Наследница Слизерина

Кабинет директора находился в Директорской башне, за статуей горгульи.  Вчерашний вечер выпал из памяти огромным чёрным провалом, будто кто-то вырвал из жизни несколько часов. Рейн помнила, как вышла из кабинета Снейпа, как прислонилась к стене, как в голове билась одна-единственная мысль: «Завтра в девять. Дамблдор». А дальше – пустота. Она помнила, как шла по коридору – или это только казалось? – и каждый шаг давался с трудом, будто ноги наливались свинцом. Помнила холод каменных стен, к которым то и дело прижималась плечом, чтобы не упасть. Помнила длинные, танцующие тени от факелов, которые плясали на стенах, как призраки. А потом – Снейп. Он шёл рядом – или чуть позади? – не касаясь, не заговаривая, не ускоряя шага. Просто был. Чёрный, молчаливый, как сама тень. Рейн не знала, провожал ли он её до самой гостиной или только до лестницы. Не знала, остановился ли он у входа в подземелья или прошёл дальше. Она помнила только, как назвала пароль дрожащим, чужим голосом, как каменная стена отъехала в сторону, и она шагнула в тёплую, пахнущую дымом полутьму гостиной. А за её спиной – возможно, ей показалось – послышались удаляющиеся шаги. В висках застучало – не то от бессонницы, не то от напряжения. Она смотрела на свои руки – бледные, чуть дрожащие, – и пыталась собрать мысли в кучу.  «Ничего не говори. Ты ничего не знаешь. Никакого голоса. Никакого парселтанга. Ты просто устала. У тебя был обморок на Зельях. Один раз. Один-единственный раз. И Снейп застал тебя в коридоре ночью. Один раз. Это не система. Это просто… просто стечение обстоятельств». Рейн скажет, что это был единичный случай. Скажет, что не выспалась. Что переволновалась из-за учёбы. Что у неё бывает бессонница, но не лунатизм. Что в приюте ничего такого не замечали. Она продумает каждое слово, гладкое, правдоподобное, не вызывающее вопросов. Ложь, сотканная из полуправды, сплетённая из того, во что можно поверить, потому что это почти правда. Почти. Горгулья ожила, когда Рейн назвала пароль – «Лимонная долька», который передал ей Снейп утром, глядя ледяным взглядом и не сказав ни слова больше. Каменная тварь лениво повернулась, открывая винтовую лестницу.  Рейн ступила на первую ступеньку. Сердце колотилось так, что, казалось, заглушало скрип древнего механизма.  Перед ней была дверь – тяжёлая, дубовая, с бронзовым молотком в виде грифона. Она постучала.  — Войдите, — раздался спокойный, добрый голос изнутри.  Рейн толкнула дверь.  Кабинет директора оказался огромным, или, по крайней мере, больше, гораздо больше, чем девочка себе представляла. Светлые стены, высокие окна и портреты бывших директоров висели на стенах и смотрели на неё с любопытством.  За столом, в резном кресле, сидел профессор Дамблдор. Длинные серебряные волосы и борода струились, как вода. А синие глаза за полукруглыми очками смотрели куда-то мимо неё.  Она села на стул перед столом, сцепив пальцы на подлокотниках. Дерево было тёплым, гладким – она машинально погладила подлокотник, пытаясь унять дрожь в руках.  Рейн заметила, что каждый раз, когда она пыталась заглянуть в глаза Дамблдора, он отводил взгляд – в сторону, в окно, на свои руки, сложенные на столе, и не смотря на то, что его улыбка была мягкой, располагающей, его глаза… не встречались с её.  «Странно, — подумала Рейн. — Он что, избегает моего взгляда?» — Мисс Фостер, — сказал, наконец Дамблдор, всё ещё глядя куда-то в район её левого плеча. Голос у него был спокойный, чуть насмешливый, как у человека, который знает шутку, но не спешит её рассказывать. — Профессор Снейп говорил, что вы хотели меня видеть.  