Наследница Слизерина

Кабинет декана встретил Рейн привычным полумраком и запахом сушёных трав. Снейп стоял у дальнего стеллажа, спиной к двери и перебирал ингредиенты на верхней полке – склянки тихо позвякивали, когда его длинные бледные пальцы касались их, передвигали, ставили обратно. Девочка сделала несколько шагов вперёд и замерла у двери, не зная, стоит ли привлекать внимание. Стопка книг в её руках была тяжёлой – учебники, которые она так и не успела отнести в спальню. Снейп услышал, как дверь закрылась, но не обернулся. Продолжил перебирать склянки, будто Рейн здесь и не было. Будто её визит был настолько незначительным, что не заслуживал даже поворота головы. Наконец, профессор закончил. Он медленно, плавно обошёл стол и опустился в кресло. Он сложил пальцы домиком на столешнице и только тогда поднял глаза на Рейн. — Профессор МакГонагалл сказала мне зайти к вам, — начала Рейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Из-за того, что случилось в Большом зале. — Я в курсе, — Снейп приподнял бровь. — Профессор МакГонагалл была так любезна, что поделилась со мной деталями. Она была очень… красноречива. Он выдержал паузу – долгую, тягучую. Его чёрные глаза впились в неё с новой силой, прожигая кожу, проникая под неё, в самую душу. Рейн, не выдержав взгляда профессора и уставилась на склянку, стоявшую на стеллаже у стены – в мутной жидкости плавало нечто с множеством глаз и щупалец, похожее на кошмарный гибрид каракатицы и паука. — Мисс Фостер, у вас уже был разговор с директором. — Снейп подался вперёд, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Вы также получили зелье от мадам Помфри. Но я не вижу никаких улучшений. Вы по-прежнему ввязываетесь в странные ситуации, которые не имеют никакого отношения к вашему обучению. Сегодня вы устроили сцену на весь Большой зал, подключив самого Поттера. Поттера, мисс Фостер. Мальчика, который притягивает неприятности как мёд – пчёл. Рейн продолжала молчать. Она смотрела на свои туфли – потёртые, старые, с отставшей подошвой, которые ей выдали в приюте перед отъездом. Они были единственной парой, которая у неё была. Она носила их каждый день, и они уже давно просились на свалку, но новых не предвиделось.   — Я уже начинаю задаваться вопросом, — продолжил Снейп, откидываясь на спинку кресла, — не связаны ли все эти происшествия с чем-то… более серьёзным. Он сделал очередную паузу. Его голос стал почти бархатным – таким вкрадчивым, что мурашки побежали по коже. — Или, может быть, это переходный возраст? — спросил он, и в его тоне появилась едва уловимая насмешка. Рейн подняла голову и уставилась на него. На секунду ей показалось, что она ослышалась, что её усталый мозг сыграл с ней злую шутку. Что профессор Снейп, самый страшный и непроницаемый человек в этой школе, только что произнёс слова «переходный возраст» с таким видом, будто это было медицинским диагнозом. — Простите? — переспросила она, и в её голосе прозвучало неверие. — Переходный возраст, — повторил Снейп, и на его губах появилась лёгкая, едва уловимая усмешка. — Гормоны. Эмоциональная нестабильность. Желание привлечь внимание противоположного пола – в вашем случае, судя по всему, Поттера. Всё это типично для девушек вашего возраста. Уверен, мадам Помфри подтвердит. Рейн опешила. Сначала ей хотелось рассмеяться ему в лицо – громко, истерично, как сумасшедшей. Потом – ударить чем-нибудь тяжёлым. Книгами, например. Или стулом. Или той самой банкой с заспиртованной тварью. Потом она просто сжала зубы так, что заныли челюсти, и заставила себя дышать. «Гормоны, — подумала она, чувствуя, как внутри всё кипит. — Он свёл мои бессонные ночи, мои страхи, мои попытки выжить в этом сумасшедшем замке – к гормонам. Он сравнил меня с девчонкой, которая влюбилась в мальчика и теперь не может найти себе места». — У меня нет желания привлекать внимание Поттера, — сказала Фостер ледяным тоном, и каждое слово падало как капля ртути. — И у меня нет «переходного возраста» в том смысле, который вы имеете в виду. Снейп не шелохнулся. Его лицо осталось непроницаемым – но в уголках глаз, кажется, мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Будто он проверил её на прочность – и она не сломалась. — Как скажете, — он откинулся на спинку кресла, и его пальцы снова сложились домиком. — Но имейте в виду, мисс Фостер: если ваше поведение не улучшится, мне придётся принять более решительные меры. Отстранение от занятий. Беседы со специалистом. Возможно, даже лечение в Мунго. И я не шучу. Рейн и не думала, что он шутит. Снейп не из тех людей, кто бросает слова на ветер. Это даже не было угрозой в привычном смысле слова. Декан же просто констатировал факт, как констатируют погоду или время отхода поезда. Он не спрашивал её мнения. Не предлагал договориться. Он просто обозначил границы, за которыми начнутся последствия. — Минус тридцать очков со Слизерина, — сказал он ровным голосом. — За поведение, недостойное ученика моего факультета. Идите.   