Наследница Слизерина

На платформе 9¾ кипела жизнь. Десятки, сотни людей – в необычной, непривычной глазу одежде: длинные мантии, расшитые разноцветными нитями, высокие остроконечные шляпы – и в обычной одежде, привычной для Рейн: джинсы, куртки, кеды, – стояли с чемоданами и клетками, из которых выглядывали совы и другая живность. Все они смешались в единую, гудящую, живую массу. Кто-то обнимался на прощание, кто-то спешил занять места в экспрессе, кто-то просто стоял и смотрел на клубы серого дыма, летящие под высокий свод вокзала. Где-то плакал ребёнок – тонко, надрывно, на грани истерики, где-то хохотала компания взрослых ребят, делясь историями о летних каникулах. Рейн Фостер сидела на жёстком сиденье и смотрела на всю эту суету из окна купе, прижимая к груди потрёпанную дорожную сумку. Сегодня утром она встала очень рано – задолго до того, как солнце позолотило крыши лондонских домов. В приюте было тихо: все ещё спали, и Рейн пробиралась по тёмным коридорам на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами. Она почти не спала этой ночью. Все её мысли были только о том, что она, оказывается, волшебница. Дорога от приюта до вокзала заняла полтора часа: два автобуса, пересадка, и долгая прогулка по утреннему Лондону – мимо спящих магазинов, мимо бездомных, которые сворачивались клубками у тёплых решёток метро. Рейн шла быстро, почти бежала, потому что боялась опоздать. Боялась, что это всё – ошибка, что письмо пришло не ей.  Ещё час она бродила между платформами, рассматривая таблички, сверяясь с билетом, на котором было напечатано: «Платформа 9¾» Девочка прошла от первой платформы до девятой трижды. Потом – от девятой до десятойещё два раза. Никакой платформы между девятью и десятью не было, был только серый, холодный, очень твёрдый на вид кирпич. Рейн уже начала сомневаться – в себе, в письме, в том странном мужчине с сальными волосами, который назвался профессором и сказал, что она волшебница. «Может, это розыгрыш? — подумала она, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота. — Может, они надо мной смеются?» А потом заметила семью с рыжими волосами – столько рыжих голов она не видела ни разу в жизни. Мама, папа и куча детей – мальчики, мальчики, мальчики, и одна девочка, чуть младше неё. Все с одинаковыми веснушчатыми лицами, все с одинаковым, чуть растрёпанным видом, будто только что встали с постели и так и не успели причесаться. Они толкали тележку с клеткой, из которой выглядывала большая, белая, с жёлтыми глазами сова, и направлялись прямо к стене. Без сомнений, без страха. Как будто делали это каждый день. Как будто стена была для них просто дверью, которую они открывали сотни раз. Рейн наблюдала, как они по очереди – сначала мальчики, потом девочка, а потом родители разбегались и исчезали в кирпичной клади.   Она стояла, прижав дорожную сумку к груди, и смотрела на пустое место между девятой и десятой платформами. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Голова шла кругом. «Если они смогли, — сказала она себе, — значит, могу и я. Или не могу? А вдруг я не такая? Вдруг я не волшебница…» Девочка подошла к стене и протянула руку. Пальцы коснулись холодного, шершавого кирпича. Она чувствовала каждую неровность, каждый бугорок.  «Глупость, — подумала она. — Это всё глупость. Сейчас я ударюсь головой и буду выглядеть как идиотка». Рейн закрыла глаза и шагнула вперёд.  Тёплая волна прокатилась по телу – от макушки до пят, – и Рейн открыла глаза. Красный экспресс, дым, толпа людей. И запах угля, старого дерева и чего-то неуловимо волшебного, отчего засосало под ложечкой, а на глаза навернулись слёзы. «Я здесь, — подумала Рейн, и слёзы вопреки всему покатились по щекам. — Я действительно здесь». Из-за того, что Рейн прибыла достаточно рано, она зашла в поезд одной из первых. Она нашла купе в конце поезда – с двумя диванами по бокам и широким окном, из которого открывался вид на платформу. Закинув сумку на полку, девочка села у окна и с тех пор будто и не двигалась. Она смотрела на людей. На детей, которые прощались с родителями и на матерей, которые целовали их в лоб. На отцов, которые хлопали по плечу и что-то тихо, серьёзно, напутственноговорили.  «Интересно, — подумала девочка, — каково это – иметь родителей, которые провожают тебя в школу?» Она не знала. И, наверное, никогда не узнает. Мысли её оборвались, когда дверь купе с тихим скрипом отъехала в сторону, и внутрь, спотыкаясь и смеясь, завалились двое.   Девочка была первой – короткие чёрные кудри, большие карие глаза, которые, казалось, улыбались ещё до того, как улыбнулись губы. За её спиной, чуть поодаль, маячил мальчик – намного выше неё, с тёмными прямыми волосами, которые падали на лоб, и спокойными голубыми глазами, которые смотрели не суетливо, а вдумчиво, как будто он уже всё просчитал и пришёл к выводу, что волноваться не о чем. — О, привет! — выпалила девочка, проскальзывая в купе и бросая на диван огромный потрёпанный чемодан, который, судя по звуку, был набит до отказа. — Прости, у тебя не занято? Рейн растерянно моргнула. Она не ожидала, что кто-то к ней подойдёт. В приюте к ней не подходили: она была из тех детей, которых избегают – слишком тихая, слишком замкнутая, слишком странная. — Нет, — ответила Фостер, отодвигаясь к окну. — Садитесь. Незнакомка плюхнулась на диван напротив