Рейн выпрямилась и расправила плечи – это всегда помогало ей чувствовать себя смелее, чем на самом деле.  — Нет, директор, — сказала она. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала, и где-то глубоко внутри девочка даже удивилась этому. — Профессор Снейп хотел, чтобы вы меня видели. Дамблдор медленно кивнул. Кончики его пальцев чуть коснулись друг друга. — Вот как, — протянул он. В его тоне не было ни удивления, ни недовольства – только лёгкое, почти философское любопытство. — И зачем же профессору Снейпу понадобилось, чтобы я вас видел? Рейн сделала глубокий вдох. Воздух в кабинете пах пылью, старым деревом и чем-то сладковатым – может быть, теми самыми лимонными дольками, что служили паролем. — Он волнуется, — сказала она и сама удивилась тому, как естественно прозвучало это слово применительно к Снейпу. — Я потеряла сознание на его уроке. Один раз. И один раз он нашёл меня в коридоре ночью. С тех пор он считает, что я… что я недостаточно здорова. — Вы выглядите уставшей, — заметил Дамблдор, и его взгляд на секунду скользнул по её лицу, но снова отвёлся. — Вы плохо спите?  — У меня бывает бессонница, — признала она осторожно. — Но не постоянно. Просто иногда. Я… я просто очень серьёзно отношусь к учёбе. «Звучит как оправдание, — подумала она с досадой. — Звучит как ложь. Хотя это правда. Частично правда». — И вы ходите во сне? — спросил директор тем же ровным, мягким тоном. — Нет, — быстро ответила она. Может быть, слишком быстро. — Тот случай был единичным. В приюте со мной ничего такого не происходило. «Ничего такого, кроме разговоров со змеями. Но об этом он не узнает». — Мисс Фостер, — сказал директор, и его голос стал чуть серьёзнее. — Если с вами происходит что-то, о чём вы не хотите говорить, вы можете довериться мне. Я не судья и не палач. Я учитель.  Рейн посмотрела на него. На его глаза, которые так и не встретились с её и мысленно усмехнулась с горькой иронией. Довериться ему? Тому, кто даже не смотрит в её сторону? Как можно довериться человеку, который боится встретиться с ней взглядом? — Со мной всё в порядке, профессор, — твёрдо сказала она. — Правда. Просто устала. И немного переволновалась из-за нападений. Вся школа на взводе. Это нормально.  Дамблдор кивнул. Медленно. Обдуманно. Затем он снял очки, протёр их длинным шелковистым рукавом мантии. Без очков его глаза казались ещё больше, ещё синее – и ещё неуловимее. — Хорошо, — сказал он наконец. — Если вы почувствуете, что вам нужна помощь, вы знаете, где меня найти. Он сделал паузу. Потом добавил, мягко, почти отечески, но с какой-то странной интонацией, которую Рейн не смогла расшифровать: — И пожалуйста, постарайтесь высыпаться. Профессор Снейп волнуется, а это, поверьте, случается нечасто. Рейн чуть не усмехнулась. Снейп? Да он её терпеть не мог. Волнуется он – скорее уж ждёт удобного момента, чтобы снять баллы или отправить в подземелья отскребать котлы. А если застукает ещё раз там, где ей не следует быть, тогда это самое «волнение» обернётся долгой и мучительной отработкой. Дамблдор замолчал. Сидел, сложив пальцы домиком, и смотрел в сторону – на Фоэкса, который сонно моргнул и спрятал голову под крыло. Тишина затягивалась. Рейн слышала, как тикают часы на стене – мерно, тяжело, как удары сердца. Как где-то за окном ветер треплет шторы. — Вы ничего не слышите? — спросил Дамблдор тихо. Голос его был мягким, почти невесомым, но в нём чувствовалась сталь. — Чего то  необычного? Чего-то такого, чего не слышат другие? Рейн замерла, и сердце пропустило удар. Потом заколотилось с такой силой, что, казалось, разобьёт рёбра изнутри. В горле пересохло, ладони взмокли, в висках застучало – гулко, тяжело, как похоронный колокол.  