Рейн кивнула, развернулась и взялась за дверную ручку. Холодный металл обжёг пальцы. Она уже потянула дверь на себя, когда слова сами сорвались с языка. Не спланированные, не обдуманные –просто вырвались наружу, как воздух после долгой задержки дыхания. Она не знала, зачем спрашивает. Может быть, надеялась услышать то, что оправдает её собственные подозрения. Может быть, хотела проверить, насколько далеко зайдёт Снейп в своём притворстве. А может быть, просто устала молчать. — Профессор, — сказала она, оборачиваясь. — Я хочу спросить вас, о том, что происходит в школе, о Тайной комнате. Снейп замер. Его лицо, и без того непроницаемое, стало каменным. Ни тени эмоции, ни намёка на то, что он думает. Только чёрные глаза, которые смотрели на неё из-под полуопущенных век, стали ещё темнее. Тишина в кабинете стала тяжёлой, почти осязаемой. Даже банки с заспиртованными тварями, казалось, перестали поблёскивать. Даже огонь в камине притих. — Что вам известно о Тайной комнате? — спросил он тихо. Так тихо, что Рейн пришлось напрячь слух. — Почти ничего, — ответила Рейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только легенды из книг. Что Салазар Слизерин создал её и что в ней живёт чудовище. Что открыть её может только истинный наследник. Это правда? Она существует на самом деле? Снейп молчал долго. Очень долго. Он смотрел на неё так, будто пытался заглянуть в самые потаённые уголки её сознания, туда, где жили секреты, которые она не выдавала никому. Его пальцы, сложенные домиком, чуть заметно дрогнули. — Тайная комната – это легенда, — наконец сказал он. — Одна из старейших легенд Хогвартса. Он сделал паузу, словно подбирая слова. — Говорят, что Слизерин создал потайную комнату в замке. Заклял её так, что открыть её мог только его истинный наследник – тот, в ком течёт его кровь. А внутри… внутри он поместил чудовище, которое должно было избавить школу от тех, кого он считал недостойными магии. — От грязнокровок, — тихо сказала Рейн, и слово это прозвучало в кабинете как выстрел. Снейп не поправил её. Не сказал «магглорождённых». Не сделал вид, что это слово – просто грубость. Он промолчал. И это молчание было страшнее любых слов. — Открывали ли её раньше? — спросила Рейн, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В прошлом? Снейп покачал головой – медленно, почти печально. — Нет, — сказал он. — Легенда говорит, что комната была создана, но никто никогда не подтверждал её существование. Ни разу за всю историю Хогвартса. Это только слухи, которыми пугают первокурсников на ночь глядя. «Нет? — мысленно переспросила Рейн, и внутри неё всё оборвалось. — Почему он сказал «нет», если Малфой говорил, что Тайную комнату открывали пятьдесят лет назад, и тогда погибла какая-то девчонка? Почему он лжёт?» — А как же жертвы и надпись на стене? — спросила Рейн, не скрывая сомнения в голосе. — «Тайная комната снова открыта»? Кто-то же стоит за этим. — Тот, кто хочет посеять страх, — ответил Снейп, и его голос стал твёрже. — Это не значит, что Тайная комната действительно открыта. Это значит только, что кто-то хочет, чтобы мы в это поверили. Рейн задумалась. Она перебирала в голове его слова, искала в них противоречия, лазейки, намёки на правду. — Профессор, — сказала она, и голос её дрогнул, — это существо… чудовище Слизерина… это змея? Снейп посмотрел на неё долгим взглядом. На его лице – впервые за весь разговор – появилось что-то, похожее на колебание. Будто он решал: продолжить этот разговор или выгнать её вон прямо сейчас. — Я не намерен продолжать этот диалог, — сказал он наконец, и голос его прозвучал холоднее, чем обычно. Тверже. Окончательнее. — Теперь – идите. Рейн не двинулась с места. Профессор смотрел на неё долго – так