила, а затем обращалась к себе, своим знаниям, опыту, накопленному годами в операционных, и целительскому чутью. Ответ всегда приходил. Не как глас с небес, но, возможно, посланный ей оттуда. Через тихую уверенность, пережитый опыт и мышечную память в кончиках пальцев. Решение принималось, а следом и ответственность за него, навсегда ложащаяся на хрупкие женские плечи, покрытые стальной мантией решимости и вынужденной силы. Доли секунд проходят, прежде чем целительница открывает глаза. — Начинай дистально. Я буду работать параллельно с тобой. Ты разрушаешь руны, я не даю тканям разрушаться чарами стазиса, коагулирую участки, которые ты обезвреживаешь, слежу за жизнеспособностью тканей. Блейз, ты работаешь выше, борешься за границы. Отделяй рунические нити и замораживай, максимально стабилизируй окружающие их участки. Действуем быстро, но тщательно, используем местно все необходимые зелья, заказывайте из резерва, если потребуется. С этого момента регенерация на мне, без возражений. Концентрируйте свою магию на ваших задачах. — Безапелляционно закончила целительница Грейнджер, отдав четкую и подробную команду, принимая на себя ответственность и основную магическую нагрузку. Регенерирующие чары были наиболее истощающим и сложным видом целительской магии. Они не поддавались тренировке — выработать к ним выносливость было невозможно. Чары имели слишком древнее происхождение — целители изучали их многие годы. Сама почти мистическая сложность овладения красноречиво говорила о том, что это — нечто эксклюзивное и неоднозначное. Слишком своенравное, чтобы быть предсказуемым, и слишком требовательное, чтобы быть доступным. В отличие от стандартных регенерирующих чар, доступных многим в качестве первой помощи и лишь ускоряющих естественное деление клеток, эти работали на грани законов природы, заставляя ткань восстанавливаться там, где она уже теряла эту способность. Такое уникальное достижение целительства не могло быть прекрасным и ничего не требовать взамен. Плата была напрямую связана с магией её применителя. С каждым движением палочки и каждой новой волной воздействия чары отщипывали крупицы от собственного ядра целителя, незаметно поначалу, но неумолимо в итоге. Это было известно всем, кто осваивал обучение целительству, в частности, двоим коллегам Гермионы по операционному столу. Блейз опускает голову, как бы соглашаясь с её планом, однако затем поднимает свой упрямый взгляд на Грейнджер. — Закажи амулет. Ты ведь в программе. Я не буду смотреть, как ты падаешь в обморок от истощения. — Закажу, когда придёт время. Занимайся своей работой, целитель Забини. В обычной жизни они могли спорить и препираться сколько хватало сил у обоих, но в операционной, когда первый номер обращался к ассистенту официально, разговор заканчивался — и это было ясно каждому. — Итак, давайте сосредоточимся и начнем нашу работу по плану, коллеги. Мой набор, пожалуйста. — Падма Патил, кивая двум целителям, палочкой колдует новые диагностические чары над левой ногой, вытягивая свою левую руку к операционной медведьме, принимая от неё рабочие атрибуты, переданные на обработку сразу по приходе в операционную. — Будем переключаться от ноги к руке. Пока мы с Падмой здесь, ты бережёшь руку. Как часто будет смена, поймём в процессе. — Грейнджер отдает последние указания своему коллеге, и все погружаются в кропотливую работу, каждый по-своему преодолевая страх перед неизвестностью.