Рейн поняла: он может знать, знать про всё. Про Голос, про шипение в стенах, про парселтанг, про то, что она слышит то, чего не слышат другие. Она посмотрела в на его опущенные глаза – синие, добрые, но такие опасные в своей глубине, что у неё перехватило дыхание. В голове заметались вопросы. Если она скажет «да», то что тогда? Он поверит? Отправит её в Мунго? Исключит? Посадит в Азкабан? Спишет на неё нападения на Криви и кошку? Если скажет «нет» – она солжёт. Самому великому волшебнику нашего времени. А он узнает. Он же вроде бы читает мысли. Но сейчас он не читал. Рейн поняла это, когда заметила, как Дамблдор избегал зрительного контакта на протяжении всего разговора. Он не хотел лезть ей в голову. Не хотел нарушать ту невидимую границу, которую каждый человек имеет право не переступать. Он спрашивал – прямо, открыто – и ждал честного ответа. Или проверял её? Рейн не знала. Но выбора не было. — Нет, — сказала она. Твёрдо. Чётко. Почти вызывающе. — Я ничего не слышу, профессор.  В её голосе не дрогнула ни одна нотка. Она не знала, как ей это удалось – может быть, это был тот самый дар притворства, который она оттачивала в приюте годами. Может быть, страх придал сил.  Дамблдор вдруг посмотрел на неё, не сквозь нё, не мимо, а прямо ей в глаза, и смотрел долго. Несколько секунд – или целую вечность – Рейн не знала. Время снова стало зыбким, ненадёжным, как в те ночи, когда Голос вёл её по коридорам.  А потом директор кивнул. Медленно. Почти печально.  — Хорошо, — сказал он. — Хорошо, мисс Фостер.  Он опустил глаза на свои руки, сложенные на столе. Улыбка его стала чуть грустнее, и Рейн почувствовала, как внутри неё что-то ослабло – пружина, которую она сжимала весь разговор. Но виду не подала.  — Однако, — продолжил Дамблдор, поднимая голову, — вы выглядите так, будто не спали несколько недель. Это не может продолжаться вечно, мисс Фостер. Ваше здоровье – не игрушка.  Он взял перо, быстро начеркал что-то на листе пергамента, свернул его и протянул Рейн.  — Передайте это мадам Помфри. Она приготовит вам Снотворное зелье. Без сновидений, — добавил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Оно поможет вам выспаться, не опасаясь ночных кошмаров. Или… чего-либо ещё. Рейн взяла записку. Пальцы чуть дрожали, но она сжала пергамент крепко.  — И пожалуйста, — добавил Дамблдор, и его голос стал тише, почти доверительным, — если когда-нибудь решите, что готовы поделиться со мной тем, что у вас на душе, моя дверь всегда открыта.  Рейн кивнула, развернулась и вышла, стараясь не бежать.  В голове пульсировало: нет времени ждать. Сегодня же она поговорит с Гарри Поттером. Всё становилось слишком серьёзно. Слишком опасно. Впервые за три года она стояла в кабинете директора – и этот визит не предвещал ничего хорошего.   Она искала их везде. Сначала заглянула в Большой зал – но там уже заканчивался завтрак, и гриффиндорский стол почти опустел. Золотые тарелки ещё поблёскивали в свете парящих свечей, но лица, которые она искала, исчезли, растворились среди тех, кто остался дожевывать тосты и допивать тыквенный сок. Где-то далеко звякнула ложка, упавшая на пол, кто-то громко засмеялся – но Рейн не слышала. Она смотрела на пустые лавки, на недопитые чашки, на смятые салфетки, брошенные кем-то второпях. Потом пробежала по коридору третьего этажа. Пусто. Даже пыль на подоконнике была нетронутой. Заглянула в пустующий заброшенный класс, где иногда собирались нарушители порядка – парты были расставлены ровными рядами, доска чистой, мел лежал на лотке нетронутым.  «Где же ты, Поттер? — думала она, взбегая по лестнице на четвёртый этаж, перепрыгивая через две ступеньки и почти сбивая с ног запоздалого первокурсника, который испуганно прижался к перилам. — Где ты прячешься? Сердце колотилось. Не от бега – она привыкла к лестницам Хогвартса, её ноги сами знали, куда ступать. От напряжения. От того странного, липкого чувства, которое сжало грудь ещё утром, когда она вышла из кабинета Дамблдора. Ей нужно было найти их сейчас. Не завтра, не через час, не после уроков. Сейчас, пока решимость не остыла, пока страх не сковал её снова – тяжёлыми, холодными цепями, которые опускались на плечи каждый раз, когда она думала о том, что может сказать или сделать не так.   Девочка толкнула дверь в библиотеку и замерла на пороге. Здесь всегда пахло особым образом – старым пергаментом, воском от свечей, пылью, которая собиралась на верхних полках десятилетиями, и тишиной. Тягучей, почти живой тишиной, которая окутывала каждого, кто переступал порог, как невидимое одеяло. Сотни книг, тысячи страниц, миллионы слов застыли в ожидании читателей – а Рейн искала не их. Библиотека была почти пуста. Несколько ровейнкловцев нависали над учебниками в дальнем углу – их перья скрипели по пергаменту, изредка слышался приглушённый шёпот. В воздухе висела тишина – не абсолютная, но та, которую в библиотеках называют «рабочей». Рейн обошла стеллаж за стеллажом – мимо секции с заклинаниями, где книги шевелились на полках, будто живые, мимо раздела с историей магии, где фолианты были такими старыми, что пахли плесенью и рассыпались на ощупь, мимо запретной секции, отгороженной тяжёлой золотой цепью, которая тускло блестела в свете настольных ламп. Она заглядывала в каждый проход, за каждую колонну, за каждый стол, где можно было спрятаться.   Гарри Поттер и Рон Уизли сидели за самым дальним столом, в тени высокого стеллажа с картами звёздного неба. Место было выбрано с умом – отсюда открывался обзор на вход и на большую часть читального зала, но самих их было почти не видно из-за выступающей колонны и нависающих сверху книжных полок. Кто-то хорошо постарался, чтобы их не заметили. Или им просто повезло. Они уткнулись в книги – или делали вид, что уткнулись. Гарри держал раскрытый том «Истории Хогвартса» на середине, но его пальцы даже не шевелились, чтобы перевернуть страницу. Его взгляд блуждал где-то далеко, за пределами пожелтевшей бумаги – он смотрел в окно, на хмурое январьское небо, на редкие снежинки, которые кружились за стеклом, точно маленькие призраки. Под глазами у него залегли глубокие тени – такие же лиловые, почти чёрные, как у самой Рейн после нескольких бессонных ночей. Он выглядел измождённым, будто нёс на плечах груз, который был слишком тяжёлым для двенадцатилетнего мальчика. Уизли сидел рядом, ковыряя пером в пергаменте – он рисовал круги, точки, бессмысленные загогулины, явно скучая. Его веснушчатое лицо было хмурым, рыжие брови сведены к переносице. «Грейнджер нет, — заметила Рейн, и эта мысль кольнула где-то под рёбрами. — Обычно она не отходит от них ни на шаг»  Рейн остановилась за углом стеллажа, прижавшись спиной к холодному дереву, и несколько минут просто смотрела на них. Не пряталась – угол был слишком заметным для того, кто умел скрываться по-настоящему. Но они не смотрели в её сторону. Уткнулись в свои дела, погружённые в собственные мысли. Рейн смотрела на Поттера – на его непослушные чёрные волосы, на шрам, наполовину скрытый чёлкой, на его напряжённые плечи. На то, как он сидел – ссутулившись, будто старался занимать как можно меньше места. На его пальцы, сжимавшие край книги так, что костяшки побелели. На его взгляд – пустой, отсутствующий, потерянный. Рейн вдруг подумала, что он похож на неё. Не внешне, нет, внешне они были