долго, что Рейн показалось, будто время остановилось, будто они застыли в этом кабинете навсегда, и никогда не наступит ни завтра, ни послезавтра, ни того дня, когда она сядет в поезд до Хогсмида и уедет отсюда навсегда. Взгляд его говорил: «Достаточно. Ты зашла слишком далеко. Иди, пока я не передумал». Рейн почувствовала, как похолодели кончики пальцев. Кровь отлила от лица. Сердце пропустило удар – и забилось быстрее, горячее, почти болезненно. Левая ладонь зачесалась – не от тёмной магии, а от напряжения, от страха, от того, что она услышала. Слова вновь сами сорвались с языка – с безумной, почти детской надеждой, что сейчас, здесь, профессор Снейп, который знает всё, скажет ей правду. Ту самую, которую она так долго искала. — Вы знали кого-то, кто говорил на парселтанге? Кроме Гарри Поттера, конечно. Снейп замер. Его лицо стало непроницаемым – ещё более каменным, чем обычно. Но в глазах – в этих чёрных, глубоких, непроницаемых глазах – что-то дрогнуло. На секунду. На одно короткое мгновение. А потом он взял себя в руки. — Фостер, я сказал – идите прочь! — произнёс он, и голос его, до этого тихий и вкрадчивый, вдруг стал громче, резче, почти грубым. В нём не осталось и следа той бархатной вкрадчивости, которой он окутывал свои угрозы. Снейп медленно поднялся из кресла. Чёрная мантия скользнула по полу, как крыло огромной ночной птицы. В этом движении было что-то хищное, опасное – как у змеи, которая сворачивается в кольца перед броском. Он обошёл стол, остановился напротив неё – слишком близко, так, что Рейн чувствовала исходящий от него холод и запах сушёных трав, въевшийся в одежду. — Держитесь подальше от этой истории, — сказал он, и каждое слово падало как камень, с глухим, неотвратимым стуком. — И держитесь подальше от Поттера. Вы здесь, чтобы учиться. Не забывайте об этом. Он развернулся и пошёл обратно к стеллажу, спиной к ней, давая понять, что аудиенция окончена. Бесповоротно. Окончательно. Рейн смотрела на его чёрную спину, на плечи, которые оставались абсолютно прямыми, на руки, которые уже снова тянулись к склянкам – спокойные, уверенные, как будто ничего не произошло. Как будто она для него – пустое место. Рейн развернулась вышла в коридор.   Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. В голове гудело – от напряжения, от усталости, от разговора, который ничего не прояснил, а только добавил новых вопросов. Вопросов стало больше. Ответов – не прибавилось. «Зачем он солгал? — думала Рейн, шагая по коридору, не разбирая дороги. — Чтобы я не задавала лишних вопросов? Чтобы я не лезла не в своё дело? Чтобы я не узнала то, что может быть опасно для него? Или для меня?» Последняя мысль показалась ей абсурдной. Снейп? Защищает её? Человек, который отнял у Слизерина тридцать очков, который смотрит на неё как на ошибку природы, который не вступился за неё перед Малфоем? Защищает?   — Рейн! Она вздрогнула, словно очнувшись от глубокого, тяжёлого сна, в котором тонула в чёрной воде, а кто-то тянул её за ноги вниз. Из-за угла выбежала Джейн – растрёпанная, запыхавшаяся, с короткими чёрными кудрями, торчавшими в разные стороны, как у взъерошенного воробья. Её большие карие глаза, обычно сияющие озорством и любопытством, сейчас были полны тревоги – такой глубокой, что Рейн на секунду стало не по себе. За ней, чуть медленнее, почти нехотя, словно его тащили на верёвке, шёл Джоэл. Его лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным – как у человека, который привык держать эмоции под контролем, – но Рейн привыкла видеть больше, чем другие: она заметила, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжатые в кулаки, как чуть заметно подрагивают уголки губ. — Что случилось? — выпалила Джейн, подбегая и хватая Рейн за руку, так крепко, словно боялась, что та исчезнет, растворится в каменных стенах, как привидение. — Нам рассказали, что ты устроила сцену в Большом зале. Довела до истерики какую-то первокурсницу? — Это было недоразумение, — буркнула Рейн, высвобождая руку. Прикосновение Джейн, обычно тёплое и уютное, как плед в холодную ночь, сейчас почему-то обжигало. Как напоминание о том, что она не может быть честной. Ни с ними. Ни с кем. — Недоразумение? — Джейн не унималась. Голос её подрагивал на грани истерики – вот-вот сорвётся в крик или в рыдания. — Ты представляешь, как мы волновались? Мы обегали все