Наследница Слизерина

Иногда Рейн казалось, что прошла целая вечность с того разговора в библиотеке, а иногда – что случилось это только вчера. Гермиону выписали из больничного крыла – девочки столкнулись в коридоре на третьем этаже. Гриффиндорка кивнула Рейн – коротко, вежливо, – и пошла дальше, не оглядываясь. «Значит, Гарри и Рон всё-таки рассказали ей, — подумала Рейн, глядя вслед. — Это уже что-то». С тех пор они с Гарри Поттером встречались часто. В коридорах – между уроками, когда Рейн выходила из одних дверей, а он – из других, и они обменивались быстрыми, многозначительными взглядами. В библиотеке по вечерам, когда мадам Пинс уже начинала поглядывать на часы, а посетителей становилось всё меньше. Иногда к ним присоединялась Гермиона – деловитая, сосредоточенная, с кучей книг по истории Хогвартса и подшивками старых газет. Реже – Рон, который в основном молчал и жевал, но иногда вставлял едкие замечания по поводу слизеринцев и Малфоя в частности. Рейн чувствовала: они ей не доверяют. Это было заметно по мелочам. По тому, как Рон понижал голос, когда рассказывал что-то важное, как Гермиона пристально смотрела на неё поверх книги, когда та входила в библиотеку, изучала, оценивала, анализировала. По тому, как Гарри иногда замолкал на полуслове, словно боялся сказать лишнее. Но сейчас и так сойдёт. Главное – докопаться до сути. Понять, как открывается Тайную комнату и прекратить это всё. Потому что если нападения продолжатся, если кто-то ещё окаменеет – или, не дай Мерлин, умрёт – подозрения падут на кого угодно. В том числе и на Рейн. Одним из вечеров она шла по коридорам замка, возвращаясь из библиотеки. В руках она несла приличную стопку книг – профессор МакГонагалл задала эссе по Трансфигурации, и Рейн твёрдо решила: если она сдаст его на «превосходно», её средний балл подтянется ровно настолько, чтобы не вызывать очередных вопросов у декана. Поэтому в стопке были учебники не только за третий курс, но и за четвёртый – на всякий случай, с запасом. Тяжёлые тома давили на руки, углами впивались в рёбра, но Рейн не жаловалась. Девочка уже почти дошла до лестницы, когда в воздухе что-то изменилось. В груди, в животе, в кончиках пальцев что-то дрогнуло. Рейн не могла объяснить это словами, но это было словно шестое чувство – то самое, которое спасало ей жизнь в приюте, когда нужно было вовремя спрятаться от разгневанных воспитателей или уйти с дороги старших детей, ищущих жертву. Единственным источником такого чувства в Хогвартсе, как ни странно, были преподаватели. В прошлом году это оказался Кривелл. Рейн тогда подумала, что он просто был тёмным магом, – она была уверена, что Метки у него нет. По крайней мере, Рейн и не успела узнать правду, ведь профессор Кривелл вскоре пропал. Говорили, что он заболел. Или просто уволился. А может быть, его всё-таки уличили в тёмной магии, и он сбежал – кто знает. Профессора Снейпа, на удивление, рядом тоже не было. Но этот холод, это чувство было другим. Не таким очевидным. Будто магия пыталась спрятаться, свернуться в тени, притаиться за углом, но не могла – слишком сильной была, слишком голодной. Рейн уже чувствовала что-то подобное в этом году в коридорах и раньше, возможно, лишь раз, но тогда она списывала странные ощущения на перманентную усталость и въевшуюся в кости тревогу. Но сейчас – сейчас благодаря зельям мадам Помфри она наконец высыпалась. Разум её был почти чист, почти прозрачен, и в этой чистоте такая магия чувствовалась острее, чем когда-либо. Девочка сделала шаг вперёд. Потом ещё один и прислушалась к себе – к тому странному дару, который она не выбирала, но который всегда был с ней. Который никогда не обманывал. Рейн не знала, почему так получилось. В Хогвартсе этому не учили, в учебниках не было ответов. Но чувства – это не теория. Это было что-то врождённое. Как цвет глаз. Как форма ногтей. Как ямочки на щеках у тех, кому повезло родиться с ними. И как умение слышать по ночам этот проклятый Голос. Обычная магия была бесцветна. Ничем не пахла. Никак себя не проявляла. Она была везде – в палочках волшебников, в заклинаниях. Её можно было сравнить с воздухом, который окружает тебя всегда, и ты замечаешь его только тогда, когда его не хватает.  