Наследница Слизерина

Рейн сидела на стуле, сжимая подлокотники так, что побелели костяшки. Дерево было холодным, гладким, прохладным – она чувствовала каждую трещинку, каждую неровность, каждую царапину, оставленную поколениями первокурсников до неё. Тысячи детей сидели здесь, дрожа от страха и волнения. И теперь настала её очередь. Распределяющая Шляпа нависала над её головой – старая, потрёпанная, заплатанная в нескольких местах. Она пахла пылью, старым пергаментом и чем-то ещё, может быть, магией. Может быть, сотнями лет чужих надежд и страхов. Тысячи свечей парили под зачарованным потолком, отражаясь в золотых тарелках и бокалах. Четыре длинных стола тянулись от входа до преподавательского стола, за которым сидели профессора. Рейн чувствовала на себе сотни взглядов – одни равнодушные, другие любопытные. — Хм-м-м, — протянула Шляпа, и голос её разнёсся по всему залу, заставляя Рейн вздрогнуть. — Интересно. Очень интересно. Что же у нас здесь? Рейн замерла. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Храбрость? Есть. Но не та, что бросается на амбразуру, другая. Та, что заставляет идти вперёд, даже когда страшно. Та, что не кричит о себе. — Шляпа замолчала на секунду. — Ум? Безусловно. Острый, живой, цепкий. Но не ради знаний – ради выживания. Рейн сжала табурет ещё сильнее. Пальцы затекли, но она не ослабляла хватку. — Амбиции? О да, — Шляпа усмехнулась – Рейн почувствовала эту усмешку кожей. — Ты хочешь быть не просто кем-то. Ты хочешь быть той, кого не посмеют тронуть. Той, кто выживет, той, кто победит. И ты определенно сможешь стать великой волшебницей. «Описание подходит под все факультеты, — подумала Рейн, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от напряжения. — Но если я попаду на Слизерин, я не выживу там. Я не впишусь. Они сожрут меня». — Но есть кое-что ещё, — продолжала Шляпа, и голос её стал тише, почти заговорщицким. — Тёмная магия. Ты чувствуешь её, дитя. Сильнее, чем кто-либо в этом зале. Она живёт в тебе. И она будет расти. Рейн похолодела. Внутри всё оборвалось. — Что вы… — прошептала она, но Шляпа не дала ей договорить. — Слизерин! — крикнула Шляпа на весь зал. Тишина взорвалась аплодисментами –жидкими, но всё же аплодисментами. Рейн слезла с табурета, чувствуя, как ноги подкашиваются, и пошла к слизеринцам, не оборачиваясь туда, где сидели Джейн и Джоэл Пирс. Боялась. Их распределили раньше. Рейн помнила, как сияло лицо Джейн, как горели её глаза, как она обнимала незнакомых ровейнкловцев, будто знала их всю жизнь. Для Джоэла Шляпа выбрала тот же факультет. Его голубые глаза засветились чем-то тёплым и мягким, а на губах заиграла едва заметная, но искренняя улыбка. Их стол кричал, хлопал, обнимал. Слизерин же встретил Рейн молчанием. Она села на свободное место, соседка слева – темноволосая девочка с острым подбородком и холодными черными глазами, окинула её быстрым взглядом, оценила потрёпанную мантию и дешёвые туфли, и отвернулась, даже не кивнув. Напротив кто-то шепнул: — Фостер? Не слышала о таких. Другой ответил, чуть громче: — Маггловская, что ли? По виду не скажешь. Но мантия… мантия выдает. Третий добавил, усмехаясь: — Посмотрим, как долго она тут продержится. Рейн опустила голову и уставилась в пустую тарелку. Золото тускло блестело в свете свечей, отражая её бледное лицо. Внутри было пусто. Не обида. Не злость. Просто холод, к которому она привыкла за одиннадцать лет в приюте. Холод одиночества. Холод отчуждения. Холод понимания того, что она – чужая. «Я справлюсь, — сказала она себе, сжимая кулаки под столом. — Я всегда справлялась. Я выжила в приюте, и выживу и здесь». Но где-то глубоко, там, где жили все её страхи, она знала – это только начало.   