этажи! Джоэл уже хотел идти к Снейпу, спрашивать, не случилось ли с тобой чего! Рейн было трудно смотреть им в глаза. Слишком много стыда. Слишком много лжи, которая накапливалась внутри, как свинец – тяжело, невыносимо, неподъёмно. Она чувствовала, как этот груз давит на плечи, на грудь, на сердце. Она хотела рассказать им правду – всё, от начала до конца, про Голос, про парселтанг, про чудовище в подземельях, – но слова застревали в горле, превращаясь в горький, беззвучный ком. Они не поймут. Или поймут – и испугаются. Или, что хуже, захотят помочь. А помочь они бы не смогли. — Ты странная в последнее время, — сказала Джейн, наклоняясь ближе и заглядывая в лицо подруги. Её карие глаза, яркие и живые, как осенние листья, сканировали каждую морщинку, каждый тенёк под глазами. — Ты точно в порядке? Ты можешь нам рассказать. Мы же… мы же друзья, Рейн. — В порядке, — прошептала Рейн, и это слово прозвучало пусто, как камешек, брошенный в глубокий колодец. Ни всплеска. Ни эха. Только глухая, давящая тишина. — Врёшь, — тихо сказал Джоэл. Рейн подняла на него глаза. В его голубых глазах – обычно таких спокойных, таких мечтательных, таких отстранённых – сейчас горело что-то твёрдое, почти жёсткое. Он смотрел на неё в упор, не отводя взгляда, и в этом взгляде читалось то самое ледяное спокойствие, с которым Снейп разоблачал студенческие уловки на Зельях. «И ты туда же, — подумала Рейн, и внутри закипело раздражение. — Ты тоже будешь меня допрашивать? Ты тоже станешь тыкать пальцем в мои раны? Как Снейп и Дамблдор, как Малфой…» Девочка тут же одёрнула себя. Стыд обжёг щёки изнутри – горячий, колючий, невыносимый. «Что со мной? — подумала она с ужасом. — Они же мои друзья. Они волнуются». — Не вру, — сказала она, но голос её прозвучал неуверенно. — Значит, умалчиваешь о чём-то, — повторил Джоэл, и в его голосе прозвучала та же ледяная уверенность. — Или скрываешь. Неважно. Молчание – не лучшая защита, Рейн. Девочка усмехнулась – горько, без тени веселья. Усмешка вышла кривой, почти болезненной, как у человека, которого ударили в живот и он пытается сделать вид, что ему не больно. — Снейп то же самое сказал, — произнесла она, и в её голосе зазвучала странная, горькая нотка. — «Молчание – не лучшая защита». Вы что, сговорились? — Снейп умный человек, — заметил Джоэл, не обращая внимания на её тон. — Что бы он тебе ни говорил, я думаю, тебе стоит к нему прислушаться. Может быть, он видит то, чего не видим мы. Может быть, он действительно хочет помочь. Он не желает тебе зла, Рейн. — Ага, прислушаться к Пожирателю смерти! — воскликнула Рейн, прежде чем успела прикусить язык. Слова вылетели сами, как пробка из перегретой бутылки, как заклинание, которое произнесли случайно и не могут забрать обратно. И тут же пожалела об этом. Тишина повисла в коридоре – тяжёлая, липкая, почти осязаемая. Даже факелы, казалось, перестали трещать. Даже портреты на стенах затихли, прекратив свои вечные перешёптывания. Джейн побледнела. Даже её веснушки, обычно яркие, как брызги корицы, казалось, выцвели, слились с бледной кожей. Её губы дрожали. Джоэл нахмурился, и на его лбу пролегла глубокая морщина – такая глубокая, какой Рейн никогда не видела у тринадцатилетнего парня. — С чего ты так решила? — спросил Джоэл, понижая голос до шёпота. Его голос звучал напряжённо, как струна, натянутая до предела. — Это серьёзное обвинение, Рейн. Такие вещи не говорят просто так. — Не важно, — ответила Рейн, понимая, что зашла слишком далеко, что слова уже не вернуть, что они повисли в воздухе, как бритвы. — Забудь. Я сказала глупость. Просто… просто вспомнила какую-то чушь из старых газет. — Рейн, — Джейн снова сжала её руку – на этот раз крепче, почти до боли, так что костяшки побелели. — Что происходит? Ты нас пугаешь. Мы пришли, чтобы поддержать тебя, а ты… ты отталкиваешь нас. Как чужих. Как будто нас никогда и не было. Рейн посмотрела на них. На Джейн – такую яркую, такую живую, такую… нормальную. На её растрёпанные кудри, на её блестящие от слёз глаза, на её дрожащие губы. На Джоэла – надёжного, как старая каменная кладка, как стены Хогвартса, которые стоят уже тысячу лет, но сейчас такого растерянного, такого уязвимого. «Они не поймут, — с горечью подумала Рейн. — Они не смогут понять». —Я просто устала. У меня было много дел. И этот разговор… он меня вымотал. Пойду к себе, — сказала