Наследница Слизерина

Коридоры Хогвартса никогда не казались Рейн такими длинными, как сейчас. Она шла по подземельям, и каждый шаг отдавался в висках глухой пульсирующей болью. Факелы горели тускло – кое-где они и вовсе погасли, оставив после себя лишь сладковатый запах дыма и длинные, дрожащие тени, которые тянулись за ней, как пальцы мертвецов. Рейн не знала, сколько времени прошло с тех пор, как староста позвала её в кабинет декана. Пять минут? Десять? Полчаса? Время растянулось, потеряло привычную упругость и текло, как патока –медленно, вязко, невыносимо. «Он знает», — пульсировало в голове в такт шагам. — Кто-то донёс, что я оказалась там первая». Она попыталась взять себя в руки, но мысли разбегались, как потревоженные мотыльки. Снейп не стал бы вызывать её просто так.  Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она вспомнила приют. Серые стены. Запах казённого супа и дешёвого мыла. Жёсткие кровати в общих спальнях, где никогда не было тихо, никогда не было тепло, никогда не было хорошо. «Если меня исключат, я вернусь туда и  застряну в том мире навсегда». Она представила своё возвращение – как переступает порог, а воспитательница смотрит на неё с тем же выражением, что и три года назад: «Ну что, Рейн, не получилось стать великой волшебницей?» — и презрительно кривит губы. Как она снова будет спать на скрипучей кровати у окна, откуда видна только глухая стена соседнего дома. Как каждый день будет напоминать ей о том, что она попыталась сбежать – и не смогла. Она заставила себя дышать глубже. Медленнее. Вдох – раз, два, три. Выдох – раз, два, три. Коридор закончился. Рейн остановилась перед массивной дубовой дверью, за которой находился кабинет профессора Зелий. Из-за двери не доносилось ни звука – ни шагов, ни шороха пергамента, ни потрескивания камина. Только глухая, гнетущая тишина, которая казалась тяжелее камня. Рейн подняла руку. Кулак застыл в дюйме от дерева. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. «Никто не знает про Голос. Никто не знает про парселтанг. Снейп может подозревать что угодно, но доказательств у него нет. И не будет. Я не дам». Она постучала – три коротких, едва слышных удара. Косточки пальцев глухо стукнули по старому дереву, и звук этот показался ей оглушительным в мёртвой тишине коридора. — Войдите, — раздался из-за двери ровный, лишённый интонаций голос. Рейн толкнула дверь.   Кабинет зелий встретил её знакомым, почти родным запахом – сушёные травы, вековая пыль на стеллажах и едва уловимый кисловатый привкус, который всегда стоял в воздухе. Слабый свет горел только над столом и в камине, остальные углы утопали во мраке. Тени плясали по стенам, и заспиртованные змеи в банках на стеллажах казались живыми – они шевелились в этом неровном, дрожащем свете, и Рейн почудилось, что одна из них на миг открыла глаза. Снейп сидел за своим столом. Его длинные чёрные волосы падали на лицо, скрывая выражение глаз. Руки – бледные, с длинными пальцами, которые она столько раз видела мелькающими над котлами, – были сложены домиком на столешнице. Перед ним лежал крупный, плотный, исписанный мелким, убористым почерком пергамент. — Профессор… — начала Рейн, и голос её прозвучал тише, чем ей хотелось бы. Она ненавидела эту дрожь в горле. Ненавидела, когда собственный голос не слушался. Ненавидела чувствовать себя простой провинившейся студенткой – уставшей, напуганной, загнанной в угол. Снейп взглянул на неё и кивком указал на стул напротив. Рейн села. Стул был жёстким, с прямой высокой спинкой, и она почувствовала, как дерево впивается в лопатки, напоминая, что расслабляться здесь не положено. Под немигающим, изучающим, как у змеи, застывшей перед броском взглядом Снейпа, хотелось сжаться в комок, стать маленькой, незаметной, раствориться в воздухе, как дым от догорающей свечи. Но Рейн заставила себя держать спину прямо. Она смотрела куда-то в район его подбородка – не в глаза, но и не в пол. Этому она научилась в приюте: смотреть так, чтобы не вызывать гнева, но и не выглядеть побеждённой. Снейп молчал. Молчание длилось секунды, которые превращались в вечность. Рейн слушала как мерно, неспешно тикают старые настенные часы – как отсчёт времени до казни. Слушала собственное дыхание – слишком частое, слишком громкое. Она сжала пальцы под столом, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла, не давала мыслям разбегаться. — Мисс Фостер, — начал Снейп наконец, нарушая тишину. Пауза была намеренной. Рейн знала этот приём – он использовал его тогда, когда хотел, чтобы студент сам себя выдал от волнения. Но она не попадётся. — Сегодня вечером произошло неприятное событие. В одном из коридоров была обнаружена кошка смотрителя. Рядом с ней – надпись. Я полагаю, вы в курсе, о чём идёт речь. Он всё ещё не смотрел на неё. Его пальцы чуть шевельнулись на столе — будто перебирали невидимые чётки. Рейн кивнула. — Да, профессор. Её голос прозвучал ровно. Хорошо. — И вы, разумеется, были там. Это было не вопросом. Констатацией факта. Снейп не спрашивал – он утверждал, и в этом утверждении уже сквозило обвинение. Его взгляд впился в неё – чёрный, непроницаемый. — Да, — тихо ответила Рейн, чувствуя, как под этим взглядом кожа начинает гореть. — Там ведь собрался почти весь Хогвартс.  