Но та магия, которую она ощущала была другой. Она чувствовалась кожей – как чужое дыхание на шее в тёмной комнате, когда ты одна и не знаешь, кто стоит за спиной. Она пульсировала – медленно, тяжело, как больной зуб, который ноет и ноет, не давая забыть о себе. Она притягивала и отталкивала одновременно – хотелось и бежать прочь, спасаться, прятаться, и остаться, и понять, что это такое, и запомнить, и… и, может быть, использовать. «Может быть, я родилась с такой предрасположенностью, — думала она иногда, лёжа без сна в своей кровати под зелёным пологом, глядя на серебряные нити, вышитые на бархате. — Может быть, это в крови. Как парселтанг. Как всё, что делает меня… другой». Парселтанг. Язык змей. По легендам и слухам признак тёмного волшебника. Недаром им владел сам Волдеморт – самый могущественный тёмный маг столетия, тот, чьё имя до сих пор боялись произносить вслух. Недаром сам дар считался опасным, запретным, почти проклятым знаком, что в тебе живёт нечто древнее и злое.    Однажды, в начале первого курса, когда Рейн ещё не знала, что такое Хогвартс на самом деле, мистер Олливандер – старый мастер волшебных палочек посмотрел на неё поверх очков и сказал странную вещь. Она тогда пришла в его лавку одной из последних – список первокурсников почти закончился, и Олливандер, казалось, удивился, увидев ещё одну девочку на пороге. Он долго водил перед ней лентами, заставлял примерять палочки одну за другой – дубовые, ивовые, ореховые, – пока наконец его пальцы не легли на тонкий тёмный прут, почти чёрный в тусклом свете лавки, заваленной тысячами узких коробок. — Палочка из тиса, мисс Фостер, — сказал он, протягивая её Рейн. — Довольно гибкая. Рейн взяла палочку. И почувствовала, как тепло разлилось от кончиков пальцев к плечу – будто палочка всегда была её, будто она ждала, будто они были созданы друг для друга. Кончики пальцев засветились золотом, и из палочки посыпались искры – золотые, красные, зелёные, они кружились в воздухе, как снежинки, и падали на пол, не оставляя следов. — Тис, по поверьям, символизирует смерть и воскрешение. — продолжал Олливандер, наклоняясь ближе, так что его белые глаза блеснули в полумраке, как два фонаря. — Ветви тиса ядовиты, древесина с древности использовалась для изготовления оружия. Не самое радостное дерево для палочки, вы не находите? Рейн молчала, глядя на палочку. Она чувствовала её биение – тихое, ровное, почти живое. — Такие палочки славятся своей… терпимостью, —добавил Олливандер, и его голос стал тише, почти доверительным, как у человека, который рассказывает секрет, о котором лучше молчать. — К разного рода магии, в том числе и к той, которую многие называют тёмной. Ваша палочка будет служить вам верно, что бы вы ни делали. Она не предаст, не сломается, не откажется. Но помните, она не различает добро и зло. Она различает только силу. «Моя палочка терпима к тёмной магии, — думала Рейн, вспоминая тот день. — Я чувствую тёмную магию кожей. Я говорю на языке змей. Может быть, это моя судьба… Или наследственность».  