она, выпрямляясь и расправляя плечи. Голос её стал глухим, чужим – таким, каким она разговаривала с воспитателями в приюте, когда они спрашивали, почему она не ест. Безжизненным. Каменным. Отстранённым. Она развернулась и пошла в сторону подземелий, чувствуя на спине их взгляды – растерянные, тревожные, полные боли и непонимания. — Рейн! — крикнула Джейн в спину, и голос её сорвался на фальцет. Девочка замерла на месте и обернулась через плечо. Несколько проходивших мимо студентов замедлили шаг, но, уловив напряжение, повисшее в воздухе, поспешили скрыться за ближайшим поворотом. — Ты никогда раньше такой не была. Мы знаем тебя с первого курса, Рейн. С первого дня. С того самого купе в Хогвартс-экспрессе. Ты была другой. Добрее. Открытее. А сейчас… сейчас ты как чужая. Как будто мы тебя вообще не знаем. — голос Джейн дрожал, как натянутая струна, которую вот-вот перережут. Каждое слово давалось ей с трудом, будто она выдавливала их из себя, преодолевая боль. Рейн почувствовала, как внутри вновь закипает раздражение – такое же глухое, тяжёлое, поднимающееся из самых глубин, почти такое же, как в кабинете декана. Но на этот раз оно смешивалось с такой сильной обидой и со стыдом – ещё более острым, ещё более болезненным, от которого хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но стыд проигрывал. Страх побеждал. «Не смейте, — подумала она, чувствуя, как внутри закипает нечто чёрное, горячее, почти неуправляемое. — Не смейте лезть в эту историю». — Может быть, я просто изменилась, —ответила она, и голос её прозвучал холоднее, чем она хотела. Холоднее, чем у Снейпа. Холоднее, чем стены подземелий. В этом голосе не было ничего живого – только лёд и пустота. — Люди меняются, Джейн. Это нормально. Не все остаются теми же, кем были в одиннадцать лет. — Странно, что ты изменилась именно в год, когда Тайную комнату снова открыли, — сказала Джейн, голос её всё ещё дрожал, но в нём появилась какая-то странная, пугающая твёрдость. Рейн почувствовала, как эмоции накрывают ее с новой волной, теперь уже яркие, огненные, обжигающие. Они поднималось из груди в горло, из горла в голову, застилая глаза красной пеленой. — Ты думаешь, я причастна к её открытию? — спросила Рейн, и в её голосе зазвенел металл. — Я не знаю, — тихо сказала Джейн, опуская глаза. — Но подумай, Рейн. Ты – слизеринка. Никто не знает кем были твои родители. А значит, твоими предками могут быть кто угодно. Даже сам Слизерин. Рейн опешила. Внутри всё похолодело – не от того привычного холода, который она чувствовала от Голоса, а от другого, более страшного. От холода предательства. От холода подозрения. От холода, который исходил от её лучших друзей. — Какого чёрта, Джейн? — спросила она, и голос её дрогнул – впервые за весь разговор. — Ты уже поделилась своими догадками с профессором Флитвиком? Или с директором? — Нет, — сказала Джейн, и по её щеке скатилась слеза. — Но ты меня вынуждаешь. Если я права, то ты в опасности. Если ты… — Джейн, заткнись! — рявкнула Рейн. Голос её разнёсся по коридору, отразился от стен, ударился о высокий потолок и вернулся эхом – искажённым, чужим, страшным. Джейн вздрогнула и отшатнулась, будто от пощёчины. — Рейн! — Джоэл шагнул вперёд, заслоняя кузину. Его голос был твёрдым, почти жёстким. — Не смей так разговаривать с ней! — А ты не лезь! — Рейн повернулась к нему, чувствуя, как внутри всё кипит. А потом – она даже не поняла, что произошло. Мгновенный порыв – горячий, необъяснимый, дикий. Все те эмоции, которые она копила дни, недели, месяцы вдруг разом прорвали плотину и хлынули наружу, затопив рассудок. Кровь зашумела в ушах, перед глазами всё поплыло, а тело перестало слушаться. Будто кто-то другой взял управление в свои руки. Рука рванулась вперёд сама – резко, почти судорожно, как у утопающего, который хватается за соломинку. Пальцы сжали рукоять палочки раньше, чем мозг успел осознать, что он делает. Древесина – тёплая, живая, пульсирующая – привычно легла в ладонь, словно всегда была её частью. Рейн не помнила, чтобы доставала палочку из кармана. Не помнила, чтобы поднимала её. Не помнила, чтобы наводила на друзей. Но палочка уже была в её руке. Уже смотрела остриём в сторону Джейн и Джоэла. Уже готовая к заклинанию – неизвестно какому, неизвестно зачем. Джейн ахнула и отшатнулась, прижимая руки к груди. Её лицо стало белым, как