Снейп чуть склонил голову – движение, которое Рейн за три года научилась читать как признак того, что она ответила не так, как он ожидал. Его чёрные глаза сузились, превратившись в две узкие щёлки. — Но вы там оказались одна из первых, верно? Вы и третьекурсник с Ровейнкло. Кровь отлила от лица так быстро, что на секунду перед глазами потемнело. Она почувствовала, как холод пробежал по спине, опускаясь от шеи до самого копчика, заставляя волоски на руках встать дыбом. Пальцы, сжимавшие край стула, побелели. «Чёрт». Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Ей вдруг стало трудно дышать – воздух в кабинете, и без того спёртый, превратился в вязкую, тяжёлую массу. Кто-то рассказал. Конечно, кто-то рассказал. Поттер и его друзья. Они стояли там, когда всё случилось. Они видели её и Джоэла. И теперь – то ли случайно, то ли намеренно, то ли из чувства страха, что их самих подозревают, – они выдали её. «Очень по-гриффиндорски, — с горечью подумала она, чувствуя, как внутри поднимается глухая, липкая волна отчаяния. — Спасают свои шкуры, подставляя других». — И что вы делали на втором этаже во время Хэллоуинского пира? — спросил Снейп, и в его голосе зазвенела сталь. Он подался вперёд, и его длинные чёрные волосы упали на лицо, отбрасывая глубокие тени на острые скулы. Рейн почувствовала, как пересохло в горле. Язык будто примёрз к нёбу. Она пыталась продумать ответ – правдоподобный, безопасный, скучный, такой, чтобы не вызывал лишних вопросов. Но под его чёрным, тяжёлым, как ртуть взглядом,  слова рассыпались, как песок сквозь пальцы. — Мы… мы шли не туда, — начала она, и голос её сорвался. Она прокашлялась. — Нам с Джоэлом нужно было поговорить кое о чём. Я просто… мы пошли искать более укромное место… Она замолчала, поняв, как это звучит. Слишком поспешно. Слишком неубедительно. Слишком похоже на оправдание. — Укромное место, — повторил Снейп, и в его монотонном голосе вдруг прорезалась едва уловимая насмешка. Он откинулся на спинку кресла, и скрестил руки на груди – этот жест Снейпа Рейн считывала как жест превосходства. — В коридоре, где произошло преступление?  Рейн залилась краской. Жар поднялся от шеи к щекам, к ушам, к кончикам ушей. Она чувствовала, как горит лицо, и ненавидела себя за эту слабость. За то, что не может оставаться холодной, как Снейп. За то, что её тело предаёт её при первой же опасности. — Да, — ответила она, собрав остатки самообладания в кулак. — Чтобы побыть наедине. Снейп медленно выдохнул через нос. Звук был едва слышен, но в тишине кабинета он прозвучал как пощёчина. Его пальцы, сложенные домиком на столе, шевельнулись и замерли. Он смотрел на неё, и в этом взгляде читалось всё: недоверие, презрение и какое-то странное, почти хищное любопытство. — Мисс Фостер, — сказал он, и его голос стал на октаву ниже, опаснее, — позволю себе напомнить, что я ваш декан. И от того, насколько вы сейчас будете откровенны, зависит, отправитесь ли вы завтра утром на занятия или же прямиком в Министерство магии для более серьёзного разбирательства. Рейн побелела. Она понимала, что он не шутил. Он никогда не шутил. Стальные нотки в его голосе, холодный блеск чёрных глаз – всё говорило о том, что если она сейчас скажет что-то не то, если он заподозрит её в сокрытии информации или, хуже того, в причастности, – у неё будут проблемы. Он на правах декана он с легкостью мог вышвырнуть её из Хогвартса. Вернуть в приют, откуда она вырвалась с таким трудом, такой ценой. Она вновь сжала кулаки под столом так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Боль отрезвила, вернула контроль. — Я не трогала эту кошку, профессор, — сказала она, и голос её, к удивлению, не дрогнул. — И не писала на стене. Я понятия не имею, кто это сделал. Она смотрела ему прямо в глаза – впервые за всё время разговора. Напряжение в воздухе было таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Снейп молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, словно маска, высеченная из льда. Но Рейн заметила, как дёрнулся уголок его губ –едва заметно, на долю секунды. — Я и не утверждаю, что это сделали вы, — спокойно ответил Снейп. — Но вы оказались там самой первой. Понимаете, как это