Та самая наследственность, о которой она ничего не знала, но которая, возможно, тянулась из глубокой древности – от Салазара Слизерина, от тех, кто хранил Тайную комнату и ждал её открытия. От чудовища, которое ждало в подземельях и звало её по ночам.   Рейн свернула к двойным дверям Большого зала и замерла на пороге, стараясь не выдать себя. Ужин был в самом разгаре. Свечи парили под зачарованным потолком, на котором медленно плыли звёзды. Золотые тарелки поблёскивали в свете тысяч огней, запах еды висел в воздухе, смешиваясь с ароматами воска и древесины. Студенты шумели, смеялись, спорили. За гриффиндорским столом сидела девочка с ярко-рыжими волосами – младшая Уизли, Джинни. Тихая, бледная, с каким-то потерянным видом – Рейн часто замечала её в коридорах, но никогда не обращала внимания. Обычная первокурсница, одна из многих. Сейчас Джинни сидела, уставившись в пустую тарелку, и не ела. Руки её лежали на коленях, спина была напряжена, плечи сжаты. Она выглядела так, будто ждала чего-то. Или боялась. Рядом с ней, на скамье, из сумки, прикрытая краем мантии, выглядывала обложка тонкой книги. Старой. Тёмной. Почти чёрной в мягком свете парящих свечей. И оттуда, от этой книги, шла та самая темная магия. Рейн почувствовала, как у неё занемели пальцы, которыми она держала книги. Зуд в левой ладони усилился – теперь он был не просто неприятным, а почти болезненным, как будто под кожей что-то шевелилось, просыпалось, требовало внимания. Тёмная магия пульсировала из глубины сумки ровными, тяжёлыми волнами, как сердцебиение огромного зверя. Древняя магия. Голодная – точно такая же, как Голос в стенах по ночам. Но не совсем: в этой магии было что-то ещё, что-то, чего Рейн не могла описать словами. Как будто книга не просто хранила тёмные чары, не просто была пропитана ими, а жила. Дышала. Ждала. Девочка перевела взгляд на других гриффиндорцев. Никто ничего не замечал. Братья Уизли – близнецы – спорили о квиддиче на другом конце стола, размахивая вилками и хохоча над собственной шуткой.  Гермиона Грейнджер, читала книгу за едой, водя пальцем по строчкам и машинально отправляя в рот кусочки поджаренного хлеба.  Рон Уизли сидел рядом с ней, жуя сосиску с видом человека, которому всё безразлично. Гарри Поттер сидел, подперев голову рукой, и выглядел уставшим – как и всегда в последнее время. Он жевал без аппетита, почти не глядя на тарелку. «Он слышит Голос, — подумала Рейн. — А эту книгу он тоже чувствует?» Гарри поднял голову, будто почувствовал её взгляд, и их глаза встретились. В следующее мгновение Рейн приняла решение. Она пересекла Большой зал быстрыми шагами, лавируя между столами и игнорируя удивлённые взгляды. Книги в руках предательски мешали, и она оставила на скамье у ближайшего стола – потом заберёт, сейчас было не до них. Они упали с глухим стуком на дерево, кто-то из старшекурсников недовольно обернулся, но Рейн даже не извинилась. Она подошла к гриффиндорскому столу, схватила Гарри за ворот мантии и дёрнула вверх, заставив его приподняться со скамьи. — Поттер! — сказала она, и голос её прозвучал резче, чем она планировала, почти грубо. — Идём. Гарри чуть не поперхнулся тыквенным соком, который как раз подносил ко рту. Жидкость плеснула через край стакана, проливаясь на стол, но никто не обратил на это внимания. — Что? — Гарри попытался высвободиться, но Рейн держала крепко, вцепившись в чёрную ткань мантии. — Ты с ума сошла? Отпусти! — Поттер, — Рейн наклонилась к нему, почти касаясь губами уха, и прошипела так тихо, чтобы слышал только он, — я нашла кое-что. Это связано с тем, что мы ищем. Просто иди за мной. Не спорь. Гарри побледнел. Он посмотрел на Рона – тот ничего не понял и продолжал жевать сосиску с выражением полного недоумения на веснушчатом лице, даже не жуя, а просто перекатывая кусок во