пергамент. Джоэл замер, но не отступил. Его голубые глаза смотрели на Рейн спокойно, без страха – только с болью. Глубокой, такой глубокой, что у Рейн защемило сердце. — Ты угрожаешь нам? — спросил Джоэл тихо. — Своим друзьям? Рейн смотрела на них. На испуганное лицо Джейн, по которому текли слёзы – быстрые, горячие, невыносимые. На напряжённое, но твёрдое лицо Джоэла, который не отступал, не боялся, готовый принять удар. «Что я делаю? — пронеслось в голове, и мысль эта была такой холодной, такой отрезвляющей, что у неё перехватило дыхание. — Я наставила палочку на своих друзей. На единственных людей в этом замке, которым я небезразлична». Рейн опустила палочку. Рука дрожала – мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять. Палочка почти выпала из пальцев. Гнев потихоньку спадал, оставляя после себя пустоту и стыд. Такую пустоту, что хотелось выть. Такой стыд, что хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, никогда больше не видеть этих глаз – полных боли и разочарования. — Думаю, мы слишком разные, — сказала Рейн наконец, и голос её был тихим, почти безжизненным, как у человека, который только что потерял что-то очень важное. Затем развернулась и пошла к подземельям. Джейн и Джоэл остались стоять в коридоре. Рейн не видела этого, но знала: они смотрят ей вслед. Коридоры тянулись бесконечно. Лестницы вели вниз, в темноту, в сырость. Портреты провожали её встревоженными взглядами, но никто не окликнул. Никто не остановил.   Шаги гулко разносились по пустым каменным сводам, отражаясь от стен многократным эхом, которое преследовало её, как тень, как напоминание о том, что она не одна – но и не с теми, с кем хотела бы быть. Она не смотрела по сторонам и не слышала ничего – ни собственного дыхания, ни стука крови в висках, ни тихого перешёптывания привидений, расступавшихся перед ней, как вода перед носом корабля. Всё, что она слышала, – это пульсирующий, тяжёлый гул в груди, который не был её сердцем. Или был. Но слишком чужим. Слишком громким. Слишком требовательным. Рейн свернула в боковой коридор – туда, где факелы горели тусклее, где портретов было меньше, где можно было ненадолго спрятаться от всего мира. Прислонилась спиной к холодной каменной стене и медленно сползла по ней вниз, обхватив колени руками. Камни были ледяными —они впивались в спину, в лопатки, в позвоночник, и это было почти приятно. Холод отрезвлял. Не давал мыслям разбегаться. Слёзы пришли не сразу. Сначала была только пустота – звенящая, бесконечная, как подземелья под Хогвартсом, как те самые глубины, где пряталось чудовище. Потом – горячая, солёная волна, которая накрыла с головой, не давая дышать. Она ударила откуда-то изнутри, из самого сердца, прорвала все плотины, которые Рейн так старательно строила годами. Она не плакала так давно, что почти забыла, каково это – когда слёзы текут сами, без спроса, без разрешения, выжигая дорожки на щеках, оставляя после себя чувство опустошения и странного, почти болезненного облегчения. Всё тело дрожало – мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять. Дыхание сбивалось, в груди что-то разрывалось на части – как старая ткань, которая не выдержала натяжения. Рейн закусила губу, пытаясь сдержать звуки, но всхлипы всё равно вырывались наружу – глухие, горькие, почти звериные. «Что я делаю?» — металась в голове единственная мысль, острая, как заноза, которую невозможно вытащить.  Она ударила кулаком по каменной стене – раз, другой. Боль вспыхнула в костяшках, острая, живая, настоящая. На секунду отрезвила, но слёзы не остановились. Только потекли сильнее, смешиваясь с каменной пылью на щеках, оставляя грязные разводы. И тогда она снова услышала его. Голос. Не в ушах – внутри. Он просачивался сквозь вековую магию замка, сквозь холодный камень, сквозь её собственную боль, как вода сквозь трещины в плотине. Он был везде – в стенах, в полу, в темноте, которая сгущалась над головой. Он пульсировал вместе с её сердцем, дышал вместе с её лёгкими, плакал вместе с её слезами. — Дитя… — шептал Голос, и в его шипении слышалось что-то странное, почти нежное. — Ты нужна мне… — ЗАТКНИСЬ! — закричала Рейн в пустоту. Голос оборвался. Тишина стала оглушительной, почти осязаемой, как плотная ткань, наброшенная на лицо. Рейн тяжело дышала, прижимаясь спиной к стене, чувствуя, как холод камня проникает сквозь мантию, сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до самых костей. Слёзы всё ещё текли, но уже тише –иссякали вместе с криком, оставляя после себя только пустоту и стыд. — Что, теперь сама с собой разговариваешь, сумасшедшая?   