с такой силой, что чемодан подпрыгнул. Её спутник, мальчик, спокойно, почти бесшумно сел рядом с ней, положив на колени тонкую книгу в чёрном переплёте. Рейн заметила название: «История Хогвартса». — Я – Джейн! — представилась девочка, протягивая руку через столик. — Джейн Пирс. А это Джоэл. Тоже Пирс. А как зовут тебя? Тоже первокурсница? Рейн кивнула, чувствуя, как к щекам приливает жар. Она не привыкла, чтобы к ней проявляли интерес. В приюте к ней обращались только когда нужно было что-то сказать. А так – она была почти невидимкой. — Рейн… Фостер, — ответила она, сжимая в руках край рубашки. — Да, первый курс. — Красивое имя, — сказала Джейн просто, искренне, без лести. Джоэл на секунду оторвался от книги, посмотрел на Рейн – и кивнул. Фостер не знала, что ответить. Она просто сидела и смотрела на них – на Джейн, которая уже открывала чемодан, доставая оттуда пакет с леденцами, и на Джоэла, который снова уткнулся в книгу, но иногда поглядывал на неё украдкой. Наступило неловкое молчание – на секунду, не больше. Но Джейн, кажется, не знала слова «неловкость». Рейн поняла, что она была из тех людей, которые заполняют паузы собой: своей энергией, своей улыбкой, своим голосом. — На какой факультет думаешь, тебя распределят? — спросила она, разворачивая леденец в полосатой обёртке. — Факультет? — переспросила Рейн. В письме из Хогвартса не было ни слова о факультетах. Только список вещей: котёл, форма, учебники, волшебная палочка и дата начала занятий. Джейн замерла с леденцом у рта. — Подожди, ты об этом не знаешь? —удивилась она, и её глаза округлились. — Ты из маггловской семьи? — Из семьи неволшебников, — поправил Джоэл, не отрываясь от книги. Рейн почувствовала, как к щекам приливает жар. Не обида, нет, стыд. Стыд за то, что она не знает того, что «очевидно» для всех остальных. Девочка вдруг почувствовала себя неловко за то, что она вообще здесь, за то, что кто-то понял – она чужая. — Я… — начала она, глядя в столик между ними, на пыльную столешницу.  — Я не знаю. У меня нет родителей. Я выросла в приюте. Обычном… Маггловском. Она произнесла это быстро, одним выдохом, как будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить – слова рассыплются, не успев сложиться в предложения. Рейн не смотрела на ребят. Боялась наткнуться на их сочувствующие взгляды, которые ненавидела больше всего на свете, – они всегда заставляли её чувствовать себя слабой, жалкой, беспомощной. А ещё сильнее боялась заметить в их глазах презрение, потому что в приюте все смотрели на неё именно так: как на заразную болезнь, которую лучше не трогать и обходить десятой дорогой. — Нет, не подумай! — торопливо заговорила Джейн, заметив, как Рейн сжалась. — У нас нет предубеждений по поводу магглов, то есть неволшебников, и всего такого. Моя мама и мать Джоэла – обе из семей магглов. Мы не из этих… ну, которые на крови зациклены. Рейн удивлённо вскинула бровь. Она услышала это в первый раз – про предубеждения, про тех, кто «зациклен на крови». Профессор Снейп, тот самый мужчина с письмом, об этом не упомянул. — Мы с Джоэлом кузены, — продолжила Джейн, перехватив её взгляд. — Наши отцы – родные братья. Ты так удивилась, подумала, наверное, что мы брат с сестрой, да? Или близнецы? Нам ведь все так говорят, как мы похожи, когда мы вообще не похожи, ну ты посмотри на него – он же серьёзный, как старик, а я… — Ты чего так много болтаешь? — перебил её Джоэл, не поднимая глаз от книги. Джейн звонко, заразительно засмеялась, и смех её заполнил всё купе. — Ты чего такой бука? — парировала она, не теряя улыбки, а затем игриво толкнула Джоэла локтем. Тот не шелохнулся – только чуть приподнял уголок губ в подобии улыбки. Джейн вновь рассмеялась, и этот искренний, громкий, беззаботный смех заставил Рейн улыбнуться в ответ. — В Хогвартсе четыре факультета, — начал Джоэл, демонстративно отодвигаясь от кузины и откладывая книгу. — Ровейнкло, Гриффиндор, Хаффлпафф и Слизерин. — В Ровейнкло учатся умные и любящие учиться, — подхватила Джейн. — В Хаффлпаффе –трудолюбивые и терпеливые. В Гриффиндор распределяют храбрецов. А в Слизерин… Она задумалась, покусывая леденец. На её лицепоявилось странное выражение, будто она не могла подобрать правильных слов, боялась сказать что-то не то. Леденец хрустнул, и Джейн поморщилась – то ли от кислого вкуса, то ли от неловкости. — Там учатся амбициозные, — неуверенно закончила она. — Те, кто хочет добиться чего-то большого… Там многие считают себя выше других. Рейн заметила, как Джейн отвела взгляд – всего на секунду, но этого хватило, чтобы понять: для неё Слизерин был факультетом плохих парней. Тех, кто презирает таких, как она сама. Как её мать и мать кузена - магглорождённых. Как всех, кто недостаточно чистокровен. Рейн почувствовала, как внутри зашевелилось что-то неприятное – не обида, скорее усталое понимание. Даже здесь, в мире магии, даже среди тех, кто должен быть открытым и терпимым, есть стены, предубеждения, деление на «своих» и «чужих».  