рту. Потом на Гермиону – та подозрительно прищурилась и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, набрала воздух в лёгкие для длинной речи. Но Рейн не дала ей времени. Рейн потащила Гарри за собой. Не к выходу из зала, не в сторону слизеринских подземелий, как он, вероятно, ожидал, и не к входу в Большой зал. А к другому концу гриффиндорскому столу. К тому месту, где сидела Джинни Уизли. Гарри дёрнулся, когда понял, куда они направляются. — Стой, это сестра Рона… — Я знаю, кто это, — Рейн не отпустила его, пальцы впились в ворот мантии ещё сильнее. — Идём. Она остановилась напротив Джинни, отпустила ворот Гарри и села на скамью напротив неё – прямо через стол, положив локти на поверхность. Гарри, потерявший равновесие от неожиданности, сел рядом, растерянно моргая, словно не понимал, как оказался здесь. Джинни подняла голову. Её лицо было бледным – не просто бледным, а сероватым, как у человека, который давно не видел солнца, который живёт в подземелье без окон. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени – не просто усталость, не просто недосып, а что-то большее. Губы потрескались, кожа на скулах натянулась. Она выглядела так, будто не спала несколько недель подряд. Будто что-то высасывало из неё силы. Её взгляд долго блуждал по лицу Гарри – с какой-то странной, почти болезненной надеждой, как у человека, который ждёт спасения и боится его одновременно. А затем с трудом переключился на Рейн. — Привет, меня зовут Рейн, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал мягче.  Джинни моргнула, её ресницы были рыжими, почти незаметными на фоне бледной кожи. — Я… я знаю, кто ты, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты из Слизерина. Ты та, кто… — Ну, ты наблюдательна, — перебила Рейн, демонстративно поправляя изумрудный галстук формы. — А теперь подскажи мне, Джинни, что у тебя в сумке? Джинни замерла. Её лицо стало ещё бледнее, если такое было возможно. Кровь отлила от щёк, оставляя только серую, землистую бледность. Губы сжались в тонкую линию. — Что? — переспросила она, и голос её дрогнул. — В сумке, — повторила Рейн, кивнув на кожаную сумку, лежащую на скамье рядом с Джинни. — Там лежит занимательная вещица. Я права? Там что-то, чего там не должно быть. Что-то, что тебе не принадлежит. Гарри дёрнул её за рукав. — Рейн, — прошипел он, наклоняясь ближе, — ты не могла бы объяснить, что происходит? Ты меня притащила сюда, теперь допрашиваешь мою сестру друга, то есть… Рона сестру. Я имею в виду… — Просто помолчи, — отмахнулась Рейн, не сводя глаз с Джинни. — Так что ты там прячешь, Джинни? Что у тебя в сумке? — Ничего, — быстро сказала Джинни и придвинула сумку ближе к себе, обхватив её руками, будто защищая от врага. — Обычные вещи. Книги, тетради, перья. Ничего необычного. — Ничего необычного, — Рейн наклонилась вперёд, понижая голос до шёпота. — А я знаю, что там есть что-то… слишком опасное, для маленькой девочки. Джинни побелела как мел. Её руки, обхватывающие сумку, задрожали – мелкой, противной дрожью. Глаза расширились – в них мелькнул такой страх, такой ужас, что Рейн на секунду стало не по себе. — Рейн, хватит, — Гарри схватил её за плечо и развернул к себе. — Ты что творишь? Она младше тебя на два курса! Она напугана! Посмотри на неё – она дрожит! Прекрати её запугивать! — Я не запугиваю, — Рейн сбросила его руку, но голос её стал тише. — Я пытаюсь помочь. Если бы ты знал, что я чувствую, когда нахожусь рядом с ней… — А что ты чувствуешь? — спросил Гарри, и в его голосе послышалось подозрение. Он вдруг замер, прищурился, его зелёные глаза стали колючими. Рейн замолчала. Она не могла сказать ему правду. Не здесь. Не сейчас. Не при всех. — Не важно, — сказала она, мотнув головой.  