Наследница Слизерина

Хогвартс встретил Рейн промозглым январем. Она вернулась из приюта за день до начала занятий – уставшая и продрогшая. Две недели в «Тихой гавани» дались ей тяжелее, чем она ожидала, и не потому, что там было плохо – нет, там было привычно до тошноты, до зубного скрежета. А потому, что после Хогвартса с его движущимися лестницами, говорящими портретами и зачарованными потолками, под которыми плыли настоящие облака, приютская жизнь казалась выцветшей чёрно-белой фотографией – плоской, безжизненной, лишённой той особенной, ни с чем не сравнимой магии, которая делала каждый день в Хогвартсе маленьким чудом. Рейн замерла перед массивными дубовыми дверями замка. Рядом спешили по своим делам студенты – кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то обнимался после каникул. Мысль о Поттере пришла неожиданно – сразу после того, как мимо неё, чуть не сбив с ног, проскочили близнецы Фред и Джордж Уизли. Они носились по коридору, оглашая окрестности громким, заливистым смехом, и, кажется, вообще не замечали никого на своём пути. Рейн едва успела прижаться к стене, пропуская этот рыжий ураган, и тут же имя Поттера словно само собой всплыло в сознании и застряло там – как заноза, которую невозможно вытащить, как обрывок мелодии, который крутится в голове против воли.  Уже вечером Рейн лежала в темноте, слушая размеренное дыхание соседок по комнате, и перебирала в голове всё, что знала о Гарри Поттере. А знала она, если честно, не так много. Мальчик, который выжил. Победил Волдеморта в младенчестве. Шрам в виде молнии. Знаменитость. Герой. Рейн понимала: помочь ей справиться с Голосом мог только Гарри Поттер. Он был единственным, кто, слышал то же, что и она, единственным, кто мог понять, выслушать, не перебивая, не крестясь в ужасе и не предлагая обратиться к мадам Помфри с её снотворными зельями. Но как подойти к нему? Как заговорить, если вокруг него всегда кто-то крутился? И главное – как сделать это в тайне от сокурсников-слизеринцев, которые только и ждали повода обвинить её в чём-то неладном, и от преподавателей, которые, казалось, следили за каждым её шагом?  Рейн вспоминила, как Поттер вёл себя в коридоре после нападения на миссис Норрис. Мальчик смотрел на стену, где кровавыми буквами было выведено «Тайная комната открыта», и в его зелёных глазах Рейн прочитала не страх. Любопытство. Голодное, опасное, почти безумное любопытство – такое же, какое жило в ней самой. Желание докопаться до правды, даже если это опасно. Даже если это может убить. «Он хочет знать, — поняла она тогда, и это понимание кольнуло где-то в груди. — Он хочет знать так же сильно, как я. Боюсь, мы слишком похожи». Ей было почти смешно: Гарри Поттер, герой, кумир, мальчик, чьё имя известно во всех домах магической Британии, и Рейн Фостер, безродная сирота из приюта «Тихая гавань», которую боятся воспитатели. Два наследника Слизерина? Два змееуста? Или два проклятых ребёнка?      Однажды вечером, когда девочка проходила через пустующую гостиную своего факультета, до неё донеслись голоса. В креслах около камина сидели трое. Драко Малфой, развалившись, с видом короля, и двое его приспешников, Крэбб и Гойл. Их тяжёлые, обычно бессмысленные лица сейчас выражали странную сосредоточенность, а глаза следили за каждым движением Драко с каким-то неестественным, почти голодным интересом.  Рейн нахмурилась. Что-то было не так. Крэбб и Гойл никогда не слушали с таким напряжением, они вообще редко слушали – обычно тупо пялились в пространство или жевали что-то, склонив друг к другу одинаково стриженные головы.  Фостер уже хотела пройти мимо, когда до неё донеслись обрывки разговора – слова «Поттер», «Тайная комната». Девочка помедлила секунду, прислушиваясь, а потом, осторожно оглядевшись по сторонам, заметила в дальнем конце гостиной большое кожаное кресло, стоявшее за массивной каменной колонной – оттуда было видно почти всё помещение, а сидевшего в нём в полумраке было почти не разглядеть. Недолго думая, Рейн бесшумно скользнула в кресло, забилась в его глубокие складки, поджав ноги, и замерла, превратившись в тень.    — …я знаю одно, — донёсся до неё голос Драко. Холодный, вкрадчивый, почти ленивый. — В прошлый раз, когда открыли Тайную комнату, убили какую-то грязнокровку. Так что, готов поспорить, и на этот раз кто-то из них отдаст концы. И было бы неплохо, если бы это оказалась Грейнджер. Рейн заметила, как дёрнулась рука Крэбба. Еле заметно – короткое, нервное движение, словно его ударило током. А потом Драко вытащил из кармана газетную вырезку и с довольной, почти торжествующей ухмылкой сунул её Гойлу. — Обхохочетесь! — бросил он. Рейн не видела, что там было написано. Но она видела, как побледнел Гойл – медленно, нехотя, словно краска отступала с его лица под напором чего-то мерзкого и неизбежного. Как он с трудом выдавил из себя некое подобие смеха, хриплого, деревянного, и протянул вырезку Крэббу. — Ха-ха-ха, — безжизненно отозвался Крэбб. Голос его звучал так, будто он проглатывал колючки. — Артур Уизли обожает магглов, — продолжал Малфой, и в его голосе разлилось медленное, тягучее презрение. — Готов сломать волшебную палочку и перенять у них всё, что можно. Глядя на всех этих Уизли, в жизни не скажешь, что они чистокровные. Рейн видела, как лицо Крэбба исказилось от бешенства. Глаза сузились, желваки заходили под кожей – он сжимал зубы так сильно, что казалось, вот-вот раскрошит их в пыль. — Что это с тобой, Крэбб? — Драко покосился на него с раздражением. — Желудок схватило, — буркнул тот, не глядя в сторону Малфоя. Драко пробормотал что-то неразборчивое и снова заговорил. Теперь о том, что Дамблдора могут уволить, если нападения не прекратятся. О том, что правильный директор никогда бы не принял в школу грязнокровок вроде Колина Криви. О том, что Поттер – «ноль без палочки», который дружит с грязнокровками и не имеет ни грамма чувства собственного достоинства. — А ещё говорят, что он наследник Слизерина! — Драко скривился, словно от кислого вкуса во рту. — Хотел бы я знать, кто настоящий наследник. Я бы ему помог… Рейн замерла. Даже дышать перестала. Затем Малфой заёрзал в кресле, понизил голос до полушепота: — Отец не велит мне в это впутываться. Пусть наследник делает своё дело. Всю эту нечисть давно пора гнать из школы. — А что ты говорил, у вас обыскивали? — спросил Гойл. В его голосе чувствовалось усилие звучать как можно тупее, как можно беспечнее. — Ничего особенного не нашли, — усмехнулся Драко. — У отца есть очень ценные штуки. Для ритуалов чёрной магии. Они хранятся под полом большой гостиной. — Здорово! — выпалил Крэбб. Рейн даже показалась, что его голос стал на несколько тонов выше. Нахмурившись, девочка постаралась максимально вытянуть шею, чтобы заглянуть в лицо Крэбба и увидела то, от чего кровь застыла в жилах. Сначала она подумала, что ей показалось, или что свет в гостиной сыграл с ней злую шутку, но нет. Лицо Гойла, нет, уже не Гойла, начало меняться прямо у неё на глазах. Кожа, ещё минуту назад смуглая и грубая, вдруг посветлела, становясь бледной, почти прозрачной в свете камина. Тяжёлые, массивные, туповатые черты лица начали смягчаться, округляться, приобретая совсем другие очертания. Нос, прежде плоский и широкий, словно сплющенный ударом, стал тоньше, изящнее, почти аристократичным. Волосы на голове из коротких и тёмных превращались в каштановые, непослушные. У «Крэбба» процесс шёл ещё быстрее. Его лицо буквально текло – кожа плавилась, как воск, перетекая из одной формы в другую. Глаза меняли цвет, нос уменьшался, губы становились тоньше. Рыжие волосы, до этого скрытые под чарами, начинали пробиваться сквозь тёмный покров –сначала едва заметной рыжинкой у корней, потом всё ярче, неудержимее. Рейн вдруг поняла кто на самом деле сидел перед Малфоем: Гарри Поттер и Рон Уизли.  