На следующий день после распределения Рейн шла по коридору, рассматривая карту замка, которую ей дала староста. Коридоры на карте путались, лестницы двигались, и Рейн никак не могла понять, где находится класс Истории Магии. Она уже трижды прошла мимо одной и той же статуи горгульи, которая насмешливо косилась на неё каменными глазами. Она не заметила, как кто-то выскочил из-за угла и преградил ей путь. — Рейн! Джейн, растрёпанная, запыхавшаяся, с горящими глазами – такими же, какими они были на платформе 9¾, когда она впервые ввалилась в купе с огромным чемоданом. Её короткие чёрные кудри торчали в разные стороны, мантия была расстёгнута, галстук съехал набок. Она бежала, наверное, от самой башни Ровейнкло, по всем этим дурацким движущимся лестницам. Рейн вздрогнула и едва не выронила карту. — Я тебя искала! — выпалила Джейн без предисловий, переводя дыхание. — Целый час! Я обегала все коридоры, где ты могла бы быть! Я думала, ты в библиотеке, потом – в Большом зале, потом – в гостиной твоего факультета, но туда меня не пустили! Она говорила так быстро, что слова сливались в сплошной поток – звонкий, взволнованный, почти панический. — Мы же будем общаться? — спросила Джейн, и в её голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что у Рейн защемило сердце. — Пожалуйста, скажи, что да. Я знаю, что мы на разных факультетах. Но мне всё равно. Мне плевать. Ты моя подруга. Моя первая подруга в Хогвартсе! Рейн смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Джейн стояла перед ней – взволнованная, с покрасневшими щеками и блестящими глазами, и ждала ответа, затаив дыхание. — Я уже говорила с Джоэлом, — продолжила Джейн, не давая однокурснице вставить и слова. — Он тоже хочет с тобой дружить. Он просто стесняется это сказать. Он спросил меня вчера вечером: «Ты думаешь, она ещё будет с нами разговаривать?» Представляешь? Он переживал! Он, который никогда ни о ком не переживает! Джейн смутилась – на секунду, на одну короткую секунду отвела взгляд, и Рейн увидела, как покраснели её щёки, как она прикусила губу, как нервно сжала руки в кулаки. Рейн смотрела на неё и чувствовала, как холод внутри неё отступает. Не исчезает полностью – привычка, въевшаяся в кожу, в кости, в самую душу. Тает, как лёд на весеннем солнце. — Я думала, — начала Рейн и запнулась, не зная, как сказать то, что вертелось на языке. — Думала, вы не захотите. — Чего? — Джейн округлила глаза, и в её взгляде мелькнуло искреннее недоумение. — Водиться со слизеринкой, — сказала Рейн, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Я уже поняла, что мой факультет… ну, не самый дружелюбный к другим. — А нам плевать, — твёрдо сказала Джейн. — Правда. Ты – это ты. А не твой факультет.  Девочка запнулась, подбирая слова. — Ты – другое дело, — закончила она просто. Рейн помолчала. Потом кивнула. — Хорошо, — сказала она, и голос её дрогнул, от волнения, от благодарности, от того, что кто-то в этом холодном замке, полном чужих и враждебных лиц, сказал ей «ты – другое дело». — Давайте будем друзьями. Джейн взвизгнула – так громко, что эхо разнеслось по всему коридору, заставив портреты возмущённо зашевелиться в своих рамах. Она обхватила Рейн за шею, прижалась щекой к её плечу, и Рейн почувствовала, как дрожат её руки. Фостер растерялась на секунду, потом неловко похлопала подругу по спине – она не привыкла к объятиям. В приюте не обнимались. — Я знала, что ты согласишься! —затараторила Джейн, отстраняясь, но не отпуская рук. — Мы будем вместе завтракать! И обедать! И в библиотеку ходить! И на квиддич! Ты любишь квиддич? Джоэл его обожает, говорит, что это лучшая игра в мире, так что нам придётся ходить на все матчи, представляешь? А ещё… Она говорила, говорила, говорила. Говорила без остановки, перескакивая с темы на тему, забывая договаривать предложения и начинать новые. Говорила так, будто боялась, что если замолчит, то Рейн исчезнет. А Рейн шла рядом и слушала. И впервые за долгое время она не хотела, чтобы кто-то замолчал.   