Впрочем, Рейн тут же одёрнула себя: может, Джейн действительно не знала, что сказать, потому что никогда не интересовалась Слизерином. Может, ей было просто всё равно. — Мои родители учились в Ровейнкло, — добавил Джоэл. — Родители Джейн – в Хаффлпаффе и Ровейнкло. Но это не столь важно, ведь Распределяющая Шляпа учитывает также твои собственные личностные качества. Рейн задумалась. Она смотрела на проплывающие за окном поля, леса, холмы, но мысли её были далеко – в Хогвартсе, которого она ещё никогда не видела, но который уже начинал обретать в её воображении чёткие очертания. Четыре факультета. Четыре дома, которые должны были стать её домом на ближайшие семь лет. Интересно, куда отправит её Шляпа?  Рейн не знала. Она никогда не считала себя особенно умной – просто упрямой. Не особенно храброй – просто привыкшей выживать. Не особенно трудолюбивой – просто понимавшей, что ничего в этой жизни не даётся даром. И уж точно не амбициозной – просто слишком хорошо знавшей, что такое быть на дне и как хочется оттуда выбраться. Может быть, Шляпа учтёт всё это. А может быть, ей просто укажут место, и она примет его, как принимала всё в своей жизни – без надежды на чудо, но и без страха перед неизвестностью. Но почему-то сейчас, глядя на Джейн, которая беззаботно болтала о факультетах, и на Джоэла, который спокойно листал свою книгу, Рейн вдруг подумала: а что, если на этот раз всё будет иначе? — Что думаешь? — вновь подала голос Джейн. Рейн покачала головой. — Я не знаю куда меня распределят. Я даже про Хогвартс узнала только месяц назад, — призналась она. — Ко мне пришёл преподаватель и дал письмо. И это всё. — Ничего, — сказал Джоэл, и в его голосе не было жалости, только спокойная уверенность. — Ты не первая: магглорождённые каждый год приходят. Быстро вольешься. Поезд мчался вперёд, унося их прочь от Лондона, от серых улиц и мокрого асфальта – в сторону гор, окутанных туманом. А в купе, между смехом и неловкими паузами, рождалось что-то, чего у Рейн никогда не было. «Может, мы подружимся?» — подумала она, чувствуя, как тепло разливается в груди. Рейн сидела у окна и смотрела, как зелёные поля сменяются лесами, а леса – холмами. Джейн уже успела рассказать ей про свою кошку, про то, как боится жуков, и про то, что самый страшный предмет – это, наверное, Зелья, потому что её отецговорит, что профессор Снейп «человек с характером». Джоэл молчал, но иногда вставлял короткие, точные, как выстрел, замечания. — О чём задумалась? — спросил Джоэл, глядя на Рейн поверх корешка книги. Рейн вздрогнула. Она не заметила, как погрузилась в себя – в воспоминания о приюте, в мысли о будущем, в страх перед неизвестностью. — Ни о чём важном, — ответила она, отворачиваясь к окну. Но она чувствовала его взгляд – спокойный, внимательный, цепкий. Он видел больше, чем говорил. И это было одновременно и страшно, и… приятно.     — О чём ты задумалась? Рейн вздрогнула и моргнула. Картинка перед глазами изменилась. Красный экспресс исчез. Вместо него перед взором стоялидлинные столы, заставленные тарелками с едой. Зачарованный потолок, на котором плыли редкие облака. Тысячи свечей, парящих в воздухе.  Джоэл сидел напротив неё за слизеринским столом. В Большом зале. Здесь и сейчас. В воздухе пахло тыквенным соком, свежим хлебом, жареным мясом и сладким пудингом. Было шумно: старшекурсники обсуждали квиддич, первокурсники перешёптывались о профессорах. Где-то в дальнем конце стола кто-то громко жаловался на домашнее задание. А Рейн сидела, уставившись в остывшую тарелку. Её пепельные волосы, обычно собранные в высокий хвост, сегодня вновь были распущены и тяжёлой волной спускались ниже талии, а только чёлка, закреплённая маленькой серебряной заколкой, была убрана в сторону. Бледное лицо казалось ещё бледнее обычного, а под серыми глазами залегли глубокие, лиловые тени, как напоминание о бессонных ночах. Высокая даже для своих тринадцати лет, она возвышалась над большинством сокурсников, а уж по сравнению с Джейн – той она была выше на полторы головы – выглядела почти великаншей. Но сейчас, уставшая, она сидела, ссутулившись, и старалась занимать как можно меньше места. Джоэл смотрел на неё своими спокойными голубыми глазами – юными, но уже такими серьёзными, с привычкой всё замечать. Его тёмные прямые волосы сейчас были аккуратно зачёсаны – ни один завиток не выбивался. Он сидел, чуть ссутулившись, как всегда, и изучал её так же внимательно, как книгу из библиотеки. — Всё в порядке, — ответила Рейн, отодвигая тарелку. — Задумалась просто. — Ты часто задумываешься в последнее время, — заметил мальчик, и в его голосе не было упрёка, только тихая, спокойная констатация факта. Рейн пожала плечами. Она не хотела врать ему, но и правду сказать не могла. В голове всё ещё звучал голос Снейпа. Ровный, холодный, лишённый всяких интонаций, и от этого становилось только хуже. Если бы он съязвил, или снял баллы, или пригрозил отработкой, было бы не так обидно. Но его полное, ледяное, непроницаемое безразличие выбивало почву из-под ног. «Он смотрел на меня как на пустое место, — подумала Рейн, и горечь снова подступила к горлу. — Как на что-то, что не стоит даже внимания». Пудинг расползался по тарелке серой, бесформенной лужицей. Карамельная корочка треснула и поплыла, смешиваясь с подливкой. Рейн смотрела на это месиво и почему-то думала о себе. О том, как она сама, ещё недавно цельная, собранная, готовая к бою, сейчас сидит такая же расплывшаяся, сломленная, бесполезная. Девочка вспомнила, как после того, как Снейп отпустил её из кабинета, она вернулась в спальню, упала на кровать, прямо в мантии, не раздеваясь, и почти час смотрела в полог кровати, не в силах заснуть. Глаза смотрели в пустоту, а в голове крутились одни и те же мысли: слова Люциуса Малфоя, улыбка Драко, молчание Снейпа.  