Время, казалось, замерло. Расплавилось, превратилось в густую, тягучую патоку, в которой каждое движение длилось вечность. Она читала об оборотном зелье. Сложное, опасное, требующее точных ингредиентов – волосы того, в кого хочешь превратиться, – и идеального расчёта. Чтобы сварить его, нужны были недели. А поддерживать –каждый час, следя за временем, не отвлекаясь ни на секунду. Сейчас эти секунды истекали. На глазах у Драко Малфоя – самого опасного свидетеля во всей школе, потому что он не был глуп, как бы Рейн не хотелось это признавать. Он заметит, он обязательно заметит. А если заметит – закричит, позовёт старост, старосты вызовут преподавателей, и тогда – конец. Рейн видела, как Гарри и Рон переглянулись – быстрый, панический взгляд, полный ужаса и понимания. В этих взглядах читалось всё: страх, отчаяние, бессилие и почти животное понимание того, что сейчас всё рухнет.  Рон сжал свои огромные кулаки Крэбба, которые уже не были кулаками Крэбба – пальцы становились длиннее, тоньше, человечнее. Гарри в лице Гойла дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но не успел – в горле застрял крик, который не вышел наружу. Одним махом оба вскочили на ноги. Стул, на котором сидел Рон, отлетел в сторону и с грохотом ударился о каменный пол – звук был таким громким, что эхо разнеслось по всей гостиной, отражаясь от стен, от высокого потолка, от холодных окон. В гостиной стало тихо – на секунду, на одну бесконечную, вечную секунду. Сердце Рейн колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. В ушах шумело – то ли от страха, то ли от адреналина. Она вцепилась пальцами в шершавый камень, чувствуя, как ногти царапают поверхность, оставляя белые царапины. «Сейчас всё рухнет, — пронеслось в голове, и мысли заметались, как пчёлы в банке. — Сейчас Драко поймёт. Поттера и Уизли поймают. Их исключат, и тогда…» И тогда что? Сможет ли она разобраться с Голосом без Гарри Поттера?  Мысли путались, наскакивали друг на друга, разбегались в разные стороны, как испуганные подопытные мыши из разбитой клетки. Рейн зажмурилась, сделала глубокий вдох, задержала дыхание на секунду и открыла глаза. И тут она заметила, что Драко всё ещё сидит в кресле. Он не встал. Не закричал. Не выхватил палочку. Он просто смотрел на «Крэбба» и «Гойла» с недоумением – но ещё не с подозрением и не с ужасом. Но ещё минута – и маски спадут полностью. Оборотное зелье перестанет действовать. Черты Крэбба и Гойла растворятся в воздухе, как утренний туман, оставляя вместо них Поттера и Уизли – бледных, перепуганных, с глазами, полными ужаса.  Рейн взглянула на дверь. До выхода «Крэббу» и «Гойлу» оставалось шагов десять – целая вечность в этом замедленном мире. А ей до них – два кресла и стол, заваленный газетами и пустыми чашками. «Я могу их прикрыть, — внезапно поняла она, и мысль эта была такой безумной, такой нелогичной, что на секунду она сама себе не поверила. — Я могу отвлечь внимание Малфоя, хотя бы на то время, пока они добегут до двери». Это было безумие. Это было опасно. Это было абсолютно, совершенно нелогично с точки зрения выживания. Она, слизеринка, воспитавшая себя сама на принципах «заботься о себе сама» и «никогда не рискуй ради других», вдруг собиралась бросаться под удар ради гриффиндорцев, которых даже толком не знала. Рейн сама не поняла как вынырнула из своего укрытия за колонной и быстрым, решительным шагом направилась прямо к Драко. Сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали, но она шла – прямо, не сворачивая, как солдат в атаку. — Малфой! Её голос прозвучал громче, чем она планировала – но это было и нужно. Она хотела, чтобы он смотрел на неё. Чтобы не заметил двух фигур, которые на цыпочках, стараясь не шуметь, крались к выходу. Драко повернулся. Его светлые брови сошлись на переносице – удивление, смешанное с раздражением. Он не привык, чтобы к нему обращались в таком тоне, особенно такие, как Рейн Фостер. — Чего тебе, Фостер? — спросил он, лениво растягивая слова, как