Рейн моргнула, и солнечный свет, заливавший внутренний дворик, сменился тусклым мерцанием факелов в Большом зале. Голос Джейн, звонкий и счастливый, стих где-то глубоко в сознании, уступив место другому шуму – лязгу вилок, приглушённым разговорам, шарканью ног по каменному полу. Она сидела за столом Слизерина, уставившись в пустую тарелку. Завтрак давно закончился – золотые блюда опустели, студенты разбрелись по занятиям, в зале остались только те, кто никуда не спешил. Но Рейн не замечала ни времени, ни того, что вокруг неё происходило. Её взгляд был прикован к другому столу – к ровейнкловскому, за которым сидели Джейн и Джоэл. «Мы же будем общаться?» — голос Джейн, звонкий и взволнованный, прозвучал в голове так отчётливо, будто это было вчера, а не два года назад. — «Ты моя подруга. Моя первая подруга в Хогвартсе». Но сейчас Рейн сидела за столом Слизерина, а Джейн – за столом Ровейнкло. Между ними были не просто несколько метров паркетного пола и узкий проход между столами – между ними была пропасть. Пропасть, которую Рейн сама вырыла. Своими руками. Своими словами. Своей палочкой, которую она выхватила тогда, в коридоре, и направила на единственных людей, которые считали её подругой. Она вспомнила тот вечер. Свою ярость – слепую, животную, неуправляемую, выхваченную палочку, испуганное лицо Джейн – белое, как пергамент, с широко раскрытыми глазами, полными слёз и непонимания и холодный взгляд Джоэла – не злой, не осуждающий, а такой… пустой. Джейн несколько раз порывалась подойти к ней в Большом зале: Рейн видела, как она вставала из-за стола, делала шаг, другой, а потом замирала, глядя на слизеринский стол с такой тоской, что у Рейн сжималось сердце. Джоэл не пытался подойти. Он просто смотрел на неё издалека своими спокойными голубыми глазами – теми самыми, которые когда-то были такими тёплыми, такими родными, – и в этом взгляде было что-то, от чего Рейн становилось ещё хуже. Разочарование. Боль. Понимание. Он знал. Знал, что она что-то скрывает. Знал, что она лжёт. Знал, что она боится. И ждал. Ждал, когда она сама скажет правду. Когда перестанет прятаться. Когда перестанет быть чужой. Следующие пару дней прошли как в тумане. Рейн ходила на занятия, делала домашнее задание, отвечала на вопросы профессоров – но всё это было механическим, почти бессознательным. Она присутствовала телом, но мысли её блуждали где-то далеко, там, где шептал Голос. Никаких продвижений по Тайной комнате не было. Рейн перерыла библиотеку в поисках упоминаний о легенде, проштудировала несколько старых книг по истории Хогвартса – таких старых, что страницы рассыпались в пальцах, а чернила выцвели до бледно-коричневого цвета, – но всё, что она нашла, – те же обрывки, те же слухи, те же недомолвки.  Рейн решила пока избегать Гарри и его друзей. Слишком рискованно. Слишком много вопросов, на которые она не хотела отвечать. К тому же после сцены с Джинни Уизли в Большом зале она не была уверена, что они ей доверяют. Малфоя она обходила десятой дорогой. Его белая голова маячила в коридорах слишком часто, но Рейн научилась замечать его за три поворота – по запаху дорогого одеколона, по развалистой походке, по той особенной тишине, которая наступала, когда он появлялся в поле зрения.  Снейпа и МакГонагалл она избегала тоже. Коридоры приходилось выбирать с умом, заглядывать за углы, замирать, услышав знакомые шаги. И Пирсов. По очевидным причинам.  Девочка чувствовала себя загнанным зверем. Постоянное напряжение, постоянная готовность бежать или спрятаться. К концу недели она так вымоталась, что перестала обращать внимание на то, кто идёт навстречу. Поэтому, когда Гарри, Рон и Гермиона возникли перед ней в коридоре третьего этажа, она не успела сбежать. Они вышли из-за угла – трое, как и тогда, в ночь нападения на кошку. — Рейн, — сказал Гарри. — Надо поговорить. Фостер замерла. Она посмотрела на него – в его зелёные глаза, которые смотрели честно и открыто, без обычной для него настороженности. На Рона – который стоял чуть