А потом, где-то в первом часу ночи, когда её соседки уже давно спали, и даже храп Аннабэль Сильвиан утих, к Рейн пришла простая, почти грубая мысль: «Снейп – не проблема. Малфои – не проблема. Проблема – Голос. И мне нужно с ним разобраться». Она заснула с этой мыслью – вцепившись в неё, как утопающий в спасательный круг, – а проснулась в шесть утра, за два часа до подъёма. Рейн бесшумно оделась, сунула в сумку пергамент, чернила и перо и выскользнула из подземелий.   Библиотека открывалась в шесть. Мадам Пинс, сутулая, вечно недовольная женщина, чьё лицо, казалось, никогда не знало улыбки, глянула на неё поверх очков, но промолчала. Студентка настойчиво хотела учиться, что тут плохого? Рейн прошагала к дальним стеллажам, туда, где пылились разделы «История Хогвартса» и «Тайны замка». Воздух здесь был спёртым, старым, пахло плесенью и пылью – той особенной, вековой пылью, которая скапливается только в самых дальних углах. За час она набрала целую стопку книг: «Хогвартс: тысяча лет магии», «Тайные ходы и легенды», «Салазар Слизерин: жизнь и заблуждения», «Неизвестное наследие четырёх основателей». Кое-какие книги были настолько старыми, что пахли плесенью и рассыпались на ощупь: страницы становились ломкими, как осенние листья, а переплёты трещали при малейшем прикосновении. Она устроилась в самом дальнем углу, за стеллажом с картами звёздного неба, и начала читать. Рейн листала пожелтевшие страницы, делала записи на пергаменте острым кончиком пера. Глаза слипались, голова гудела от обилия информации, но она продолжала – потому что ответы были где-то здесь, среди этих старых книг, среди этих забытых легенд. В какой-то момент руки задрожали. «Тайная комната. Созданная Салазаром Слизерином. В ней – чудовище, которое должен пробудить наследник». Рейн перечитала абзац трижды. Слова плыли перед глазами, но смысл оставался тем же – пугающим, невероятным, неизбежным. В «Хогвартсе: тысячелетии магии» говорилось скупо, почти трусливо: «легенда гласит, что Слизерин оставил в стенах школы нечто, способное очистить Хогвартс от тех, кого он считал недостойными магии. Большинство историков сходятся во мнении, что это лишь вымысел, призванный оправдать его ссору с Гриффиндором». Но в другой книге, тонкой, с обложкой, которая держалась на честном слове – Рейн нашла больше. Автор, неизвестный волшебник, писавший, судя по выцветшим чернилам, век назад, утверждал: «Тайная комната существует. Её вход находится, по преданию, в подземельях. Чудовище внутри подчиняется только голосу Истинного Наследника». Рейн закрыла книгу. Руки похолодели, и пальцы, сжимавшие потрёпанный переплёт, побелели. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле – быстро, панически, беспорядочно. Чудовище Слизерина. А она – она, сирота из приюта, грязнокровка неизвестного происхождения – слышала его и понимала. Его шёпот, его зов, его древнюю, голодную тоску.   Через пару часов в животе предательски громко заурчало. Рейн взглянула на настенные часы и поняла, что просидела в библиотеке почти до окончания завтрака. Она наспех собрала книги – часть сложила обратно на полки, несколько самых нужных прижала к груди – и устало побрела прочь из библиотеки. В дверях она столкнулась с Джоэлом. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, с книгой под мышкой и тем самым выражением лица, которое означало: «Я тебя уже давно жду, но виду не показываю». — Ты пропустила половину завтрака, — сказал он вместо приветствия. — Я знаю, — ответила Рейн, чувствуя, как чувство голода скручивает живот.   В Большом зале они сели за слизеринский стол – с краю, где было тише. Рейн смотрела на еду без аппетита, но заставила себя сделать несколько глотков чая – горячая жидкость обожгла горло, разлилась теплом по пустому желудку. Она посмотрела на Джоэла – на его тёмные, аккуратно зачёсанные волосы, на его прямой нос, на его чуть сутулую фигуру, которая почему-то казалась ей такой надёжной.  «Сказать ему? — подумала она. — Рассказать про Голос? Про Тайную комнату? Про то, что я, возможно, наследница?» Она всё ещё смотрела на Джоэла. Он был её ровесником, но иногда Рейн казалось, что он старше неё на целую жизнь. В нём было что-то от старых книг – основательное, проверенное временем, не склонное к панике. Если бы она рассказала ему правду, он бы либо не поверил, либо поверил и испугался. Или, что хуже, попытался бы помочь. А помогая ей, он мог пострадать. Рейн не хотела рисковать единственными друзьями, которые у неё были. Лучше уж молчать. Лучше нести всё одной. Она привыкла. Рейн открыла рот, чтобы сказать что-то – неважно что, лишь бы сломать эту давящую тишину, – но не успела. — Вы слышали? — раздалось откуда-то сбоку, и в следующее мгновение рядом с ними, будто из воздуха, материализовалась Джейн. Вездесущая, вечно всё знающая Джейн, которая умудрялась появляться именно в тот момент, когда её меньше всего ждали, и исчезать, когда она становилась нужна. Она подсела к ним с горящими глазами, едва не опрокинув чей-то стакан с тыквенным соком. Её короткие вьющиеся волосы, чёрные как воронье крыло, подскочили от резкого движения, а большие карие глаза сияли от возбуждения – так сияют фонари в тумане, когда ничего другого не