***

Второй час работы остался позади, унося с собой силы целителей, испытывая их физическую и эмоциональную выносливость. Операции такого рода, проводимые на ребёнке и требующие настолько глубокого погружения мультидисциплинарной команды даже для неотложного отделения были редким явлением. Целители, в попытке компенсировать утомление своих мышц от вынужденного положения у операционного стола, принимают разные позиции. Смена мест также оказывала положительное влияние для фокусировки: переключение внимания создавало необходимую мозгу иллюзию смены деятельности. Блейз опирается предплечьями на стол, теперь работая на мышцах ноги ребенка. Благодаря его усилиям, руны даже спустя такое долгое время не затронули кости и не разрушили сухожилия и мышцы, только нанесли обратимое повреждение, с которым предстоит бороться уже позже. Падма работает, согнув правую ногу в колене и уперев её о внутреннюю поверхность бедра левой ноги. Её действия одновременно масштабные и прицельные: рунолог накладывает диагностические чары, используя время от времени специализированные сканеры, а следом, работая инструментом на подобие художественной кисти, аккуратными движениями разрушает нити заклятий. Гермиона Грейнджер уже опирается правой половиной тела и предплечьем на операционный стол, её босые ноги, так и не облаченные ни в какую обувь, чувствуют прохладу мраморного пола. Она часто становится на носочки, подгибает пальцы на ногах, трёт одну ногу о другую и делает ещё много микро-движений, призванных ухватить крупицы концентрации и скомпенсировать утомление. Операционный халат пропитан кровью, неожиданно прорывающейся из сосудов, которые неизбежно затрагиваются и повреждаются перемещающимися линиями рун. Одежда целительницы уже давно стала влажной, особенно в области спины и груди — какая бы температура не поддерживалась в операционной, концентрация и использование сложных чар всегда сопровождались симпатическими реакциями организма. Гермиона ощущает первые признаки истощения, но принимает решение доработать одну область, прежде чем преминуть к необходимой мере, без которой продолжить борьбу будет невозможно.

***

— Виктор, пожалуйста, свяжитесь с отделом артефактов, пусть запускают протокол. Мне нужен амулет. — Просит реанимаголога целительница Грейнджер под конец третьего часа, достоверно понимая, что продолжать работу дальше скоро будет не способна. Ни магически, ни физически.