жвачку. Рейн подошла ближе, встала так, чтобы её спина закрывала путь к отступлению «Крэбба» и «Гойла». Она чувствовала их за собой – слышала тяжёлое, неровное дыхание, слышала, как они отступают к выходу медленно, осторожно, стараясь не привлекать внимания. — Ты говорил про тайник своего отца, —сказала она, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, почти лениво. Как будто ей действительно было интересно. Как будто она не прикрывала двух нарушителей, а просто вела светскую беседу. — Расскажешь подробнее? Мне стало любопытно. Драко прищурился. В его серых глазах мелькнуло подозрение – но не то, которое могло бы раскрыть Гарри и Рона. Другое. Он заподозрил не то, что Поттер и Уизли прячутся под масками его друзей, а то, что Фостер лезет не в своё дело. — С какой стати? — спросил он, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди. Жест защиты, но не нападения. Рейн пожала плечами – небрежно, как будто ей действительно было всё равно. Как будто её сердце не выпрыгивало из груди, как будто ладони не взмокли, как будто ноги не дрожали. — Я люблю редкие вещи, — сказала она, и в её голосе прозвучало что-то странное – вызов, смешанный с лёгкой насмешкой. Позади неё послышался тихий скрип – дверь приоткрылась. Тонкий, едва слышный звук, который мог уловить только тот, кто ждал его всем своим существом. «Быстрее, — мысленно крикнула она, чувствуя, как время растягивается в бесконечную резиновую ленту. — Быстрее, ради всего святого, уходите, пока он не понял». — Ты? — Драко усмехнулся, но в его глазах уже не было подозрения – только обычное, привычное самодовольство. — Любишь редкие вещи? У тебя даже нормальной мантии нет. Рейн почувствовала укол в груди – от обиды или от правды, неважно. Слова Малфоя всегда попадали в цель. Он бил не кулаками – он бил правдой, которую никто не хотел слышать. — Тем более, — парировала она, и её голос стал твёрже. — Мне нужно с чего-то начинать. А твой отец – крупный коллекционер. Говорят, у него есть вещи, о которых министерство даже не догадывается. Может, и мне перепадёт что-то, когда он решит избавиться от старого хлама? Драко скривился. Его лицо стало брезгливым, как будто он вдруг почувствовал неприятный запах. — Ты странная, Фостер, — сказал он, и в его голосе не было угрозы – только констатация факта. Из-за спины донёсся тихий, почти неслышный звук – дверь закрылась. Тяжёлая дубовая створка мягко вошла в косяк, и щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. И снова тишина. Рейн выдохнула. Глубоко, но незаметно, так, чтобы Драко не увидел дрожи в плечах. — Ладно, — сказала она, отходя в сторону. Голос звучал ровно – слишком ровно для того, кто только что совершил самый безумный поступок в своей жизни. — Пойду почитаю. Всё равно ты ничего интересного не рассказываешь. Она развернулась и старательно не спеша направилась к выходу из гостиной. Главное было не бежать. Не показывать, как трясутся колени. Не оборачиваться. — Фостер! — крикнул Драко, когда она уже взялась за дверную ручку. Рейн обернулась. Взглянула на него через плечо – равнодушно, почти скучающе, как смотрят на надоевшую муху. Внутри всё дрожало, но лицо оставалось непроницаемым. Драко открыл рот, хотел что-то сказать, спросить или оскорбить, но передумал. Только поморщился и махнул рукой. В коридоре её шатнуло к стене. Она прислонилась к холодному камню – щекой, плечом, лопатками, всем телом. Ноги не держали, а сердце колотилось так, что стучало в висках, отдавалось в ушах, в кончиках пальцев, в каждой клеточке тела. Ладони взмокли. В горле пересохло – язык прилип к нёбу, дыхание сбилось. Коридор был пуст – только портреты на стенах перешёптывались, поглядывая на неё с любопытством. Старая ведьма в остроконечной шляпе, с крючковатым носом и острым подбородком, покачала головой – осуждающе или восхищённо, непонятно. Рыцарь в потускневших доспехах, чьё лицо скрывало забрало, одобрительно кивнул и даже приподнял