выглядит со стороны? Рейн молчала. Свечи на столе, казалось, перестали потрескивать, будто замерли в ожидании. Тишина давила на уши, на плечи, на грудь. — Вам известно что-то о Тайной комнате? — спросил Снейп внезапно, меняя тон. Вопрос прозвучал будто бы невзначай: он даже не смотрел на неё, уставился куда-то в сторону камина, где догорали последние поленья. Но Рейн знала – случайностей в этом кабинете не бывает. Каждое слово, каждая пауза, каждый жест просчитаны. Он проверял её. Прощупывал. — Нет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — А вам? — Здесь задаю вопросы я. Снейп снова посмотрел на неё. В его глазах горел холодный, цепкий огонь. Он смотрел так, будто пытался заглянуть ей под кожу, в самую душу – туда, где прятались все её секреты. — Может, вы видели или слышали что-то странное? — продолжил он, чуть наклонив голову. — В последнее время. Что-то необычное. То, что не вписывается в привычный порядок вещей. Сердце пропустило удар – один, два, три долгих удара, – а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она почувствовала, как левая ладонь зачесалась – нестерпимо, мучительно, будто под кожей что-то шевелилось, просыпалось. Этот зуд она знала слишком хорошо. Он появлялся всякий раз, когда рядом была тёмная магия. Или когда кто-то говорил о том, что было с ней связано. «Он знает. Откуда? Что ему известно?» Мысли заметались, как пойманные в клетку птицы. «Может, кто-то рассказал? Нет, никто не знает про Голос. Я никому не говорила». — Что вы имеете в виду? — осторожно переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто устало, а не испуганно. — То и имею, — Снейп скрестил руки на груди. Его лицо стало непроницаемым – ни единой эмоции, ни тени. — Не заставляйте меня задавать вопросы дважды, мисс Фостер. Вы не в том положении, чтобы играть в недопонимание. Тишина стала оглушительной. Рейн чувствовала, как кровь пульсирует в висках – тук-тук, тук-тук. Как где-то за стеной капает вода –кап… кап… кап… – и каждый звук отдаётся в голове ударом молота. «Он проверяет меня. Он не знает. Он только подозревает. Или блефует». Она заставила себя не отводить взгляд. Посмотрела прямо в его чёрные глаза – холодные, бездонные, как озёро в ночи, – и выдержала. — Нет, профессор, — сказала она, и голос её, вопреки всему, прозвучал ровно. — Ничего странного я не слышала. Снейп смотрел на неё долго. Так долго, что Рейн начала считать секунды – тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять… Она чувствовала, как пот катится по спине, как рубашка прилипает к коже, как сердце колотится где-то в горле. Профессор подался вперёд резко, одним движением, как змея, готовящаяся к броску. В его чёрных глазах в свете свечей отражалось пламя, и от этого казалось, что глаза горят изнутри. — Вы плохая актриса, мисс Фостер. Я наблюдал за вами на занятиях последние недели. Ваши зелья, которые раньше были образцовыми, теперь едва годятся для чистки котлов. Вы вздрагиваете от каждого шороха, теряйте сознание на моем уроке. А сегодня вы оказались в коридоре, где было совершено нападение, раньше всех остальных. Слишком много совпадений, не находите? Рейн стиснула край стула побелевшими пальцами. Она чувствовала, как дерево скрипит под её хваткой, но не могла ослабить хватку – иначе руки начнут трястись. — Если вы что-то знаете и скрываете, и из-за этого пострадает кто-то из учеников Хогвартса, я сделаю всё, чтобы вы покинули эту школу навсегда. И я поступлю так по отношению к любому студенту, не важно, кто он и с какого факультета. Все студенты равны. Рейн подняла голову. Что-то щёлкнуло внутри неё – смесь усталости, многодневного недосыпа и накопившейся горечи выплеснулась наружу, прежде чем она успела себя остановить. Слова рвались наружу – те, которые она держала в себе месяцами, а то и годами.  — Но некоторые ровнее, — тихо сказала она. Снейп замер и весь кабинет замер вместе с ним. Даже тени на стенах, казалось, перестали плясать. Его чёрные глаза сузились, лицо стало непроницаемым – ни единой эмоции, ни намёка на то, что происходит у него в голове. — Что? — переспросил он, и его длинные пальцы легли на столешницу, впиваясь в дерево. Рейн поняла, что сморозила глупость. Студентка, которую сейчас обвиняют не пойми в чём, не должна препираться с деканом, у которого хватает власти вышвырнуть её из школы до того, как она успеет собрать вещи. Но отступать было поздно. Да и не хотелось. Недавний разговор с Джоэлом задел её за самое больное, и теперь слова лились сами – горькие, злые, долго сдерживаемые.  — Я имею в виду, — сказала она, и голос её, вопреки ожиданиям, не дрогнул, — что фраза «все студенты равны» звучит красиво, профессор. Но только до тех пор, пока не доходит до дела. Потому что если бы вы действительно верили в равенство, вы бы… заметили, что происходит у вас под носом. Она замолчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Снейп не шелохнулся. Только тень пробежала по его лицу – или Рейн показалось? — Конкретнее, — велел он. Голос его стал тише, но от этого только опаснее. Конкретнее. Что ж. Она выдаст ему конкретнее. — Вы знаете, как меня называют в коридорах, профессор? — спросила она, и голос её чуть дрогнул – самую малость, на полтона. — И ещё и других студентов. Нас называют «грязнокровками». Те, у кого фамилии подороже. Те, чьи отцы и матери до сих пор считают, что чистоту крови нужно сохранять любыми способами. Она сделала паузу, ожидая реакции. Снейп молчал. Его лицо ничего не выражало. Но Рейн заметила, как его пальцы на столе чуть сжались –едва заметное движение, которое выдавало напряжение. — Вы знаете, кто это делает, — продолжила она, чувствуя, как внутри поднимается волна горечи. — Может быть, вы закрываете на это глаза или, может, вам всё равно. Но так или иначе – фраза про равенство звучит просто смешно. В голове вспыхнуло воспоминание, яркое, до боли отчётливое.     Это случилось год назад. Рейн шла к библиотеке через внутренний дворик с парой книг под мышкой – «Продвинутый курс Зельев. Третий курс» и «История магии XX века», обе тяжёлые, с потрёпанными корешками, пахнущие пылью и старым пергаментом. Солнце ещё светило, но воздух уже пробирал до костей. Осень в Хогвартсе была коварной, если днём казалось, что лето ещё не ушло, то к вечеру холод заползал под мантию и щипал кожу, как тысяча мелких игл. Она торопилась. Ей нужно было успеть до обеда сдать эссе по Трансфигурации, а потом подготовиться к Зельям. Девочка почти не смотрела по сторонам, и это было ошибкой. Дорогу ей преградили трое. Первокурсник Драко Малфой – в центре, с идеально зачёсанными белыми волосами, которые блестели на солнце, как свежевыпавший снег. На его губах застыла мерзкая, самодовольная улыбка – та самая, от которой хотелось выхватить палочку и стереть её с его смазливого лица. Крэбб и Гойл стояли по бокам, одинаково тупые и одинаково огромные, как две горы мяса в школьной форме. Они перегораживали проход, нависая над Рейн, и их тени падали на каменные плиты, отрезая путь к отступлению. — Фостер, — протянул Драко, лениво улыбаясь. Его холодные, колючие серые глаза скользнули по её мантии, проверяя, всё ли на месте, нет ли повода для насмешки. Он делал это всегда – осматривал её с головы до ног, будто искал изъян. И всегда находил. — Ты куда это собралась? Погулять? — продолжил он, и в его голосе зазвенели знакомые нотки превосходства. — Смотри, не испачкай свою мантию. Вряд ли фонд найдёт лишние галлеоны тебе на обновку.  Крэбб прыснул – низко, неприятно, похоже на хрюканье свиньи, Гойл ухмыльнулся, обнажив неровные жёлтые зубы.  Рейн сжала зубы. Челюсть свело так сильно, что заныли мышцы. Книги в руках стали тяжёлыми, как свинец. «Не реагируй. Пройди мимо. Он только этого и ждёт». Она сделала глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не помог. Гнев не уходил – он клубился где-то в груди, как живое существо, просящееся наружу. — Отойди, Малфой, — сказала она тихо. Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и звонкая. Драко приложил ладонь к уху – театрально, нарочито, чтобы стоящие вокруг засмеялись. И они засмеялись. Несколько старшекурсников, проходивших мимо, даже один первокурсник, который явно не понимал, что происходит, но решил поддаться общему настроению. Все замерли, наблюдая за спектаклем. — Что? — переспросил Драко, вытягивая шею и прищуриваясь, будто плохо слышал. — Не слышу, Фостер. Грязнокровки говорят так тихо, потому что боятся? Или потому что их голоса недостойны звучать в приличном обществе? — Я не боюсь, — ответила Рейн, и голос её стал твёрже. Она стояла прямо, не сгибаясь под его взглядом, и смотрела ему в глаза, сверху вниз. Драко шагнул ближе. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то сладковатым – может, тыквенным соком из Большого зала, может, теми конфетами, которые ему присылали из дома в огромных коробках, перевязанных шёлковыми лентами. Он почти касался её плечом. — Нет, боишься, — сказал он, и его голос упал до шёпота, но такого, чтобы его слышали все, кто стоял в радиусе десяти футов. — Ты всегда боишься. Потому что знаешь, кто ты. Никто. Ни рода, ни семьи, ни денег. Только приют и жалость, которая привела тебя в Хогвартс. «Жалость». Это слово ударило гораздо больнее, чем «грязнокровка». Рейн помнила тот день, когда профессор Снейп принес письмо в приют. Помнила удивлённые глаза директрисы приюта – круглые, навыкате, как у рыбы. Помнила её бормотание про «странную благотворительность».  