видно. Несколько слизеринцев за столом переглянулись. Их смущало постоянное присутствие ровейнкловцев за столом. Кто-то из старшекурсников неодобрительно покачал головой, кто-то просто отвернулся. — Ну, так слышали? — вновь спросила Джейн, понижая голос до драматического шёпота. — Что именно? — Рейн подняла бровь, откладывая вилку, которая так и не донесла до рта ни кусочка. — Поттер! — Джейн подалась вперёд, едва не свалившись со скамьи. Её глаза стали огромными, как два полных месяца. — Гарри Поттер! Он заговорил со змеёй! На дуэли с Малфоем! При всех! Рейн замерла, внутри что-то ёкнуло: не страх, нет. Скорее напряжение, как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, а небо – фиолетовым, и ждёшь, когда же, наконец, грянет гром. Вилка застыла в пальцах, так и не коснувшись губ. — Что? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Стараясь, чтобы в нём не было того странного, почти голодного интереса, который вдруг проснулся где-то в груди. — Говорят, Драко Малфой выпустил змею на какого-то гриффиндорца, — Джейн говорила быстро, захлёбываясь словами, будто боялась, что если остановится, то забудет всё самое важное. — А Поттер подошёл и заговорил с ней. По-змеиному! И змея послушалась! Она жестикулировала так активно, что Рейн пришлось отодвинуть тарелку, чтобы Джейн случайно не смахнула её на пол. Серебряная ложка звякнула о край стола, но никто не обратил на это внимания. Джоэл, сидевший по другую сторону от Джейн, кивнул. Его голубые глаза, обычно спокойные, даже меланхоличные, сейчас горели таким же любопытством и возбуждением, как у кузины. Он смотрел на Рейн чуть дольше, чем обычно: на мгновение, но та не замечала. Девочка быласлишком поглощена новостью, которая перечеркивала всё, что она думала о себе, о своих способностях, о своей уникальности. — Получается, что Поттер – потомок Слизерина? — продолжил Джоэл, и его голос был тише, чем у Джейн, но в нём чувствовалась та же взволнованность. — Поттер? — Рейн не поверила своим ушам. Голос её дрогнул едва заметно, на полутоне. — Который в Гриффиндоре? Тот самый Гарри Поттер, которого весь мир знает как Мальчика-Который-Выжил? — Я знаю, звучит безумно, — пожала плечами Джейн, хотя в её голосе не было ни капли сомнения. — Но факт остаётся фактом. Он заговорил на парселтанге. При свидетелях. Многие видели. Рейн задумалась. Её серые глаза сузились, брови чуть сошлись к переносице. Она перебирала в голове всё, что знала о Поттере – а знала она немного. Мальчик со шрамом на лбу, сирота, как и она, выросший в семье родственников, которые его не любили. Попал в Хогвартс и сразу стал знаменитостью, хотя сам не просил об этом, не добивался славы, не искал внимания. Его имя знали все, его фотографии печатали в газетах, а он, по слухам, просто хотел, чтобы его оставили в покое. Рейн вдруг поймала себя на мысли, что это было ей знакомо – желание спрятаться от чужих взглядов, стать невидимкой, когда на тебя смотрят слишком пристально. Правда, на неё смотрели иначе – не с восхищением, а с подозрением. — А что он сказал? — спросила Рейн, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично, словно её интерес был чисто случайным. Но внутри она затаила дыхание, пытаясь выудить как можно больше информации из слов Джейн. — Кто ж его знает? — Джейн развела руками, и её кудри подпрыгнули. — Он мог как натравить змеюку на того мальчика, так и приказать отступить. Никто никогда не узнает, потому что в школе со змеями никто больше не говорит. Джейн произнесла это так просто, так обыденно, будто речь шла о погоде или о новом сорте тыквенного сока. Но для Рейн эти слова прозвучали иначе – внутри неё всё перевернулось, медленно, тяжело, как ледник, который сходит с горы и сметает всё на своём пути. «Он тоже змееуст, — подумала она, чувствуя, как холодная волна пробегает от макушки до пят. — Он тоже слышит». Она не знала, почему это так её задело. Может быть, потому, что она чувствовала себя одинокой в этом даре, в этом проклятии, и вдруг оказалось, что проклятых как минимум двое. Может быть, потому, что Голос в стенах становился всё громче, всё настойчивее, а она не могла никому о нём рассказать. Никому, кроме… Кроме Гарри Поттера. Рейн наклонилась к тарелке. Её длинные пепельные волосы скользнули вперёд, закрывая лицо густой завесой, – она не поправила их, не убрала за уши. Ей хотелось спрятаться, стать невидимой, раствориться в воздухе, как дым от догорающей свечи. — Ты чего такая бледная? — спросила Джейн, наклоняясь к ней и заглядывая под волосы. Её карие глаза, обычно весёлые, сейчас смотрели с беспокойством. — Ты как статуя сидишь. — Просто удивилась, — добавила она, делая глоток остывшего чая. Горький, терпкий, он обжёг горло, но она даже не поморщилась. — Не ожидала, что Поттер… ну, умеет такое. Рейн расправила плечи, подняла голову, убрала волосы со лба. Её лицо снова стало непроницаемым – та холодная, каменная маска, которую она научилась надевать в первые же дни на Слизерине. Маска, за которой никто не видел ни страха, ни сомнений, ни той странной, почти безумной решимости, которая вдруг проснулась в её груди. — Да никто не ожидал, — махнула рукой Джейн, мгновенно переключаясь на пережёвывание новостей. — Говорят, Снейп был в бешенстве. А Макгонагалл – в шоке. И Дамблдор… Она продолжала что-то рассказывать, жестикулировать, смеяться, но Рейн уже не слушала, она лишь сделала вид, что болтовня Джейн об уроках и о том, какой ужасный у них новый преподаватель по Защите от Тёмных искусств ей интересна. Но мысли её были далеко. Они были в подземельях. Там, где стены шептали. Там, где Голос ждал.   