позади с каменным лицом, но в его позе чувствовалась готовность к бою: ноги на ширине плеч, руки опущены, но пальцы сжаты в кулаки. На Гермиону – которая смотрела на неё с подозрением, и это подозрение было почти осязаемым. — Ладно, — сказала Рейн, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Говори. — Не здесь, — ответил Гарри, оглядываясь по сторонам. В конце коридора показалась группа старшекурсников – они громко смеялись, обсуждая вчерашний матч по квиддичу. — Пойдём в Астрономическую башню. Рейн колебалась секунду. Внутри боролись два желания: убежать, спрятаться, не ввязываться – и узнать, что они нашли. Любопытство пересилило. Оно всегда пересиливало в последнее время, хотя должно было бы уступить место страху. Ветер на башне был холодным и резким. Он ударил в лицо, едва она ступила на открытую площадку, – сильный, почти шквалистый, пробирающий под мантию, заставляющий её поёжиться и запахнуться плотнее. Звёзды на небе горели ярко, но не грели – они были колючими, как осколки льда. Внизу, под ногами, простирался замок – тёмный, древний, укрытый ночной тьмой, как одеялом. Рейн подошла к парапету, положила руки на холодный камень и посмотрела вниз. Окна светились тусклым жёлтым светом – замок готовился ко сну. Где-то вдалеке протяжно и тоскливо кричала сова. Гарри подошёл к ней. Встал рядом – тоже опёрся на парапет, глядя вниз, на чёрную гладь Чёрного озера, которое блестело в лунном свете, как полированный металл. — Мы нашли дневник, — сказал он. — Тот, который ты пыталась забрать у Джинни в Большом зале. И он говорит. — Говорит? — переспросила Рейн, хотя и расслышала его с первого раза. — Пишет, — поправил Рон, подходя ближе. Его голос был напряжённым, почти грубым. — Гарри написал в нём, а дневник ответил. Буквы сами появляются на страницах. — Том Реддл, — добавил Гарри, и его голос стал тише. — Так звали его владельца. Он учился в Хогвартсе пятьдесят лет назад. И он… он показал мне, что случилось в прошлый раз, когда открыли Тайную комнату. Рейн смотрела на него. Ветер трепал её длинные пепельные волосы, бросал их в лицо, закрывая обзор, но она не убирала их. «Почему же Снейп сказал мне, что никто никогда не находил Комнату?» Гермиона, до этого молчавшая, шагнула вперёд. В свете звёзд её лицо казалось бледным, почти призрачным, а глаза горели лихорадочным блеском. — В прошлый раз было всё намного серьёзнее, — сказала она, и в её голосе прозвучала уверенность, которая бывает только у тех, кто считает себя абсолютно правым. — Студентка умерла. Рейн помнила это. Слова Драко в гостиной, которые она тогда почти не восприняла всерьёз – ещё одна страшилка, ещё одна байка для первокурсников. Но сейчас, в этой тишине, они приобрели совсем другой вес. — Почему же она погибла? — спросила Фостер, и голос её сел. — Не окаменела, а погибла? Что случилось? — Мы не знаем, — тихо сказал Гарри, и его лицо стало ещё бледнее.  Гарри молчал. Смотрел в сторону, на Озеро, на Запретный лес, куда угодно, только не на Рейн. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах ходили желваки. — В прошлый раз Тайную комнату открыл… — вновь начал Гарри, запнулся, провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость. — Хагрид, — закончила за него Гермиона. Голос её был тихим, но твёрдым. Гарри кивнул. В его глазах застыла боль – не своя, чужая, но от этого не менее острая. Рейн усмехнулась – коротко, безрадостно. Усмешка вышла кривой, почти злой. — Хагрид? — переспросила она, и в её голосе зазвенел металл. — Лесничий Хагрид? Тот, кто обожает всех тварей и плачет, когда видит мёртвого ёжика? Что за бред? Он не может быть наследником Слизерина. Это смешно. — Ты думаешь, он не может быть причастен? — спросила Гермиона с прищуром. В её голосе прозвучало не то сомнение, не то вызов. — Я думаю, что дневник, который умеет писать, – это уже подозрительно, — ответила Рейн, не отводя взгляда. — Вы уверены, что этот