Жалость? Жалость была хуже ненависти. Ненависть можно было использовать. Ненависть можно было обратить в оружие. А жалость… жалость разъедала душу, как кислота. Девочка почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Не горячая, не взрывная, нет. А такая, от которой пальцы становятся липкими, а в груди всё сжимается в тугой ледяной ком. Которая не кричит, а затихает перед ударом. — Повтори, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. На секунду Драко растерялся. Рейн заметила, как нервно, непроизвольно дёрнулся уголок его рта. Он ожидал, что она опустит взгляд, ссутулится, уйдёт. Что она сделает то, что делали все, кого он запугивал. Но Рейн стояла прямо, как струна, и её серые глаза – такие же по цвету, как у него, но без родовой надменности – смотрели не мигая. — Грязнокровка, — повторил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он звучал на тон ниже, как будто Драко сам не верил в то, что говорил. — Жалкая, ничтожная грязнокровка, которая даже не знает, кто её родители. Может быть, твоя мать торговала собой на улице, а отец был пьяницей, который… Рейн сделала шаг вперёд. Они оказались почти вплотную. Девочка чуть склонила голову чтобы смотреть ему пряма в глаза. Она видела, как расширились его зрачки. Как на лбу выступила тонкая блестящая испарина. Крэбб и Гойл за его спиной переступили с ноги на ногу, но не двинулись с места – то ли не поняли, что происходит, то ли ждали команды. — Давай, Фостер, — прошипел Драко, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Что ты сделаешь? Заплачешь? Побежишь жаловаться? — Нет, — сказала Рейн, и голос её был тихим, как лезвие ножа, занесённого для удара. — Давай посмотрим, какого цвета твоя кровь. Драко замер. Весь его страх, который он так старательно прятал за маской надменности, выплеснулся наружу – в расширенных зрачках, в побелевших костяшках пальцев, в том, как он чуть заметно попятился. — Что? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Ты… ты что, угрожаешь мне, грязнокровка? — Готова поспорить, — продолжила Рейн, не повышая тона, и её губы растянулись в холодной, почти хищной улыбке, — что она красная. Как и у меня. Как и у любого другого волшебника или маггла. Давай я вспорю тебе брюхо и мы убедимся в этом? Прямо здесь, при всех? Крэбб и Гойл переглянулись. Кажется, даже они – тупые, неповоротливые, вечно жующие что-то на ходу – почуяли неладное. Гойл сделал шаг назад. Крэбб что-то промычал, но не вмешался. Вокруг собиралась толпа. Студенты останавливались, тянули шеи, перешёптывались. Кто-то ахнул. Кто-то, наоборот, замер с открытым ртом. Рейн чувствовала на себе десятки взглядов – любопытных, испуганных, восхищённых и осуждающих. Но ей было всё равно. Драко побледнел. Не от страха, от злости. Его уязвили прилюдно, на глазах у всех, перед его же свитой. Сын Люциуса Малфоя не мог позволить себе отступить перед какой-то сиротой с непонятным происхождением. Это было бы хуже поражения. — Ты психопатка, — выдохнул он, и его губы искривились в злобной усмешке. — Ты совсем чокнутая, Фостер. Ты хоть понимаешь, с кем ты сейчас разговариваешь? — С трусливым щенком, который прячется за папиной мантией, — ответила Рейн, и в её голосе зазвенел лёд. — Давай, — Драко выхватил палочку. Движение было резким, почти паническим – он не целился, он просто хотел показать, что не боится. — Давай я покажу тебе, какого цвета кровь у тех, кто переходит дорогу Малфоям. Рейн тоже схватила палочку, и в ту же секунду они одновременно выкрикнули заклинания. Две вспышки столкнулись в воздухе, разлетелись искрами, осыпали каменный пол мелкими огненными брызгами. Кто-то из девчонок завизжал – пронзительно, по-настоящему испуганно. Толпа отпрянула, создав вокруг них пустое пространство. — Stupefy! — крикнул Драко, и его голос сорвался на фальцет. — Petrificus Totalus! Драко ушёл в сторону, его белые волосы взметнулись, как парус. Палочка Рейн описала дугу, и она уже открыла рот для следующего проклятия, когда над толпой разнёсся голос, от которого всё внутри оборвалось. — ДОСТАТОЧНО! Зелёная мантия Профессор Макгонагалл развевалась от быстрой ходьбы, лицо было красным то ли от холода, то ли от ярости, губы сжаты в тонкую линию – такую тонкую, что они почти исчезли. В руке она сжимала палочку – не угрожающе, но так, что любой, кто сделал бы лишнее движение, оказался бы приклеенным к стене. Рядом с ней, сложив руки на груди, возвышался профессор Снейп. Чёрный, как тень, с лицом, напоминающим маску смерти –  ни единой эмоции, ни намёка на человеческие чувства. Его глаза скользнули по Рейн, задержались на её палочке, которую она всё ещё сжимала в поднятой руке, потом переметнулись на Драко. — Малфой! Фостер! — голос Макгонагалл звенел от ярости, как натянутая струна. — Что здесь происходит? — Она начала, — выпалил Драко, пряча палочку в рукав мантии. Его лицо было бледным, но на губах уже заиграла победная улыбка. — Она угрожала мне, профессор, при всех. Я лишь защищался. — Это неправда, — спокойно сказала Рейн, тоже убирая палочку. Её сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, но голос – голос оставался ровным. Этому она научилась за долгие годы в приюте, когда каждое слово могло стать поводом для наказания.  