***

— Ваш амулет доставлен, целительница Грейнджер. Маго-гемолог ждёт в предоперационной. Гермиона отрывает внимание от операционного поля и поднимает своё бледное и покрытое мелкими каплями пота лицо к Блейзу и Падме, которые также изнурены работой, но выглядят на порядок лучше главного хирурга. — Я отлучусь на некоторое время, а затем вернусь, и мы продолжим, — размеренно говорит целительница, — Мы практически остановили руны, делайте акцент на стазис. Если необходимо, поменяйте себя на другого целителя, только убедитесь, что он понимает ситуацию. — Ma va là, dottoressa Грейнджер. Мы закончим вместе. Как начинали. — Блейз подмигивает ей, и в этом жесте не отразилось ни капли привычного задора, он выглядел до странного серьезным. — Иди подзарядись, мы будем здесь. — Ещё одна попытка лёгкого приободрения от Падмы, прозвучавшая не так беззаботно, как хотелось бы. Оба остающихся у стола волшебника понимали, что ждёт целительницу за дверьми операционной. Ведьма делает кивок головой и, разворачиваясь, направляется на выход из операционной, провожаемая взглядами реанимаголога, его команды и среднего персонала. Стеклянные стены операционной были магически замутнены в начале операции, чтобы происходящее там было отграничено от взгляда посторонних, в отличие от стен между предоперационной и коридором. Эти же стёкла были прозрачными, оба помещения хорошо просматривались с двух сторон. Волшебница выходит из операционной комнаты, слабыми движениями стягивая с себя защитную маску и головной убор. Встречается с представителем службы магического донорства. — Здравствуйте, целительница Грейнджер. У меня всё готово. — здоровается невысокая женщина средних лет в строгом белом халате с идентификатором своей службы на подвесе, демонстрируя принесённый с собой чемоданчик. — Здравствуйте, — на более художественное приветствие и упоминание регалий нет сил, — Давайте будем начинать. Гермиона всё ещё стоит посередине комнаты, чувствуя, будто, минуту назад перейдя порог, очутилась в другом мире: через стекло предоперационного помещения она видит бурную жизнь неотложного отделения. Снующий персонал переговаривается и перемещается, какого-то пациента везут в комнату для оказания помощи. Много людей, много действий, много движения. В этом хаосе её взгляд зацепляется за высокий тёмный силуэт, резко встающий со скамьи ожидания и стремительно приближающийся к дверям предоперационной. Секунда. Взгляд через прозрачное стекло. Прошлое в настоящем. Человек, на бледном лице которого выражение отчаянно сдерживаемой паники, останавливается прямо перед закрытой чарами стеклянной дверью. Волшебница помнила это лицо надменным, холодным, иногда злым, но никогда — таким. Ей потребовалась секунда, чтобы узнать его и полсекунды на умозаключение, что никто не заслужвает испытывать такой страх. Никто в своей жизни не должен беспомощно стоять за стеклянной дверью, не имея возможности повлиять на пугающую неизвестность. Глава в глаза. Узнавание и страх. Гермиона рефлекторно делает шаг вперёд и поднимает руку, делая ей легкое движение в воздухе. Дверь предоперационной открывается её невербальными чарами. Мужчина перешагивает порог, не ожидая приглашения, одновременно нетерпеливо и настороженно заходя в помещение. Он, так и не проронив ни слова, останавливается в паре шагов от девушки в испачканном кровью халате. В этом коротком молчании и скрещении взглядов уместились годы их общего прошлого и мгновения пугающего настоящего. Только двери операционной, мальчик на столе, истощение целителя и страх родителя за ребенка. — Грейнджер. — Малфой. Холод серых глаз впивается в твёрдость карих. Момент бессловесного диалога. — Это мой сын. — Я знаю. — Она не знала, но такое предположение не требовало выдающихся дедуктивных способностей. Блейз, принявший ребенка не в свою смену и отдавший ей управление операцией, платиновые волосы мальчика с чертами лица, будто сотканными из воспоминаний прошлого. — Скажи мне что-нибудь, — лишь хриплость голоса во фразе выдаёт нервозность этого ледяного человека. — Что угодно. Гермиона выдерживает его взгляд и произносит то, что никогда ранее себе не позволяла. — Я не дам ему умереть. — Срывается с губ обещание. Школьный враг коротко кивает и переводит взгляд на чемодан с артефактом. — Это для него? — Это для меня. Чтобы я могла продолжать. Гермиона Грейнджер не общалась с родственниками пациентов во время операции, обычно доверяя это другим, но эта ситуация по какой-то непонятной причине быстро преобретала личный характер. — А теперь выходи и жди. Мы позовём, когда будет можно. — Непреклонно, но как можно более понимающе завершает этот короткий диалог целительница. Язык его тела кричит о том, как болезненно снова увеличивать расстояние между собой и своим ребенком, находящимся по ту сторону двери. Но мужчина кивает, проявляя обреченную покорность и выходит из предоперационной, возвращаясь на свое место.

***

Взгляд серых глаз направлен на происходящее в только что покинутом помещении. Хирург снимает испачканный халат и бросает на пол, открывая своё неформальное белое платье, какие выбирают для особенных поводов. Оно испачкано в крови, но это не трогает волшебницу, садящуюся в кресло, готовящуюся к чему-то. Другая ведьма открывает свой чемоданчик какими-то специфическими чарами и достаёт оттуда амулет. Гермиона Грейнджер произносит произносит над ним что-то, и когда амулет загорается, она кивает в знак своей готовности. Самая умная ведьма своего поколения сидит в кресле, на её шее магическая подвеска, природа которой пока не ясна для наблюдателя. Из груди и амулета легким ореолом пробивается золотистое сияние, знаменующее начало ритуала. Глаза волшебницы закрыты, лицо постепенно бледнеет, руки сжимаются в кулаки, челюсть напрягается. Становится очевидно, что этот ритуал связан с магическим ядром и сопровождается болезненными ощущениями. Опасно, жертвенно, наверняка экспериментально. Она всегда была такой. Десять минут непрерывного слежения за происходящим приносят самому наблюдателю немало противоречивых ощущений. Он никогда не любил смотреть на чужую боль, которой в силу обстоятельств своей жизни ему пришлось лицезреть достаточно, но в эти минуты будто не имел права отвернуться. Потом она встала, зашла за ширму. Через минуту перепачканное платье было в руках у другой ведьмы. Ещё через одну — появилась целительница Грейнджер в чистой хирургической одежде. Она очистила себя палочкой и с самым собранным видом скрылась за дверьми операционной. Другая же ведьма вышла в коридор и скрылась из виду, унося с собой белую ткань.