Том Реддл сказал вам правду? Гарри и Рон переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то – сомнение? Страх? Рейн не могла разобрать. — Он показал мне воспоминания, — сказал Гарри, и в его голосе появились нотки упрямства. — Я видел, как всё произошло. Это были не слова – это были картинки. Настоящие. — А что, если он показал не всё? — спросила Рейн, делая шаг вперёд. — Или вовсе показал неправду? Гарри сжал губы. Рейн видела, что он колеблется – где-то глубоко, на самом дне его зелёных глаз, пряталось сомнение. Маленькое, едва заметное, но оно было там. — Но Хагрид действительно держал в замке акромантула, — сказал Рон, и его голос прозвучал неуверенно. — Огромного паука. Рейн усмехнулась – на этот раз горько, ещё более безрадостно. Усмешка вышла кривой, почти злой, как у человека, который давно знает ответ на вопрос, который другие только начинают задавать. — Чудовище Слизерина, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, холодно, почти безжизненно, — это не акромантул. Она замолчала, подбирая слова. В голове мелькнули воспоминания – легенды, прочитанные в книгах, обрывки разговоров, подслушанных в гостиной Слизерина, и главное – тот холодный, шипящий шёпот, который преследовал её по ночам. — Это змея, — тихо сказала она, глядя куда-то в сторону, на закатное небо. Гермиона задумалась. Она уставилась в потолок башни, где мерцали звёзды, освещая древнюю роспись, изображающую битву волшебников с драконами, и что-то напряжённо обдумывала. — Не знаю, кто тогда открыл Комнату, — сказала Рейн, подводя итог, — но это точно не мог быть Хагрид. Потому что наследник Слизерина говорит на парселтанге. А Хагрид едва говорит на человеческом. Она отвернулась к парапету. Ветер снова ударил в лицо – холодный, почти жёсткий, пробирающийся под мантию и заставляющий её поёжиться до самых костей. Она смотрела в темноту, туда, где Запретный лес сливался с ночным небом в одну сплошную чёрную стену, и думала. «Очень удобно, — думала она, глядя на звёзды, которые казались такими далёкими и равнодушными. — Очень удобно, что нашёлся виноватый. Хагрид – полувеликан. У великанов плохая репутация. Кто бы поверил, что огромный, страшный на вид великан невиновен? Никто. Никто не станет копать глубже». Она вспомнила, что читала о великанах – в учебниках по истории магии, в старых книгах из библиотеки, в тех самых фолиантах, которые пылились на нижних полках, куда никто не заглядывал. Жестокие, кровожадные, дикие, тупые. Такими их описывали. Такими их рисовали на картинках – огромными, с дубинами, с горящими глазами. «Скинуть вину на того, кто и так выглядит как чудовище, – это гениально, — подумала Рейн. — Никто не станет копать глубже. Никто не задаст лишних вопросов». Она вспомнила дневник. Его пульсацию, холод, его темную магию. «Том Реддл, — снова вернулась она к размышлениям. — Откуда у студента такой тёмный артефакт? Если он создал его сам, он точно тёмный маг. Может быть, это он причастен к открытию Тайной комнаты пятьдесят лет назад? А теперь нашёл способ повторить это?» Но это было безумие. Как дневник, пусть даже зачарованный, мог открывать Тайную комнату? Или Реддл каким-то образом действует через дневник – направляет кого-то из Хогвартса, заставляет делать то, что нужно ему? Она не знала, возможно ли такое. Не знала достаточно о тёмной магии, чтобы утверждать. Но холод, исходивший от дневника, был слишком знаком – пульсирующий, живой, почти разумный. Таким же холодом тянуло от метки Снейпа. Таким же холодом тянуло от Голоса в стенах. Таким же холодом тянуло от стен подземелий, когда она прижималась к ним по ночам. «В любом случае дневник – не так прост, — продолжала она размышлять, чувствуя, как внутри всё холодеет. —  теперь, пятьдесят лет спустя, дневник снова появился в руках первокурсницы. Это Джинни Уизли открыла Тайную комнату?» Рейн почувствовала, как по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с ветром на башне. Холод понимания. Холод страха. Холод, который подсказывал: она на верном пути. Она повернулась к Гарри, Рону и Гермионе. Трое гриффиндорцев стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели на неё с надеждой и страхом. — Дай мне дневник, — сказала Рейн, глядя на Гарри.  