Никогда не показывать страх. Никогда не показывать слабость. — Не имеет значения, кто начал, дуэль посреди двора… — Она перевела взгляд на Снейпа, и её голос стал чуть тише, но не менее твёрдым. — Профессор Снейп, разберитесь со своими студентами. Снейп кивнул –  коротко, чуть заметно, только уголками губ. — С удовольствием, — процедил он, но в его голосе не было ни капли удовольствия. Он схватил Драко за шиворот левой рукой, Рейн правой за плечо – и потащил в замок, не обращая внимания на то, что его мантия цепляется за ступени, а студенты шарахаются в стороны. Пальцы у него были длинные, холодные и сильные. Они впивались в плечо Рейн так, что она почувствовала, как заныли кости. Но она не сопротивлялась. Она шла молча, глядя прямо перед собой, и думала только об одном: «Это ещё не конец. Это только начало».   Рейн думала, что самое страшное уже позади. Отработки, выговор, минус N-ое очков с факультета – она была готова ко всему. Снейп, конечно, устроил разнос: назначил отработки на две недели вперёд, она чистила котлы без магии, скоблила их щёткой, пока пальцы не сотирались в кровь.  Она думала, что всё позади. Но реальность превзошла ожидания. Это случилось на следующее утро после окончания отработок. Сразу после подъёма, когда Рейн ещё не успела как следует проснуться, а голова была все ещё тяжёлой, её вызвали в кабинет декана. Стоя перед дверью, она услышала голоса. Два. Нет, три. Один принадлежал профессору Снейпу – ровный, бесстрастный, как всегда, словно он зачитывал рецепт зелья или перечислял ингредиенты. Второй она узнала сразу. Драко. Его голос был капризным, но торжествующим, как у ребёнка, который застал обидчика перед родителями и теперь ждёт сладкой мести. А третий… третий был низким, бархатистым, со стальными нотками. Взрослым и незнакомым. Она вошла – и замерла на пороге.   У стола стоял Драко – с видом оскорблённого достоинства, руки скрещены на груди, подбородок вздёрнут так высоко… как, впрочем, и всегда. Его белые волосы были безупречно зачёсаны – ни единого завитка, ни единой складочки. Рядом с ним, положив руку ему на плечо так, будто это было проявление заботы – но на самом деле скорее собственнический жест, – стоял мужчина, которого Рейн никогда не видела раньше, но сразу догадалась. Люциус Малфой. Серебряная трость с головой змеи в виде шипящей морды с рубиновыми глазами, которые, казалось, вонзались в душу. Он был одет в дорогую чёрную мантию с серебряной вышивкой – тонкой, изящной, которая стоила больше, чем вся одежда Рейн за всю её жизнь. Его сапоги из чёрной кожи блестели в свете камина, и на них не было ни пылинки. Весь его вид излучал власть и презрение ко всем, кто стоял ниже. За столом сидел Снейп. Его лицо было непроницаемым, как всегда – тёмные глаза ничего не выражали, пальцы сплетены в замок на столешнице. Он не встал. Не шевельнулся. Не сказал ни слова. Он смотрел куда-то в сторону – не на Рейн, не на Малфоев, а в пустоту между ними. На стену, может быть. Или сквозь неё. Рейн показалось на секунду, что он хочет оказаться где угодно, только не здесь. Но это длилось не дольше мгновения. Потом его лицо снова стало каменным. — А, — протянул Люциус, окидывая Рейн взглядом с головы до ног. Этот взгляд был хуже, чем у Драко. Гораздо хуже. Люциус Малфой смотрел на неё как на пятно на своей идеально чистой мантии, как на нечто, что не должно существовать в его мире. — И вы та самая мисс… Фостер, я полагаю? Он произнёс её фамилию так, будто выплёвывал что-то несъедобное. С каким-то особым, присущим только чистокровным волшебникам презрением – как будто сама мысль о том, что такая фамилия может существовать, оскорбляла его слух. — Да, сэр, — ответила Рейн, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она стояла прямо, плечи расправлены, подбородок вздёрнут – ровно настолько, чтобы не выглядеть ни вызывающе, ни сломлено. Руки висели по бокам, пальцы сжаты в кулаки. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Мистер Малфой, отец Драко, любезно согласился прибыть в Хогвартс, чтобы обсудить вчерашний инцидент, — сказал Снейп бесцветным, механическим голосом, будто зачитывал инструкцию к приготовлению зелья. — Он встревожен. И у него есть вопросы к вам. «Встревожен». Рейн чуть не усмехнулась. Этот человек не был встревожен. Он был в ярости. Или делал вид, что в ярости, чтобы показать свою власть. — Встревожен – мягко сказано, — Люциус сделал шаг к Рейн. Потом ещё один. Его трость глухо стучала по каменному полу – тук, тук, тук, – и каждый удар отдавался в висках. Он остановился в футе от неё. Достаточно близко, чтобы видеть, как играют желваки на его скулах. — Мой сын рассказывал мне о вас, мисс Фостер. О вашей… необычной агрессивности. О ваших угрозах. О том, как вы без причины напали на него посреди двора. При свидетелях. — Это неправда, — сказала Рейн. Голос её не дрожал – хотя она изо всех сил держала его на этой тонкой грани. — Он начал первым. Он назвал меня… — Назвал? — перебил Люциус. Его голос стал тише и от этого ещё страшнее – как шёпот перед ударом. — Он назвал вас как-то, и вы решили, что имеете право угрожать ему расправой? Так поступают магглы в маггловских приютах?  Он произнёс слова «магглы» и «маггловские» так, будто речь шла о заразной болезни. О чём-то, чего стыдятся и что стараются не выносить на свет. Рейн почувствовала, как кровь приливает к щекам – горячая, стыдная, гневная. Ей хотелось закричать. Рассказать, кто на самом деле начал, кто провоцировал, кто унижал её каждый божий день. Рассказать про каждое слово, каждый взгляд, каждый случай, когда Драко перегораживал ей дорогу в коридоре. Рассказать, как она просыпалась по ночам от его насмешек, которые звучали в голове, как заевшая пластинка. Но она понимала, что это бесполезно, как доказывать слепому, что солнце светит. Она перевела взгляд на Снейпа. Он сидел, не шевелясь. Его пальцы по-прежнему были сплетены на столе – бледные, длинные, похожие на корни старого дерева. Он всё ещё смотрел куда-то в сторону, в пустоту. В окно, может быть. Или просто сквозь стену. Его лицо ничего не выражало. Ни гнева. Ни сочувствия. Ни желания вмешаться. Ни даже простого человеческого «довольно». «Он не скажет ни слова, — поняла Рейн, и эта мысль кольнула где-то под рёбрами – остро, холодно, привычно. — Он никогда не скажет. Потому что они с Малфоем — из одного мира. А я – нет». — Я только защищалась, — повторила она, уже тише. Голос её сел – не от страха, от осознания собственного бессилия. — Защищались? — Люциус усмехнулся тонко, одними уголками губ. — От слов? От правды? Если слова моего сына ранят вас, мисс Фостер, возможно, вам стоит подумать, почему они так точны. Драко за его спиной довольно улыбнулся – той самой улыбкой, от которой хотелось выхватить палочку снова. Белые зубы блеснули в полумраке кабинета. Он смотрел на Рейн с торжеством победителя, которому не пришлось даже пачкать руки. Повисла тишина. Тяжёлая, липкая, как недоваренное зелье, которое застывает комками на дне котла. Даже огонь в камине, казалось, притих и перестал трещать, словно замер в ожидании. Рейн стояла посреди кабинета и понимала, что проиграла ещё до того, как открыла дверь. Проиграла в тот момент, когда родилась не в той семье. Проиграла, когда письмо из Хогвартса нашло её в приюте, а не в родовом поместье с многовековой историей. — Я не буду требовать вашего исключения, — сказал наконец Люциус, поправляя мантию одним движением, отточенным до совершенства. Он повернулся к камину, и его лицо на миг оказалось в свете пламени – жёсткое, непроницаемое, безупречное. Рейн подумала, что он похож на статую в музее – красивую и холодную, но бездушную. — Я не жесток, — продолжил он, не глядя на неё. — Но вы, мисс Фостер, должны знать своё место. И чем быстрее вы его примете, тем меньше проблем у вас будет.  Он повернулся к Снейпу, и его голос вдруг стал почти дружеским – тёплым, как у старого приятеля, который встретился после долгой разлуки: — Северус, я надеюсь, вы примете меры. Мой сын не должен страдать из-за того, что некоторые студенты не умеют себя вести подобающе. Мы с тобой оба понимаем, как важна дисциплина. Снейп медленно кивнул. Коротко, как приговор. — Разумеется, Люциус. Я разберусь. — Вот и прекрасно, — Люциус взял трость и направился к двери. Его шаги были бесшумными. У самого порога он обернулся. Окинул Рейн ещё одним взглядом – холодным, оценивающим, как будто она была пятном на его дорогой мантии, которое нужно запомнить, чтобы потом вычистить. — Желаю вам… поумнеть, мисс Фостер. И запомнить: змеи не кусают тех, кто больше их. Они пресмыкаются.  Он вышел. Драко – следом, бросив на Рейн победоносный взгляд через плечо. Белокурая голова мелькнула в дверях и исчезла. Рейн услышала, как они пошли по коридору: сначала быстрые, торжествующие шаги Драко, потом ровные, размеренные шаги его отца.     