меч в знак приветствия. Рейн не обратила на них внимания. Она смотрела в потолок – на трещины, на лепнину, на тени от факелов. — Поттер, — прошептала она в пустоту, и в её голосе были тревога, и странный, почти безумный восторг. — Что же ты творишь? В голове шумело – от адреналина, от страха, от неожиданной мысли, которая вдруг пришла ей в голову и загорелась, как спичка в темноте. «Я должна поговорить с ним. С Поттером. Не для того, чтобы раскрыть свою тайну – нет, не сейчас. А чтобы понять. Понять его мотивы. Узнать, что знает он. И может быть… может быть, найти союзника». Она развернулась и пошла в сторону библиотеки. Шаги её гулко разносились по пустому коридору, отражаясь от стен многократным эхом. «Сегодня я сделала выбор, — думала она, чувствуя, как внутри разгорается странное, почти забытое чувство. — Я выбрала не безопасность. Я выбрала то, что считала правильным. Даже если это безумие». Было страшно. Было тревожно. Было странно от того, что она сделала. Но внутри, где-то глубоко, под слоями усталости, страха и одиночества, разгорался маленький, почти невесомый огонёк надежды. И Голос молчал.     С тех пор, как Рейн прикрыла Поттера и Уизли, прошло ещё несколько дней.  Рейн лежала на кровати в спальне третьекурссниц с открытыми глазами и смотрела в полог: зелёный бархат, расшитый серебряными нитями, мерно колыхался от сквозняка. Она всё ещё чувствовала, как колотилось сердце в тот момент, когда лица Поттера и Уизли начали меняться. Как внутри всё оборвалось, когда она поняла – ещё секунда, и Драко увидит. И она сделала то, чего никогда не делала. Она вышла из тени. Она привлекла к себе внимание. Она отвлекла Драко – нагло, вызывающе, рискуя навлечь на себя неприятности или ещё какое-то «оригинальное» обидное оскорбление. И ради кого? Ради мальчика, с которым они даже толком не знакомы. С того вечера Фостер так и не подошла к Гарри Поттеру. Не потому, что не хотела, а потому, что не знала как, потому, что с каждым днём находила всё новые причины для страха и сомнений. Рейн думала: даже если она подойдёт к Гарри, даже если не будет рассказывать про то, что она тоже слышит Голос – подозрения всё равно появятся. Слизеринка, которая интересуется Поттером. Слизеринка, которая крутится рядом. Что ей нужно от знаменитого Гарри Поттера? А если Поттер расскажет преподавателям? Если Снейп узнает, что она приближалась к Поттеру? Если Дамблдор… если Дамблдор вызовет её и начнет задавать вопросы? И тут Рейн накрывала самая страшная мысль. Они исключат её. Не Поттера. Его – героя магической Британии, того, чьё имя знает каждый, не тронут, даже если он нарушит сто правил, даже если его поймают на месте преступления. А её – безродную сироту, у которой даже нормальной мантии нет, – её вышвырнут, не разобравшись, даже не слушая. Потому что так устроен мир, и Рейн знала это с детства. Она не могла рисковать. Не сейчас. Глаза слипались от усталости – после бессонных ночей, после напряжения в гостиной, после всего, что случилось за последние дни. Но мысли не давали уснуть. Они кружились, как стая встревоженных птиц, и каждая билась крыльями о череп изнутри. «Поттер. Поттер. Гарри Поттер». Она закрыла глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца. Но сон не шёл.   — Приди… Приди ко мне…  Шёпот был вкрадчивым, как прикосновение змеиной кожи. В нём не было злобы – нет, что-то гораздо более страшное. В нём было голодное, древнее, бесконечное терпение. Терпение, от которого кровь стыла в жилах.  Рейн вдавила лицо в подушку, и зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли алые круги, и вздрагивала от каждого слога, от каждого шипящего звука, который складывался в слова на языке, который она никогда не учила – но понимала так же естественно, как дыхание.  Девочка открыла глаза. Спальня тонула в темноте. Полог кровати почти не пропускал света, но где-то за окнами подземелий мерцала подводная гладь Чёрного озера, отбрасывая на потолок бледные, призрачные блики. Они двигались медленно, как медузы, и в этом движении было что-то гипнотическое, почти убаюкивающее.  