разными. Но в нём было что-то знакомое. Та же усталость, что годами копилась внутри, не находя выхода. То же напряжение, которое чувствовалось в каждом жесте, в каждом вздохе. То же одиночество – даже в окружении друзей, даже в центре внимания, даже когда весь мир смотрит на тебя. Рейн замерла на месте, не решаясь сделать шаг. Если она сейчас подойдет – что она им скажет? — «Привет, я та самая слизеринка, что спасла ваши шкуры в гостиной. Давайте дружить и расследовать Тайную комнату вместе»? Они пошлют её куда подальше. Или хуже – решат, что Фостер шпионит для Малфоя. Что она подослана, чтобы выведать их планы, а потом сдать их Снейпу или кому похуже. Но другого шанса может не быть. Если она не сделает шаг сейчас – он никогда не узнает, что у неё есть ответы, которые ему нужны. И что ей нужны его. «Сейчас или никогда, — сказала она себе, чувствуя, как страх сжимает горло холодной рукой. — Ты прикрывала их в гостиной. Ты врала Дамблдору. Это – ещё один шаг. Всего один шаг. Сделай его». Она глубоко вздохнула – так, что заныло в груди, – выпрямилась, провела рукой по волосам, убирая их с лица. Мантия расправилась, упав ровными складками. Рейн вышла из-за стеллажа и подошла к их столу и остановилась напротив, положив руки на спинку стула. Дерево было гладким, прохладным – она чувствовала его пальцами, и это немного успокаивало. — Поттер, — сказала она тихо, но твёрдо. Голос не дрогнул. Ни одной нотки страха, ни одной нотки сомнения. Только холодная, спокойная уверенность – та, которую она училась изображать годами. Гарри поднял голову. Его зелёные глаза расширились, то ли от удивления, то ли от испуга, Рейн не поняла. Может быть, от того и другого сразу. Рон тоже поднял голову – медленнее, тяжелее, как человек, которого оторвали от важного занятия (хотя он всего лишь рисовал круги на пергаменте). Его веснушчатое лицо вытянулось, став похожим на перезревшую дыню. Рот приоткрылся, брови полезли вверх. — Фостер? — переспросил Гарри, и в его голосе послышалось настороженное любопытство. Он произнёс её фамилию так, будто пробовал её на вкус – и не находил знакомых ноток. Рейн села на свободный стул, не дожидаясь приглашения, просто села, как будто имела на это полное право. Стул скрипнул – жалобно, протяжно, как живое существо. Она положила руки на стол, облокотившись на локти. — Как у вас, двух простофиль, получилось сварить Оборотное зелье? — спросила она без предисловий, глядя прямо на них, не отводя взгляда. Пергаменты Уизли жалобно скрипнули под её локтями – она случайно задела край одного из них, и он съехал на пол, но никто не обратил на это внимания. Рон поперхнулся. Чем именно, чернилами, которыми только что рисовал, или собственной слюной, осталось неясно, но он закашлялся так громко, что эхо разнеслось по всей библиотеке. Его лицо покраснело: сначала щёки, потом лоб, потом уши, и он уставился на Рейн с таким видом, будто она только что призналась в убийстве. Глаза его округлились, стали похожими на две монеты, рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. И без того бледное лицо Поттера стало почти прозрачным, как пергамент. Его рука, лежавшая на книге, сжалась в кулак – пальцы побелели, костяшки выступили наружу. — Что? — переспросил Гарри Поттер ледяным тоном. В этом одном слове было столько холода, сколько Рейн не слышала даже от Снейпа. — Я видела вас в гостиной, — Рейн наклонилась вперёд, понижая голос до шёпота, такого тихого, что даже Уизли, сидевший рядом, едва слышал. — В облике Крэбба и Гойла. Вы сидели напротив Драко, слушали его бредни. Гарри и Рон переглянулись. Быстрый, панический взгляд, полный ужаса и обречённости одновременно, и оба