Джинни сидела, сжавшись в комок, прижимая сумку к груди, и смотрела в стол. Её губы дрожали. По щеке скатилась слеза – одна, вторая, третья. Она не вытирала их. Казалось, она их не замечала. — Джинни, — сказала Рейн, смягчая голос, делая его почти нежным. — Я не враг. Я просто хочу понять. Я чувствую… я чувствую, что там что-то неправильное. Что-то, чего боишься даже ты… — НИЧЕГО У МЕНЯ НЕТ! — закричала Джинни на весь зал. Головы повернулись. Студенты за соседними столами замерли с вилками на полпути ко рту – так замирают, когда слышат нечто неожиданное. Профессор МакГонагалл, сидевшая за преподавательским столом, подняла голову и уставилась в их сторону поверх очков – её губы сжались в тонкую линию, брови сошлись к переносице. Даже привидения перестали летать, зависнув в воздухе, как недовольные облака. Рон, который всё это время жевал сосиску с видом человека, пытающегося не вмешиваться в женские разборки, наконец поперхнулся и закашлялся, стуча себя кулаком в грудь.  Гермиона Грейнджер вскочила с места и уже шла к ним, быстро, решительно, её лицо было красным от возмущения. Но Рейн не сводила глаз с Джинни. Что-то внутри неё будто взяло управление в свои руки – холодное, цепкое, не терпящее возражений. Чёрт возьми, пусть эта первокурсница катается по полу в истерике. Пусть кричит, пусть бьётся в рыданиях, пусть хоть сквозь землю проваливается. Но Рейн не уйдёт без ответов. Не сегодня. Не тогда, когда всё наконец начало обретать очертания. — Она ведь не твоя, — сказала Рейн негромко. — Книга. Она не твоя, правда? Джинни подняла голову. В её глазах мелькнул ужас – настоящий, глубокий, какой бывает у человека, которого поймали на чём-то страшном. На том, что может разрушить его жизнь. — Не твоя, — повторила Рейн. — Ты нашла её или кто-то дал, неважно. Но на тебе не принадлежит. Собственный голос звучал таким холодным и глубоким, что Рейн даже показалось, что он ей не принадлежит. Будто кто-то говорил её устами, кто-то древний и безжалостный, кто не знает пощады и не ищет оправданий. Вруг сумка упала на пол. Тяжёлая кожа шлёпнулась о каменные плиты, издав глухой звук, похожий на вздох. Из неё выскользнула тонкая книга – старая, потрёпанная, с выцветшей тёмно-серой обложкой, почти чёрной в тусклом свете Большого зала. Обложка была чистой – без названия, без имени автора, без каких-либо опознавательных знаков. Рейн почувствовала, как холод ударил в лицо, так резко, неожиданно, так, что перехватило дыхание. Левая ладонь зачесалась с такой силой, что захотелось расцарапать её в кровь, разодрать кожу, вырвать этот зуд вместе с мясом. Тёмная энергия пульсировала от книги волнами – старыми, злыми, голодными. Она заполняла пространство вокруг, как чёрный туман, как смрад от разлагающегося тела. Гарри посмотрел на книгу, потом на Джинни, которая стояла бледная, дрожащая, с глазами, полными слёз и ужаса. Потом снова на книгу. — Джинни… — начал он. — НЕТ! — закричала девочка. Младшая Уизли бросилась к книге быстрее, чем кто-либо успел среагировать. Но Рейн, повинуясь какому-то древнему, звериному инстинкту, резко вскочила с лавки, взметнулась на стол, перебросила ноги через него и оказалась с другой стороны – там, где только что сидела Джинни, там, где лежала книга. Рейн наклонилась первой, заслоняя дневник собственным телом, и холодные пальцы сомкнулись на потрёпанном кожаном переплёте раньше, чем до него дотянулась чужая рука. Она схватила обложку за уголок – через подол мантии, намотав ткань на пальцы, – и подняла вверх. Холод усилился. Книга словно вздохнула в её руке – живая, тёмная, опасная. Рейн почувствовала, как что-то шевельнулось внутри обложки, как будто там, под кожей переплёта, билось чужое сердце. — Мисс Фостер! — раздался ледяной голос профессора МакГонагалл. Она уже стояла рядом, высокая, строгая, в зелёной мантии, развевающейся на ходу. — Мисс Уизли! Немедленно объясните, что здесь происходит!  