***

Через два часа в дверях операционной начинается активное движение, в первом вышедшем целителе узнаётся Падма Патил, выходящая в не самом свежем состоянии, держа в руках непонятные приспособления. Затем появляется Гермиона Грейнджер, сдергивающая с себя средства защиты и снимающая с шеи кулон. Она также снимает защитный халат, оставаясь в операционной одежде, распускает волосы и обменивается несколькими словами с Блейзом Забини. Он что-то отвечает ей и направляется прямиком к жаждущему услышать новости мужчине. Пока темнокожий целитель движется к своему другу, он, в свою очередь, прослеживает взглядом, как ситуэт женщины-хирурга быстро, но вымученно скрывается в коридоре. — Малфой. — Школьный друг кладет свою ладонь на плечо измотанного ожиданием мужчины и смеряет серьезным, но сопереживающим взглядом. — Забини. — Хрипло отзывается светловолосый мужчина, стоящий на ногах с момента первых движений в предоперационной. — Всё получилось. Повреждения обширные, восстановление будет долгим: возможно, ему придется заново учиться использовать руку и ногу. Но детский организм достаточно пластичен, так что мы можем надеяться на лучшее. — Спасибо. Спасибо… — Высокий мужчина в тёмном костюме на момент теряет приклеенную намертво маску самообладания, резко двигаясь вперед и упираясь головой в плечо друга. Блейз молча хлопает его по спине. — Иди к нему, — говорит целитель, мягко отстраняясь. — Палата открыта. А мне нужно выловить одну сумасшедшую кудрявую голову, пока она ещё в сознании, — он усмехнулся, пряча усталость за привычной иронией. — У нас прямо-таки встреча однокурсников. Жаль, что при таких обстоятельствах. Драко кивнул, бросив взгляд в сторону длинного коридора, где скрылась Грейнджер, и сжав губы, направился в палату к сыну.

***

Забини находит свою коллегу, сидящую на корточках и прислонившуюся к стене у дверей в ординаторскую. Он тихо подходит, садясь напротив, касается девушки за предплечье и наклоняет голову, пытаясь поймать взгляд. — Ты в порядке? — Да, спасибо. — Гермиона поднимает на него пустые глаза. — Ты лжешь и снова геройствуешь. Тебе известно, что при заканчивающемся амулете нужно сменяться. — Я это учитывала. Меня хватило. Всё получилось хорошо. — Да, если мы считаем за «хорошо» твоё сидение на полу в коридоре. — Я уже встаю. — Именно так. — Большая тёплая рука берёт холодную ладонь и помогает целительнице подняться, наверху перехватывая её за плечо. — Я хочу немного посидеть, потом соберусь и аппарирую домой. — Говорит Грейнджер, когда они уже преодолевают порог ординаторской. — Да, посиди немного, — с непонятной для Гермионы интонацией произносит Блейз, указывая на диван и призывая откуда-то покрывало. Он выключает общий свет, оставляя только неяркие теплые лампочки над кухонным островком. И, ничего больше не говоря, направляется к выходу, в тайне накладывая несильные заглушающие чары на ничего не подозревающую от усталости целительницу. В другой ситуации он бы получил агрессивное жалящее проклятие за такой самонадеянный манёвр, но не сейчас, когда она из положения сидя уже плавно перемещалась в позу лёжа на боку.