Рейн не помнила, как встала с кровати. Не помнила, как откинула полог. Как нащупала ногами холодный каменный пол. Как набросила на плечи халат – тонкий, почти прозрачный, совершенно не греющий. Как вышла из спальни, прошла через общую гостиную, где догорали в камине тяжёлые поленья, открыла дверь в коридор. Всё происходило будто в тумане. Или во сне – в том тягучем, бесконечном сне, из которого невозможно проснуться.  Рейн двигалась словно кукла: её ноги шагали сами, её руки тянулись к стенам сами, её голова поворачивалась в сторону Голоса сама. Она шла, прижимаясь к холодным камням, ведя по ним кончиками пальцев. Шершавая поверхность царапала кожу, холод пробирался под ногти, но Рейн не замечала. Она слушала.  — Сюда… Сюда… Ближе… Коридоры Хогвартса в три часа ночи были пусты и зловещи. Факелы на стенах горели тускло – магия экономила свет в это время, оставляя только самые необходимые огни. Тени плясали по стенам, складываясь в причудливые фигуры – вот чья-то вытянутая рука, вот разинутая пасть, вот змея, извивающаяся в прыжке. Рейн брела, не разбирая дороги. Куда-то вниз. Куда-то глубже. Туда, где камни становились древнее, где воздух делался спёртым и тяжёлым, где пахло сыростью и чем-то ещё – железом? кровью? страхом? Она не знала.  Портреты за её спиной просыпались, перешёптывались, вздыхали. Старые волшебники в потускневших рамах провожали её встревоженными взглядами. Дамы в кружевных чепцах прижимали руки к щекам. Рыцари в доспехах хмурились и хватались за мечи – но никто не окликнул её. Никто не остановил. Потому что никто не слышал того, что слышала она. Рейн слышала только Голос.  Она остановилась у высокого стрельчатого окна. Луна, полная и холодная, стояла высоко в небе, и её свет лился сквозь витраж, разбиваясь на тысячи цветных осколков. Красные, синие, зелёные, жёлтые пятна ложились на каменный пол, на стены, на её бледное лицо. Рейн прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Она чувствовала, как холод проникает в кожу, в череп, в мозг. Как замедляет мысли. Как успокаивает – странно, пугающе успокаивает.  — Скажи мне… Скажи, что ты придёшь… И Рейн ответила. Не по-английски. Она ответила на парселтанге.  — Я приду, — прошипела она, и эти звуки сорвались с её губ сами собой, без её воли, без её согласия. Они рождались где-то в груди, в том самом месте, где жил холод, и вырывались наружу, как дыхание. — Мисс Фостер.  Рейн резко обернулась – и мир вокруг неё пошатнулся. В коридоре стоял профессор Снейп. Чёрная мантия профессора сливалась с тенями, делая его похожим на часть стены – на статую, напризрака, на саму тьму. В руке он держал палочку – опущенной, но готовой к действию. Его лицо было непроницаемой маской, ни тени эмоции, ни намёка на то, что он только что что-то слышал. Только его глаза, чёрные, острые, как лезвия, смотрели на неё с чем-то, чего она не могла прочитать.  Как долго он здесь стоял? Рейн не знала. Несколько секунд? Несколько минут? Целую вечность? Внутри неё всё оборвалось – как нитка, которую натягивали слишком долго, слишком сильно, и наконец она лопнула. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже мысли. В ушах шумело – ровно, глухо, как морской прибой в пустой раковине. Она открыла рот, чтобы что-то сказать. Оправдаться. Объяснить. Соврать. Выдавить из себя хоть что-то, что могло бы спасти положение, отвести подозрения, заставить его уйти обратно в тень. Но не смогла. Горло сдавило так, что ни один звук не мог пробиться наружу. Только сухой, беззвучный спазм – и тишина, в которой её собственное дыхание казалось оглушительным. — Что вы здесь делаете в такое время? — спросил Снейп. Голос его был ровным, будто почти скучающим – как у человека, который задаёт вопрос не потому, что ждёт ответа, а потому что так велит протокол. Ни единого