Рейн посмотрела на Джинни. Та стояла, прижав руки к груди, и смотрела на книгу так, будто от неё зависела её жизнь. Слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже, но она, кажется, не замечала их. — Ничего, профессор, — сказала Рейн, пряча книгу за спину, прижимая её к пояснице, насколько могла. — Просто маленькое недоразумение. Джинни уронила сумку, я помогла поднять. Всё в порядке. МакГонагалл подошла ближе, и её губы сжались в тонкую линию – такую тонкую, что они почти исчезли. Глаза за очками сверкнули, как два ледяных кинжала. — Мисс Фостер, покажите, что у вас за спиной. Немедленно. Девочка замерла. Она посмотрела на Гарри – тот выглядел растерянным, но кивнул ей – едва заметно, одними глазами, так, чтобы никто не заметил. На Джинни – та смотрела на книгу с ужасом, но не проронила ни слова, закусив губу до крови. Рейн медленно, очень медленно, протянула книгу. Рука дрожала, но она заставила себя не сжимать пальцы. МакГонагалл взяла её и осмотрела. Перелистнула несколько страниц – пустых, чистых, ни одного пятнышка чернил. Нахмурилась. Провела пальцем по корешку, по обложке, по уголкам. — Обычный дневник, — сказала она, возвращая книгу Джинни. —Мисс Уизли, это ваш? Джинни молчала. Её губы дрожали, по щекам текли слёзы, но она не могла вымолвить ни слова. Только кивнула – коротко, резко, как кукла, у которой дёрнули ниточку. Профессор перевела взгляд с Джинни на Рейн. — Хорошо, — сказала она, взмахом палочки поднимая сумку с пола и подавая её Джинни. — Впредь не устраивайте сцен в Большом зале, — она повернулась к Рейн. — Профессор Снейп разберется с вами. Шёпот и шум в зале постепенно стихали – студенты возвращались к своим тарелкам, теряя интерес.  Слизеринцы за своим столом переглядывались и что-то шептали, показывая пальцами в сторону Рейн. А она не могла перестать смотреть на книгу – чёрную, опасную, живую. Теперь она была в руках у Джинни. «Уизли её забрала, — подумала Рейн с досадой, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Ничего, что-нибудь придумаю. Я не позволю этой книге оставаться у неё». Она развернулась и пошла к слизеринскому столу – за своими книгами, которые так и остались лежать на скамье. Спина горела от взглядов – сотни глаз провожали её, но Рейн не обернулась. Только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.   Через час, почти перед отбоем, Рейн стояла в подземельях и разглядывала до боли знакомую дверь. Кабинет профессора Снейпа. Массивная дубовая дверь с медной табличкой, на которой чёрными буквами было выгравировано его имя. Рейн знала каждую царапину на этом дереве, каждый завиток металла, каждое пятнышко патины. Она стояла здесь слишком часто в последнее время, и каждый раз сердце колотилось быстрее, а в груди разливался холод. Коридор был пуст, факелы горели тускло, где-то далеко капала вода – мерно, однообразно, как отсчёт времени до чего-то неизбежного. Пахло сыростью и старым камнем – запах, который Рейн уже не замечала, но который всегда чувствовала кожей. «Опять, — подумала она с усталым спокойствием, разглядывая дверь. — «Сколько раз я уже была у декана в этом году? Скоро у меня будет здесь именной стул». Она вздохнула – глубоко, шумно, как перед прыжком в холодную воду. Постучала. Три коротких, сухих удара – косточки пальцев глухо стукнули по старому дереву. — Войдите, — раздалось из-за двери. Голос был ровным, бесцветным, как всегда. Рейн толкнула дверь и вошла.