***

Сквозь мутную пелену сна Гермиона Грейнджер слышит за дверью чьи-то знакомые голоса. Она понимает, что бессовестно отключилась в комнате персонала на неопределенное количество времени, но ни интерес к происходящему за дверью, ни любимое чувство вины за отдых не были достаточными по своей силе, чтобы вырвать хирурга из лап сна.

***

— Грейнджер, давай ты продолжишь немного сидеть в своей куда более уютной квартире? — Мягкий голос, сопровождаемый поглаживанием по плечу, возвращает целительницу в сознание. — Блейз. Черт… Сколько? — Принимая сидячее положение, тихо говорит Гермиона. Она закрывает глаза и опускает голову, отчаянно пытаясь внутренне подсобраться и вернуть себе жизнеспособность. — Сейчас одиннадцать. Ты спала три. — Это ужасно, — страдальчески заключает женщина. — Это нормально. Но тебе будет лучше пойти домой и отдохнуть там как следует. Гермиона Грейнджер смотрит на своего коллегу, сидящего перед ней на корточках, мысленно задавая себе вопрос, чем заслужила такую участливость и заботу. А следом её догоняют мысли о мальчике, которого они спасли, позже оставив в магическом наркозе для восстановления прямо в той же операционной, которая была превращена в палату. — С мальчиком всё хорошо? — Его зовут Скорпиус. Драко находится с ним всё это время и, похоже, уже планирует выкупить какую-нибудь палату на нашем нижнем этаже на время его восстановления, — хмыкает Блейз, улыбаясь. — Завтра навестишь своего пациента. С ним теперь всё будет хорошо. — Скорпиус. — Волшебница пробует это имя на вкус. — Хорошо.

***

Ночь наступила и для неотложного отделения: свет в коридорах и свободных операционных остался прежним, а в палатах, где восстанавливаются тяжелые пациенты, переключился на локальный, помещая комнаты в комфортную темноту. Целительница проходит мимо круговых палат, заранее решив, что заглянет к главному пациенту сегодняшнего дня завтра, на свежую голову. Дальнейшее перемещение происходит словно в тумане: пара минут на улице, рывок аппарации и ещё минута до заветной двери родного дома. Гермиона Грейнджер заходит к себе в квартиру, пространство которой ещё помнит утренние сборы на День рождения. На журнальном столике две чашки с чаем и косметика — всё оставлено двумя воодушевлеными встречей и походом в ресторан подругами. Ведьму неожиданно поглощает ощущение измененного пространства, что побуждает её оглядеться по сторонам внимательнее. На поверхностях предметов мебели в её гостиной тут и там располагаются многочисленные вещи. Праздничное платье, очищенное, бережно убранное в чехол и перекинутое через спинку дивана. Горшок с ростком Десертной Мяты. Цветы от Гарри и Джинни. Ещё несколько букетов тут и там. Красивые конверты с поздравительными письмами и маленькие подарочные коробки. Двухъярусный торт с белым кремом и свечами в виде цифр «три» и «один» под чарами стазиса. Нет сомнений, кто приходил в больницу. Кто доставил все эти вещи, нашёл оставленное в хаосе происходящего платье и выброшенные в коридоре туфли и сумку. Она думает о том, как с такой жизнью может иметь право на таких друзей, как Гарри и Джинни. Гермиона Грейнджер оглядывает пространство своей квартиры, мягкой атмосферой говорящее о празднике, которого не случилось. Дне, который вместо задувания свечей принёс кровь, чужой страх и ожесточенную борьбу за жизнь ребёнка. Главным подарком в который оказалась спасённая жизнь. Это не было плохо. Это просто было несколько сюрреалистично. И до ужаса естественно вписывалось в ту реальность, которую она для себя построила. И что-то внутри переполнилось. Девушка опускается коленями на ковёр посреди своей гостиной. Накрывает дрожащими руками лицо. И рыдает.