Девочка моргнула. Время не остановилось – оно продолжало течь, тягучее, как смола. Снейп сидел напротив, сложив пальцы домиком, и терпеливо ждал. Он всегда умел ждать. Это было его оружие – тишина давила на плечи, на грудь, на горло, заставляя говорить то, чего говорить не хотелось. Но Рейн молчала. Она смотрела на тёмное дерево стола, на царапины, оставленные поколениями студентов, на чернильное пятно, похожее на карту незнакомой страны. В голове всё ещё звенело эхо того дня – голос Драко, усмешка Люциуса, холодное молчание человека напротив. «Он тогда промолчал. И сейчас молчит». — Вы не сказали ни слова, — продолжила Рейн, поднимая глаза на профессора. Голос её дрожал мелкой, противной дрожью, которую она не могла контролировать, как ни старалась. Слова вырывались сами, без её воли, как вода сквозь трещину в плотине. Она пыталась их удержать, но не могла. Слишком много накопилось. Слишком долго она молчала. — Он говорил про меня, — сказала она, и голос её стал громче, твёрже. — Про моё происхождение, про то, что я – никто. Про то, что я должна знать своё место, а вы сидели и молчали. Вы не сказали ни слова.  Она перевела дыхание. Сердце колотилось в горле, мешая говорить, но она продолжала, потому что если остановится сейчас, то не сможет сказать это уже никогда. — Вы знаете, что он имел в виду, профессор? — спросила она, и в её голосе прозвучала горечь. — «Знать своё место» – это значит не поднимать голову. Не отвечать, когда тебя оскорбляют. Не защищаться, когда на тебя нападают. Потому что у тебя нет фамилии, денег, покровителей. Потому что ты – никто. Снейп молчал и теперь. Он сидел неподвижно, и только тени от свечей плясали на его лице, делая его ещё более чужим, ещё более далёким. Его глаза смотрели куда-то сквозь неё, в стену, в пустоту. — Ты ещё не закончила? — спросил он. Голос его был тихим – почти шёпотом. Но в этой тишине он прозвучал как удар хлыста. Рейн вздрогнула, хотя старалась не показывать. Снейп смотрел на неё – чёрными глазами, в которых не было ничего. Ни ярости. Ни удивления. Только пустота, такая бсолютная, непроницаемая пустота, которая была страшнее любого крика. «Он не человек, — подумала Рейн, и от этой мысли у неё похолодело внутри. — Он – стена. Лёд. Камень. Ничего не пробивает его. Ничего». — Мисс Фостер, — сказал он очень тихо, и в его голосе зазвенела сталь. — Я советую вам тщательно выбирать слова. Вы находитесь в кабинете декана. Что-то внутри неё щёлкнуло – страх, который она так долго подавляла, наконец прорвался наружу. Но отступать было поздно. Слова уже сказаны. Девочка опустила взгляд – первой. Не потому, что сдалась. А потому, что поняла: этот бой она проиграла. Не сегодня, а гораздо раньше. В тот самый момент, когда родилась не в той семье. — Вы правы, профессор, — сказала она тихо, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. — Я, наверное, и правда, должна знать своё место. Я пойду в гостиную. Она встала со стула и пошла к двери, почти волоча ноги по каменному полу, потому что сил идти нормально уже не осталось. Спина была напряжена – она ждала оклика, приказа остановиться, нового унижения. Но Снейп молчал. Она уже взялась за холодную дверную ручку, когда его голос – ровный, бесстрастный – остановил её: — Мисс Фостер. Рейн замерла. Ладонь на ручке вспотела. Сердце вновь пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, панически, беспорядочно. «Всё. Сейчас он скажет, чтобы я собрала вещи». — Доброй ночи, — сказал Снейп. Рейн не обернулась. Она стояла, глядя на дверь, на тёмное дерево, на медную ручку, и не могла заставить себя ответить. Что-то застряло в горле – большое, горячее, болезненное. Слова не шли. Она вышла из кабинета и закрыла за собой дверь.   Коридор встретил её холодом и тишиной. Факелы горели тускло, воздух был спёртым и тяжёлым. Рейн прислонилась к холодной каменной стене и замерла на несколько секунд. Камень впивался в спину – в лопатки, в позвоночник, в самую душу. Холод отрезвлял, не давал провалиться в панику, не давал мыслям разбегаться в разные стороны. Она стояла, закрыв глаза, и пыталась дышать. Вдох – раз, два, три. Выдох – раз, два, три. Она чувствовала, как предательски дрожат пальцы – мелкой, нервной дрожью, которую нельзя было унять. Как что-то горячее подкатывает к глазам и жжёт, щиплет, требует выхода. «Не плакать, — приказала она себе. — Никогда не плакать при них. Ни при Малфоях, ни при Снейпе. Никогда. Слёзы – это слабость. А слабых пожирают живьём». Она вытерла глаза тыльной стороной ладони – резко, почти грубо. Рейн глубоко выдохнула, чувствуя, как внутри всё затихает, просто замирает, вновь уходит куда-то вглубь. «В приюте было хуже», — напомнила она себе. Но она знала – это было неправдой. Слова убивали. Медленно. Без крови. Без криков. Они въедались под кожу, оставались там на годы, напоминая о себе в самые неподходящие моменты.