Рейн подняла голову. Драко Малфой стоял в двух шагах, засунув руки в карманы, и смотрел на неё сверху вниз. Его серые глаза – светлые, почти бесцветные в полумраке коридора, холодные, как зимнее небо, изучали её с холодным любопытством. На губах играла усмешка, не добрая, нет, скорее злорадная, как у кота, который загнал мышь в угол и теперь размышляет, стоит ли её добивать или можно ещё немного поиграть. — Отвали, Малфой, — прохрипела Рейн. Голос сел от крика и слёз, стал низким, почти чужим. — Обидно, — он не двинулся с места, только наклонил голову набок, будто разглядывая добычу. — Я, между прочим, хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. А ты грубишь. Неблагодарная. Рейн вытерла щёки рукавом – резко, почти зло, словно пыталась стереть не только слёзы, но и сам факт своей слабости, своё унижение, свою боль. Мантия стала мокрой, холодной, неприятно липла к коже. — Чего тебе от меня надо? Драко пожал плечами с преувеличенным равнодушием, но в его глазах заплясали весёлые бесенята – опасные, предвещающие бурю. — Ничего. Проходил мимо. Услышал крики. Решил посмотреть, кто так громко разговаривает со стенами. А оказалась ты. Сюрприз. Он сделал шаг ближе – медленно, почти лениво, сокращая расстояние. Теперь их разделяло меньше метра. Рейн чувствовала запах его дорогого одеколона – резкий, терпкий, смешанный с запахом новой мантии и чего-то сладковатого, может быть, сливочного пива. — Знаешь, Фостер, — произнёс он, понижая голос до вкрадчивого, доверительного шёпота, от которого мурашки бежали по коже, — ты так мечешься, потому что понимаешь: ты следующая. Грязнокровка со Слизерина? Для наследника ты даже лучшая цель, чем Грейнджер. Рейн почувствовала, как внутри снова закипает злость – глухая, тяжёлая, обжигающая. Она поднималась откуда-то из глубины, из того самого места, где жил Голос, и смешивалась с обидой и страхом, превращаясь в нечто чёрное, почти неуправляемое. Но она сдержалась. Взяла эту злость в кулак и сжала. — Заткнись, Малфой, — сказала она тихо, почти спокойно. Голос не дрожал. — Или что? — Драко наклонил голову, и в его глазах зажглось что-то опасное – азарт, готовность к драке. — Ударишь меня? Пожалуешься Снейпу? Побежишь плакать к своим друзьям-предателям крови? Ах да, я забыл – ты же только что прогнала их. Очень трогательно было. Я, если честно, чуть сам не прослезился. Рейн сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и почувствовала, как по пальцам потекла тёплая, липкая влага. Боль отрезвляла, не давала сорваться. Рейн уже открыла рот, чтобы ответить – резко, зло, не думая о последствиях, – когда из-за угла раздался другой голос. Холодный, спокойный, с лёгкой ноткой брезгливости. И таким знакомый, что Рейн на секунду показалось, будто она спит. Или бредит. — Малфой, ты кого-то снова задираешь?  Из тени выступила Мэдделин Макконел. Она была невысокой – ниже Рейн на добрую голову, почти на полторы, – но в том, как она держалась, чувствовалась такая непоколебимая уверенность, что Драко невольно отступил на шаг. Её чёрные волосы были стянуты в тугой, гладкий узел на затылке, и ни одна прядь не выбивалась из причёски – будто она провела целый час перед зеркалом, добиваясь идеальной гладкости. Кожа её была тёмной, цвета крепкого чая, а черты лица – правильными, с высокими скулами и полными, чётко очерченными губами. Тёмные глаза, почти чёрные, спокойные и холодные, смотрели на Малфоя так, будто он был насекомым, которое случайно залетело в окно и теперь жужжит над ухом, раздражая своим присутствием. Она была слизеринкой, однокурссницей Рейн и чистокровной волшебницей, но никогда не входила в свиту Малфоя. Держалась особняком, ни с кем не дружила, но и врагов себе не наживала. Рейн знала её как соседку по спальне – тихую, незаметную, всегда погружённую в свои мысли. Она никогда не участвовала в сплетнях, не обсуждала чистокровность, не смеялась над теми, кто слабее. Она просто была. И этого, кажется, хватало, чтобы остальные оставили её в покое. — Макконел, — Драко скривился, и его лицо на секунду потеряло надменное выражение. —Тебя кто звал? — Никто, — ответила