намёка на то, что только что произошло нечто из ряда вон выходящее. Ни тени понимания в этих чёрных, непроницаемых глазах. Ни проблеска узнавания. «Может быть, он не слышал? — отчаянно, безумно, почти молитвенно подумала Рейн. — Может быть, он не понял?» — Я… не могла уснуть, — выдавила Рейн. Голос прозвучал хрипло и слабо – как у больной, которая несколько дней не пила воды. Чуждо, неестественно, не похоже на неё. Затем наступила тишина. Длинная. Звенящая. Такая густая, что можно было резать ножом. Снейп смотрел на неё. Неотрывно. Не мигая. Чёрные глаза впивались в её лицо, скользили по чертам, по дрожащим пальцам, по напряжённым плечам – читали её как раскрытую книгу, страницу за страницей, строчку за строчкой. Рейн замерла. Она вдруг остро, почти физически почувствовала – он всё знает. Не слышал, возможно. Не видел, возможно. Но знает. Чувствует. Угадывает. Снейп всегда угадывал – в этом было его проклятие и его сила. И всё же он молчал. — В халате? — переспросил он, и его взгляд скользнул по её фигуре, оценивающе, холодно, как у человека, который уже всё понял, но ждёт, когда его собеседник сам себя выдаст. — В три часа ночи? Без палочки?  Рейн опустила взгляд. Ноги босые, побелели от холода, пальцы посинели. Халат – тонкий, почти прозрачный в свете луны, даже не халат, а какая-то насмешка над одеждой. Палочка осталась под подушкой – она даже не вспомнила о ней, когда выходила. — Пойдёмте, — сказал Снейп, разворачиваясь. Чёрная мантия взметнулась, как крыло огромной птицы. — В мой кабинет.    Кабинет декана встретил их привычным полумраком. Угли в камине догорали, отбрасывая тусклые красные отблески на стены, где в банках плавали заспиртованные твари – глазастые, безобразные, жуткие в этом свете. Пахло травами, плесенью и чем-то кислым – запах, который Рейн ненавидела всем сердцем.  — Садитесь, — сказал Снейп, кивнув на стул.  Рейн села. Сложила руки на коленях, сцепила пальцы в замок. Не поднимала глаз. Смотрела на свои побелевшие костяшки и ждала.  Снейп опустился в кресло напротив, за стол. Не спеша сложил пальцы домиком. Несколько долгих секунд он просто разглядывал её – так, будто она была редким ингредиентом с сомнительным сроком годности, который нужно изучить перед использованием.  — Мисс Фостер, — наконец произнёс он. —Что с вами происходит?  — Ничего, — ответила Рейн, и её голос прозвучал глухо и безжизненно.  — Вы теряете сознание на моём уроке, — профессор принялся загибать пальцы, чеканя каждое слово. — Вы бродите по коридорам в три часа ночи в одном халате босиком. И вы хотите сказать мне, что ничего не происходит?  Рейн молчала. Сжимала пальцы так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов.  — Мисс Фостер, — Снейп наклонился вперёд, и его голос вдруг потерял привычную ядовитую ноту. В нём появилось что-то человеческое –усталое, почти отеческое. — Я ваш декан. Моя работа – следить за благополучием студентов моего факультета. Если у вас есть проблемы — вы можете мне доверять.  Рейн подняла голову. Посмотрела ему прямо в глаза – чёрные, глубокие, непроницаемые.  «Доверять тебе? — горько подумала она. — Человеку с меткой Пожирателя смерти? Тому, кто служил Волдеморту? Тому, кто, возможно, до сих пор верит в чистоту крови?» И вдруг она снова почувствовала это. Холод. Пульсацию. Тёмную магию, исходящую от его левой руки, лежащей на столешнице. Знакомую, липкую, живую. Ту самую, что с первого курса заставляла её левую ладонь чесаться. Ту самую, что она чувствовала, когда впервые увидела Снейпа в приюте. Ту самую, что пульсировала в стенах подземелий вместе с Голосом. Она даже не заметила, как её взгляд приковало к его предплечью – к тому месту, где под чёрной тканью мантии скрывалась метка. Рейн смотрела на его руку так пристально, будто надеялась разглядеть что-то сквозь плотную ткань. Логическая часть сознания кричала, что это выглядит странно, подозрительно, почти безумно – сидеть и пялиться на руку