снова уставились на неё. Рейн заметила, как Гарри незаметно положил руку на карман мантии – туда, где, наверное, лежала палочка. Движение было неуловимым, и если бы она не смотрела, не заметила бы. Он готов защищаться. В любой момент. От любого. «Он готов защищаться, — подумала Рейн, и странная усмешка шевельнулась где-то в груди. — Хорошо. Значит, он не глуп». — Не знаю, о чём ты говоришь, — сказал Гарри, и его голос прозвучал ровно, слишком ровно, но Рейн чувствовала под этой маской металл. Кости, которые не гнутся. — Оборотное зелье? Крэбб и Гойл? Ты, наверное, спутала нас с кем-то другим. Может, тебе показалось. — Я прикрыла вас, когда зелье начало спадать, — спокойно ответила Рейн, не отводя взгляда и не повышая голоса. — Я отвлекла Малфоя. Не делай вид, что не понимаешь, о чём я. Гарри молчал. В его глазах была буря сомнения, надежды, страхи, всё смешалось в один клубок, который невозможно было распутать.  Рон смотрел на неё с открытым подозрением, сжав перо так, что древко угрожало треснуть пополам в любую секунду. — Почему ты нам помогла? — спросил Рон. В его голосе прозвучало недоверие. — Вы, слизеринцы, не помогаете просто так. У вас всегда есть какая-то выгода.  — Потому что Малфой – идиот, — ответила Рейн, пожав плечами и не обращая внимания на его тон. — Это раз. И потому что вы ищете не того –это два. — В каком смысле? — спросил Гарри, и его глаза сузились, став ещё темнее. — Малфой не наследник, — сказала Рейн, понижая голос ещё больше, так, что даже мадам Пинс, которая наверняка прислушивалась, не смогла бы разобрать ни слова. — Это вы, я надеюсь, и сами поняли. Судя по тому, что я подслушала.  Гарри напрягся всем телом. Рейн заметила, как дёрнулся кадык на его шее – нервно, судорожно, как будто он сглотнул ком, который застрял в горле. — Ты подслушивала? — спросил он, и в его голосе зазвенела угроза. Гарри промолчал, но его взгляд стал жёстче. — И что ты ещё слышала? — спросил Рон, подавшись вперёд. Его подозрительность никуда не делась, но к ней примешалось жадное любопытство. — Достаточно, — ответила Рейн, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди. — Малфой не наследник. Он только мечтает им быть, но это разные вещи. Его отец что-то знает, но молчит. Так что если вы ищете того, кто открывает Тайную комнату, вам не к Малфою. Гарри и Рон переглянулись. На этот раз дольше – несколько секунд, которые растянулись в вечность. В их взглядах читался немой диалог: «Верим?», «Не знаю», «Может, она врёт?», «Зачем ей врать?», «Не знаю». Рейн терпеливо ждала, глядя то на одного, то на другого. — Откуда такая уверенность? — спросил Гарри наконец, и в его голосе послышалось любопытство. Осторожное, приглушённое, но – любопытство. Он хотел знать. Он искал ответы. И она это чувствовала. Рейн чуть не сказала: «Потому что он – не такой как я или ты». Слова застряли в горле, готовые сорваться с губ – горячие, горькие, давно копившиеся внутри. Но девочка вовремя прикусила язык, сжала зубы, отвела взгляд на секунду и снова посмотрела на Гарри. «Не сейчас, — приказала она себе. — Не тогда, когда они ещё не доверяют мне. Не тогда, когда одно неверное слово может разрушить всё, что я пытаюсь построить». — Потому что настоящий наследник вряд ли стал бы действовать так глупо, — сказала она вместо правды, тщательно подбирая слова, взвешивая каждую букву. — Надписи на стенах. Кошка Филча, которая окаменела, а не умерла. Криви, который ничего не видел и не слышал – просто шёл по коридору и стал статуей. Это похоже на того, кто пытается посеять страх. Или – игрушка в чужих руках. Гарри смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Рейн выдержала