Теперь у Рейн появилась новая цель. Она отбросила план по изучению всех томов библиотеки. Во всяком случае, она всё ещё проводила время там, но не ради книг. Теперь её привлекало другое – не страницы, исписанные выцветшими чернилами, а живые люди, их голоса, их тайны. Она начала наблюдать за Гарри Поттером тем же вечером, сразу после разговора с Джейн и Джоэлом. Она делала это не потому, что хотела ему навредить, и не потому, что хотела с ним подружиться. Девочка сама не могла бы объяснить, что именно толкало её вперёд, заставляло сворачивать в те коридоры, где он проходил, садиться в тех концах библиотеки, где он занимался. В ней проснулось что-то древнее, инстинктивное – охотничье, змеиное. Она просто… должна была узнать. «Если он говорит на парселтанге, то он слышит и Голос, верно? — спрашивала она себя, шагая по пятам за Гарри, но держась на безопасном расстоянии. — Не может же он просто болтать со змеями и не слышать тот шёпот, который сочится из стен?». Она наблюдала из-за углов, проходила мимо в коридорах, замедляя шаг, когда оказывалась рядом с ним. Она привлекала внимание – её высокий рост, её холодное, почти надменное лицо – но Рейн умела быть незаметной, когда хотела, она просто становилась тенью. Непримечательной, молчаливой, скользящей тенью, которая не оставляет следов. Она заметила, что его друзья – Рон Уизли, рыжий и веснушчатый, с вечно взъерошенными волосами и недовольным выражением лица, и Гермиона Грейнджер, с густыми каштановыми волосами и острым, цепким взглядом – тоже выглядели обеспокоенными. Они что-то обсуждали шёпотом, оглядывались, спорили. Их голоса были тихими, но в тишине библиотеки Рейн улавливала обрывки фраз. — Ты не можешь это контролировать, — услышала Рейн однажды напряжённый, почти сердитый голос Гермионы. — Но ты должен попытаться. Должен же быть какой-то способ… — Я не знаю, как, — ответил Гарри устало, и его голос звучал глухо, как у человека, который повторяет одно и то же в сотый раз. — Я просто… ничего не могу с этим поделать. Гермиона что-то сказала в ответ, но Рейн не разобрала слов. Она видела только, как Гарри покачал головой и уткнулся в книгу, давая понять, что разговор окончен. Гарри Поттер выглядел уставшим. Не просто не выспавшимся, а измождённым. Под глазами залегли глубокие, лиловые, как у неё самой, тени. Он часто вздрагивал без причины: от резкого звука, от неожиданного оклика, а иногда и вовсе от тишины. Оглядывался на пустые стены с каким-то странным, почти испуганным выражением, будто ждал, что они заговорят. «Как я», — подумала Рейн, и внутри неё всё сжалось. Она видела себя в нём, когда Голос начал пробиваться сквозь камень, когда она ещё не знала, что это, откуда оно и зачем. Себя, которая боялась засыпать и просыпалась в холодном поту, с единственной мыслью: «Я схожу с ума».   Однажды Рейн видела, как он шёл по коридору третьего этажа, и вдруг остановился. Замер на месте, как вкопанный. Его лицо, освещённое неровным светом, было бледнее обычного, почти прозрачным, как пергамент. Рейн стояла за углом, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и смотрела на него. Она ничем не выдавала своего присутствия – даже дышала через раз. И она тоже слышала. В этот момент Голос был особенно отчётливым – он звучал прямо здесь, в этом коридоре, как будто под их ногами не было камня, а была только тонкая корочка льда, за которой – бездна. «Убей… — шептал Голос, и в его шипении слышалось древнее, голодное томление. — Выпусти меня… Я голоден… Я так долго ждал…» У Рейн зачесалась левая ладонь – знакомый, до боли неприятный зуд, который появлялся всякий раз, когда тёмная магия была рядом. Она не знала, почему это происходит, откуда берётся эта реакция – может быть, потому, что в ней самой жило что-то тёмное, может быть, потому, что её тело научилось узнавать опасность раньше, чем разум.  Гарри вздрогнул всем телом, как от удара током, и оглянулся, его глаза – зелёные, яркие даже в полутьме – заметались по коридору, ища источник звука. Рейн едва успела вжаться в стену и спрятаться за выступ.  «Он слышит, — поняла Рейн, и её сердце забилось быстрее – не от страха, от волнения, почти от восторга. — Он точно слышит». Она сама так делала – прижималась к холодным камням, следила за тем, где голос громче, где тише, где он переходит в доверительный шёпот, а где – в приказ. Пыталась понять, откуда он идёт, откуда сочится этот древний, тёмный зов, просачивающийся сквозь вековую магию замка, сквозь камень и время. И сейчас, глядя на Гарри, который стоял у стены, прижавшись плечом к холодной кладке, она узнавала себя. Его поза, его напряжённое лицо, его слегка наклонённая голова – всё это было таким знакомым, что у неё защемило в груди. Рейн медлила. Она стояла за выступом стены, в тени, и смотрела на него. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, в голове шумело.  «Сейчас или никогда», — сказала она себе, чувствуя, как страх сжимает горло ледяными пальцами.  