профессора посреди разговора. Но она не могла отвести глаз. Холод становился всё сильнее, пульсация – отчётливее, а левая ладонь чесалась так нестерпимо, что хотелось расцарапать её в кровь. — Что не так с моей рукой? — спросил он тихо, и в этом было что-то опасное, как затишье перед бурей, как предупреждение, которое нельзя игнорировать. Рейн вздрогнула и подняла глаза. Внутри всё оборвалось, сердце ухнуло вниз, и она почувствовала себя маленькой, загнанной мышью, которую застали врасплох, которая замерла на месте в надежде, что хищник её не заметит. Их глаза встретились. Её серые – испуганные, широко распахнутые, с крошечными красными прожилками от бессонных ночей, – и его чёрные, холодные, непроницаемые, как две ледяные глыбы. Снейп был насторожён. Его брови чуть сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию, а в глазах застыло то самое выражение, которое появлялось у него перед тем, как он задавал вопрос, ответ на который уже знал. Рейн показалось, что он видит её насквозь – каждую её мысль, каждый страх, каждую тайну. Она судорожно сглотнула и, заставив себя, отвела взгляд. Но было поздно. Он уже всё понял. Или, по крайней мере, заподозрил. — Н-ничего! — выпалила она, слишком громко, слишком нервно, слишком испуганно. — В любом случае, я в порядке. Я пойду спать? Она уже вскочила, готовая бежать без оглядки.  — Сядьте.  Голос Снейпа щёлкнул как кнут. В нём не было крика, но было такое ледяное давление, что Рейн опустилась обратно, как подкошенная, и снова уставилась на свои руки, сжатые в замок. Внутри неё всё боролось – страх и отчаянная, почти болезненная потребность выговориться, рассказать всё: про Голос, про парселтанг, про холод, который она чувствовала от его руки. — Завтра, — сказал Снейп, и его голос вдруг стал ледяным – таким ледяным, что, казалось, температура в кабинете упала на несколько градусов, а воздух превратился в тонкое, хрупкое стекло, готовое разбиться от любого неосторожного движения. — В девять утра. Вы будете говорить с директором. — С… с директором? — переспросила она, надеясь, что ослышалась, что в ушах всё ещё звенит после бессонной ночи, что это просто кошмар, который сейчас закончится. Но надежда умирала медленно, а Снейп смотрел на неё с холодной, непоколебимой уверенностью человека, который не привык, чтобы его слова оспаривали. — Моё терпение, мисс Фостер, лопнуло, — сказал он, и каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами по поверхности её сознания. — Завтра вы расскажете директору всё, что с вами происходит. Или, — он сделал паузу, и его глаза сузились, превратившись в две чёрные щёлки, — я расскажу ему сам. И поверьте, моя версия может оказаться менее… выгодной для вас. Рейн почувствовала, как земля уходит из-под ног. Дамблдор. Директор, который, по слухам видел людей насквозь. Тот, перед кем не укрыться даже с самыми тёмными секретами. Тот, кто мог решить её судьбу одним взглядом. Она представила себе этот разговор, свои дрожащие руки, свои бессвязные объяснения про голос, который никто, кроме неё, не слышал, и почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. — Поняла, — прошептала она, и голос её сорвался, превратившись в беззвучный выдох. Она уже взялась за ручку двери – холодный металл обжёг пальцы, – когда голос Снейпа остановил её: — Мисс Фостер, иногда молчание – не лучшая защита. В голосе профессора не было насмешки или злобы. Была только странная, почти усталая грусть – как у человека, который сам когда-то выбрал молчание и заплатил за это слишком высокую цену. — Запомните это. Запомните сегодня. Рейн не ответила. Она вышла в коридор, и дверь за ней закрылась с глухим, окончательным стуком, отрезав её от кабинета, от Снейпа, от той жизни, которая была ещё минуту назад. Она прислонилась к холодной каменной стене, закрыла глаза и долго стояла так, слушая, как сердце колотится где-то в горле, а в голове пульсирует одна-единственная мысль:  «Дамблдор».