Мэдделин, скрещивая руки на груди. Её мантия была застёгнута на все пуговицы, даже галстук завязан идеально – ничего лишнего, ничего небрежного. — Я сама пришла. Услышала, что здесь кто-то несёт чушь. Оказалось – ты. — Остроумно, — Драко попытался изобразить усмешку, но вышло натянуто, искусственно. — Очень остроумно. У тебя есть чувство юмора, Макконел? — Я стараюсь, — Мэделин не улыбнулась. Её лицо оставалось непроницаемым, как каменная маска. — А теперь вали отсюда, Малфой. Неужели тебе больше нечем заняться, кроме как приставать к девушкам в пустых коридорах? — Я не… — Вали, я сказала, — перебила Мэдделин, и в её голосе, ровном и спокойном, вдруг зазвенел такой металл, что даже Рейн невольно поёжилась. Драко посмотрел на неё, потом на Рейн. Его губы сжались в тонкую линию, на лбу вздулась вена. Он явно колебался – остаться и доказать свою правоту или уйти, сохранив лицо. — Ладно, — сказал он, поправляя мантию одной рукой и пытаясь вернуть утраченное достоинство. — Всё равно уже не интересно. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Шаги его быстро стихли в глубине коридора, и вскоре воцарилась тишина – настоящая, глубокая, как вода в Чёрном озере. Мэдделин подождала несколько секунд, прислушиваясь к удаляющемуся эху, а потом повернулась к Рейн. — Ты как? — спросила она. Голос её снова стал обычным – равнодушным, немного скучающим, будто она только что отогнала назойливую муху, а не наследника одного из богатейших родов Британии. — Нормально, — ответила Рейн, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Голос всё ещё дрожал, но она старалась этого не показывать. — Спасибо. Ты не обязана была… — Знаю, — перебила Мэдделин. — Но он достал уже всех. Она подошла ближе и, не спрашивая разрешения, уселась на корточки рядом с Рейн – быстро, легко, как кошка. Сложила руки на коленях и склонила голову. — Выглядишь паршиво, — сказала она, и в её голосе не было жалости – только констатация факта. Рейн посмотрела на неё. На чёрные глаза – спокойные, почти сонные, но почему-то не равнодушные. На лицо, которое редко выражало хоть какие-то эмоции, но сейчас, в этом странном полумраке, казалось почти родным. Однокурсница поднялась на ноги и протянула Рейн руку. Ладонь у неё была тёплой и сухой. — Правда ужасно выглядишь, — сказала Мэдделин, оглядывая её с головы до ног с деланной брезгливостью, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Иди в спальню, выпей своё снотворное и ложись спать. Завтра будет новый день. Рейн усмехнулась – впервые за этот бесконечный, тяжёлый вечер. Усмешка вышла кривой, слабой, почти безжизненной, но искренней. — И новые проблемы, — тихо закончила Рейн. — Это само собой, — согласилась Мэделин.  Они пошли вместе в сторону гостиной. Две слизеринки в пустом, холодном коридоре – высокая, пепельноволосая, с красными от слёз глазами и дрожащими руками, и невысокая, коренастая, с тёмным лицом, которое ничего не выражало.  Рейн старалась не думать о Джейн и Джоэле. О том, как они смотрели на неё. О том, как её голос, сорвавшись на крик, разбил что-то важное и хрупкое, что строилось между ними годами. Она вошла в спальню, молча разделась, повесила мантию на спинку кровати. Взяла с тумбочки маленький фиолетовый пузырёк – стекло было прохладным, гладким, почти живым. Отмерила три капли на язык – горькие, обжигающие, с металлическим привкусом на послевкусии. Зелье потекло по горлу, оставляя за собой тепло – странное, неестественное, химическое тепло, которое не согревало, а только напоминало о том, что настоящего тепла в её жизни почти не осталось. Только воспоминания. И боль. Рейн легла, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Сны снова не пришли. Только темнота – плотная, густая, как смола. Только тишина – давящая, как вода на глубине. Только пустота там, где должны были быть давно забытые, но всё ещё живые мечты. И где-то на границе сна и яви, там, где реальность встречается с кошмаром, она услышала его снова – едва слышный, довольный, почти ласковый шёпот: — Скоро, дитя, скоро. Очень скоро… Ты придёшь ко мне. Ты не сможешь устоять. Рейн не ответила. Только сжала кулаки под одеялом. Только закусила губу до крови, чтобы не закричать. Она лежала в темноте, среди спящих соседок, и слушала, как где-то глубоко, за толщей камня и древней магии, чудовище ждёт. Терпеливо. Голодно. Бесконечно долго.