Сейчас, пока он один. Пока никто не видит. Пока никто не помешает. Если она сейчас не подойдёт – она никогда не решится. Он уйдёт, исчезнет за поворотом, растворится в темноте, и она останется одна, одна с этим голосом одна с этим страхом, одна с этой тайной, которую не с кемразделить, которую она носила в себе месяцами, как камень на шее, который тянул ко дну. Она глубоко вздохнула – так, что заныло в груди, – выпрямилась, расправила плечи и шагнула вперёд, выходя из тени на тусклый свет факелов. Её шаги показались ей оглушительными, хотя на самом деле она ступала почти бесшумно. Гарри не слышал её. Он был слишком погружён в себя, в свои поиски. — Что ты делаешь? Гарри вздрогнул, как застигнутый врасплох зверёк, плечи вжались, руки рефлекторно поднялись для защиты. Он резко обернулся, и в его зелёных глазах мелькнул страх – настоящий, животный, тот самый, который не спрячешь за маской храбрости. Страх человека, который понял, что его тайна раскрыта. — Я… — начал он и замолчал. Рейн стояла в двух метрах, глядя на него сверху вниз. Она была выше ростом, и смотрела на него сверху вниз, и это давало ей странное, почти пьянящее чувство превосходства. Её холодные серые глаза изучали его лицо – каждый напряженный мускул, каждую веснушку. — Ты ходишь вдоль стены, — сказала она, делая шаг вперёд. — Прижимаешься к ней. Слушаешь. — Я не… — Я всё видела, — перебила Рейн, и её голос стал твёрже. — Не надо врать.  Гарри сжал губы, его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. Он попытался выпрямиться, встать ровно, чтобы не смотреть снизу вверх, но это не помогло – Рейн всё равно была выше, и это его явно раздражало. — Какое тебе дело? — спросил он, и в его голосе прозвучала злость, не на неё, а на себя, на то, что его застали врасплох. Его взгляд скользнул на ее изумрудный галстук, и лицо озарилось призрением. — Вы, слизеринцы, вечно всё высматриваете, вынюхиваете. Думаешь, я не замечал, как ты ходишь за мной? — Ты слышишь что-то в стенах? — спросила Рейн прямо, не отвечая на вопрос и игнорируя обидную фразу о её факультете. Она сделала ещё шаг, и теперь их разделяло меньше метра. — Я не понимаю, о чём ты… — Понимаешь, — её голос стал тише, она говорила почти шёпотом. — Не надо делать вид, что это не так. Гарри побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Его глаза расширились – в них плескалось что-то, чего Рейн не могла прочитать. Страх? Надежда? — Ты тоже? — выдохнул он. Рейн не ответила. Тишина, плотная, тяжёлая, повисла в коридоре. Даже факелы, казалось, перестали потрескивать. Где-то далеко капала вода – кап, кап, кап, – и каждый звук отдавался в голове, как удар молота. — Я первая спросила, — сказала Рейн наконец, нарушая тишину. — Отвечай. Она нависала над ним и в её голосе была только настойчивость, стальная, несгибаемая воля заставить его ответить. Гарри молчал. Его пальцы сжались в кулаки, так что ногти впились в ладони. Он смотрел на неё в упор, не отводя взгляда. — Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказал он, наконец, отводя глаза. — И мне пора. Он развернулся и быстро пошёл по коридору. Его мантия развевалась за ним, как чёрное знамя, и шаги гулко разносились под каменными сводами. — Поттер! — окликнула Рейн. Гарри не обернулся. Его плечи напряглись – она заметила это, – но он не остановился. Только ускорил шаг, а через мгновение скрылся за поворотом. Рейн смотрела ему вслед, сжимая книги так, что костяшки побелели. Ей хотелось кричать – от злости, от разочарования, от бессилия. Но она молчала. Потому что крик – это тоже слабость. А слабых пожирают живьём. «Он слышит, — поняла она, и эта мысль пульсировала в голове, как заноза. — Он точно слышит. Но не признаётся. Боится. Как и я. Как и любой, кто носит это проклятие внутри».     Следующие пару дней прошли без особых продвижений. Гарри Поттер её избегал.  Рейн не знала, было ли это случайностью – они учились на разных факультетах, на разных курсах, – или он намеренно держался подальше, делал вид, что той встречи в коридоре не было вовсе. Может быть, он просто не знал, что сказать. Может быть, боялся, что она расскажет кому-то о его ночных блужданиях. А может, для него та встреча ничего не значила – просто случайность, просто странная слизеринка, которая лезет не в своё дело. Рейн ловила себя на том, что ищет его взглядом в Большом зале, но каждый раз, когда их глаза встречались, Гарри первым отводил взгляд и принимался усердно изучать содержимое своей тарелки. Она не знала, обижаться ей или радоваться. С одной стороны, меньше вопросов – меньше проблем. С другой – это молчание начинало её раздражать. Она хотела знать. Хотела понять. Но подойти первой? После того как он так явно дал понять, что не хочет разговаривать? Гордость не позволяла. И страх тоже – страх показаться навязчивой, странной, опасной. Поэтому она ждала. И надеялась, что когда-нибудь он заговорит первым. Или хотя бы перестанет отворачиваться. Спустя несколько дней Рейн вновь сидела в Большом зале. Пудинг так и остался нетронутым – коричневая, застывшая лужица на тарелке. Чай остыл, покрылся тонкой плёнкой, в которой отражался зачарованный потолок. Рейн не хотела есть. Ей хотелось одного – забиться куда-нибудь повыше, где никто не найдёт, свернуться калачиком и просидеть там до вечера, пока Голос в стенах не стихнет окончательно. Или пока она не найдёт способ заткнуть его навсегда. Но планы рухнули, едва она ступила в коридор. Там было необычно