его, не отвела глаз, не опустила голову. Она смотрела прямо. — Допустим, — сказал он, и это «допустим» было шагом. Маленьким, осторожным, но шагом. — Но тебе-то это зачем? Какое тебе дело до наследника и Тайной комнаты? Ты могла бы просто сидеть в своих подземельях и не высовываться. Никто бы тебя не тронул, ведь ты носишь форму Слизерина, а это уже защита. Рейн помолчала. Собралась с мыслями. Взвесила каждое слово, прежде чем произнести его вслух. Слишком многое зависело от этого разговора. — Мне не нравится, когда невинных обвиняют, — сказала она, и в её голосе прозвучала непривычная для неё самой теплота. — Это раз. И мне не нравится, когда кто-то думает, что он может безнаказанно нападать на учеников. Это два. Это моя школа тоже. Я здесь учусь, я здесь живу. И если здесь кто-то охотится на студентов, будь то чудовище или наследник, или просто сумасшедший, я хочу знать, кто это. Чтобы не оказаться следующей. — И это всё? — спросил Гарри, и в его голосе послышался скепсис. — Этого недостаточно? — парировала Рейн, чувствуя, как внутри закипает раздражение.  Она замолчала на секунду, собираясь с духом. — Я – сирота из приюта, Поттер, — сказала она, и голос её стал глуше, тише, словно она рассказывала страшный секрет. — У меня нет семьи, которая смогла бы меня защитить. Нет древнего рода, который бы обо мне заботился. У меня есть только я. И если в школе начнут охоту на «грязнокровок» – я следующая. Потому что я не знаю, кто мои родители. Может быть, они были магами. А может быть, нет. Может быть, я самая настоящая грязнокровка, не смотря на цвет моего галстука. Может быть, моя кровь –самая паршивая во всей школе. Кто знает? Слова вырвались сами собой – горькие, злые, давно копившиеся внутри. Она не хотела этого говорить. Не хотела показывать слабость. Не хотела, чтобы они видели её такой – уязвимой, незащищённой, без кожи. Но было уже поздно. Гарри и Рон молчали. Гарри смотрел на неё странно: не как на врага, не как на слизеринку, не как на потенциальную шпионку, а почти с пониманием. С тем самым пониманием, которое возникает между людьми, которые знают, что такое быть чужими куда бы ты не пошел. — Она права, — сказал Рон, нарушая тишину. Его голос прозвучал глухо, но в нём не было прежней враждебности. Дорогая, когда-то. — Нам нужна любая помощь. Даже от слизеринки. — Спасибо за лестную характеристику, — сухо сказала Рейн, но без злобы. Она поняла, что это был комплимент, в устах Уизли, который ненавидит Слизерин всем сердцем. Гарри всё ещё колебался. Рейн видела это по его глазам: в них боролись недоверие и отчаяние. Отчаяние, похоже, побеждало. Подозрительность уступала место усталости. — Я не предлагаю помощь, — сказала Рейн, смягчая голос, делая его тише, доверительнее. — Не в том смысле, в котором вы думаете. Я предлагаю обмен информацией. Вы что-то знаете – я что-то знаю. Вместе, может быть, выясним, кто на самом деле открыл Тайную комнату и кто нападает на студентов. В одиночку вы не справитесь. У вас нет глаз в подземельях. Вместе мы сильнее. Она встала. Стул скрипнул по каменному полу – жалобно, протяжно, как живое существо. — Подумайте над моим предложением, — сказала она, оправляя мантию и одёргивая рукава. — Я в библиотеке каждый вечер, после ужина. Вы знаете, где меня найти. Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя на спине два взгляда. Поттера и Уизли. Оба прикованные к ней, изучающие, оценивающие. Она не обернулась. Не могла. Боялась, что если обернётся – увидит в их глазах то, что видеть не хочет. Отказ. Или, что хуже, согласие. Потому что согласие означало бы, что игра началась. Что она ввязалась в нечто большее, чем просто разговор.