много народу. Обычно в это время старшекурсники уже разбегались по занятиям, волоча за собой тяжёлые сумки и проклиная ранние подъёмы. Младшие дожёвывали бутерброды на бегу, разбрызгивая крошки и сок. А сегодня все стояли. Стояли кучками, перешёптывались, оглядывались, будто ждали, что из-за угла выскочит что-то страшное. Рейн нахмурилась и пошла быстрее, обходя группы учеников. Рейн поняла: что-то случилось и что-то явно нехорошее. … — …окаменел, говорят, — донеслось до неё слева. — …как статуя… страшно было, говорят… — …в больничном крыле уже, но мадам Помфри не знает, поможет ли… никто не знает… Рейн остановилась так резко, что чуть не споткнулась. Холодок пробежал по позвоночнику, не имеющий ничего общего с утренней прохладой. «Окаменел, — повторила она про себя, и это слово ударило, как обухом по голове. — Как кошка». Она поймала за рукав пробегающую мимо однокурсницу с Хаффлпаффа – пухленькую, с короткими светлыми волосами и круглыми от ужаса глазами. — Что случилось? — спросила Рейн, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.  Однокурссница посмотрела на неё, и её губы задрожали. Она была бледной, как мел, и её руки тряслись. — Ты не слышала? — спросила она, и голос её сорвался на фальцет. — Нашли одного первокурсника гриффиндорца. Криви, кажется, так его зовут. Он… он лежал в коридоре на втором этаже – остолбеневший. Как камень, понимаешь? Говорят, когда его трогали, а он не двигался. Совсем. И глаза… глаза открытые, но пустые. Совсем как у мертвеца. Она всхлипнула, вырвала руку из пальцев Рейн и умчалась прочь, поджав плечи, будто боялась, что и на неё нападёт нечто невидимое. Рейн осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как ледяной ветер гуляет по пустому пространству внутри неё. Она вспомнила строчки из книг о Тайной комнате. Там не говорилось прямо, что делает чудовище Слизерина с теми, кто его видит. Но теперь, кажется, стало ясно. Ей вдруг стало трудно дышать. Воздух в коридоре, и без того спёртый, превратился в вязкую, тяжёлую массу, которая не хотела проникать в лёгкие. Она зажмурилась сильнее, прогоняя панику.  «Я ничего не делала, — сказала она себе, вцепляясь в эту мысль, как в спасательный круг. — Я просто…» Просто понимала язык, на котором говорит чудовище. Просто могла бы, если бы захотела, натравить его на тех, кого ненавидит. На Малфоя, например. Или на других, кто называл её «грязнокровкой». «Нет, — одёрнула она себя, чувствуя, как внутри поднимается тошнота. — Нельзя. Я не хочу проблем. Я просто хочу, чтобы я могла спать по ночам. Чтобы этот проклятый голос заткнулся». — Эй, Фостер. Рейн открыла глаза. Перед ней стоял Драко Малфой. Бледный, но не испуганный, а скорее, возбуждённый. Как будто новость об окаменевшем гриффиндорце была не чужим страхом или горем, а развлечением – зрелищем, которого он так ждал. Драко был один, без своих вечных теней Крэбба и Гойла, которые обычно всегда топтались за его спиной. Он стоял, засунув руки в карманы мантии, и смотрел на Рейн своим привычным, надменным взглядом – взглядом человека, который знает, что он лучше, выше, чище. — Слышала, что там с грязнокровкой стряслось? — спросил он с лёгкой усмешкой, и в его серых глазах мелькнул злой огонёк. — Он не грязнокровка, — машинально поправила Рейн, чувствуя, как внутри закипает знакомая, холодная ярость. — Он магглорождённый. — Какая разница, — отмахнулся Драко, и его губы растянулись в тонкой, брезгливой улыбке, от которой хотелось выхватить палочку. — Главное, что это случилось. Может, наконец-то в школе наведут порядок. Может, ему подобные наконец-то поймут, что им здесь не место. Он сказал это так спокойно, так буднично, будто речь шла о новом расписании занятий. Будто застывший мальчик – не трагедия. Рейн посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В её серых глазах не было страха, а была только холодная, колючая усталость. Она видела его насквозь – этого мальчика с идеально зачёсанными белыми волосами и дорогой мантией, которая стоила больше, чем всё, что у неё было. И ей хотелось сказать ему что-то резкое, но она промолчала. Она оттолкнулась от стены, чувствуя, как каменная кладка холодит спину через ткань мантии. Она прошла мимо Драко, не сказав ни слова. Прошла так близко, что плечом почти задела его плечо – и он отшатнулся, будто она была заразной. Она продолжала идти – шаги гулко разносились по пустому коридору, отражаясь от стен многократным эхом. Мимо шепчущихся учеников, мимо бледных преподавателей, которых она замечала краем глаза – они стояли и о чём-то тихо переговариваясь, их лица были серьёзными, почти мрачными. И мимо странной тишины, повисшей в замке – той особенной тишины, которая бывает только после трагедии, когда все затаили дыхание в ожидании следующего удара. «Если чудовище уже вышло на охоту, — думала Рейн, спускаясь по мраморной лестнице и перепрыгивая через ступеньки, — у меня совсем мало времени. Я должна узнать, как его остановить. Или… как его приручить». Она не знала, что хуже. Остановить – значило пойти против той части себя, которая чувствовала связь с этим древним существом. Приручить –значило признать свою причастность. Но девочка наверняка знала одно: у неё есть право выбора. В отличие от бедного Криви, который теперь лежал каменной статуей в больничном крыле и, возможно, никогда уже не сможет очнуться.