Тишина повисла в воздухе. Ветер стих, будто тоже замер в ожидании. Даже звёзды, казалось, перестали мерцать. — Гарри, нет, — Гермиона шагнула вперёд, её глаза сузились, став похожими на две щёлки. — Я не думаю, что это хорошая идея. Вдруг Малфой… Внутри закипело раздражение – то привычное глухое, обжигающее. — Да при чём тут всегда Малфой? — спросила Рейн, и голос её зазвенел. — Зачем Малфою иметь что-то общее с грязнокровкой со Слизерина? Он даже не смотрит в мою сторону, если только не хочет унизить. Она говорила и чувствовала, как этот диалог начинает её утомлять. Точно так же, как разговоры со Снейпом. Точно так же, как попытки объяснить Джейн и Джоэлу то, что им не стоит вмешиваться. Круг за кругом, одно и то же. — Нет, — повторил за подругой Гарри, и в его голосе появилась твёрдость. — Дневник опасен. Я не хочу, чтобы ты пострадала. — Знаю, — кивнула Рейн, и её голос стал мягче. — Поэтому и хочу на него посмотреть. Может быть, я замечу то, чего не заметили вы. У меня больше опыта. — Опыта в чём? — спросил Рон, и в его голосе прозвучала насмешка. — В чтении чужих дневников? Рейн вздохнула. Раздражение снова поднялось внутри, но она подавила его. — По крайней мере, я старше вас на курс, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Значит знаю больше о тёмных искусствах. Гарри колебался. Рейн видела, как внутри него борются недоверие и отчаяние. Отчаяние, похоже, побеждало. Его глаза бегали от Рейн к Гермионе, от Гермионы к Рону, от Рона снова к ней. «Чёрт, — подумала Рейн, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Они сейчас отговорят Гарри. Они сейчас скажут что-то, и он передумает, и я останусь без дневника, без ответов, без ничего». Гарри вновь посмотрел на Фостер долгим взглядом. В его зелёных глазах метались тени. — Хорошо, — сказал он. — Один вечер. Завтра вернёшь. Он полез в сумку, вытащил дневник и протянул Рейн. Старая, потрёпанная тетрадь в чёрной обложке, почти чёрной в свете звёзд. Рейн взяла дневник – осторожно, через край мантии, намотав ткань на пальцы, не касаясь кожи. Даже так, сквозь ткань, она чувствовала холод. Тот самый холод, который она чувствовала в тот вечер в Большом зале, когда Джинни Уизли уронила сумку. — Будь осторожна, — сказала Гермиона. В её голосе, несмотря на подозрение, прозвучало что-то похожее на искреннюю тревогу. — Если что-то пойдёт не так… — Я справлюсь, — перебила Рейн.   Рейн почти бежала по подземельям. Шаги её гулко разносились под каменными сводами, отражаясь от стен и возвращаясь к ней искажённым, чужим эхом. Где-то за толщей камня плескалась вода Чёрного озера – мерно, однообразно, как дыхание спящего великана. В гостиной Слизерина уже было пусто – все разошлись по спальням. Зелёные бархатные диваны темнели в полумраке, похожие на спящих зверей. Камин почти догорел – только красные угли тлели на пепелище, отбрасывая последние, умирающие блики на потолок, где плыли тени от воды за окнами. Рейн поднялась по лестнице в женскую спальню третьего курса. Дверь была приоткрыта – тонкая полоска света падала на каменный пол, разбиваясь на тысячи мельчайших бликов. Её соседки, Аннабель и Дакота уже спали, а Мэдделин сидела в кровати с книгой, поджав ноги, – в свете настольной лампы её тёмная кожа отливала медью, а чёрные волосы были распущены и падали на плечи крупными кудрями. Увидев Рейн, она отложила книгу и прищурилась. — Ты чего такая взвинченная? — спросила Мэдделин, и в её голосе прозвучало подозрение. Её тёмные глаза скользнули по лицу Рейн – по бледной коже, по тёмным кругам под глазами, по дрожащим губам. — Ничего, — ответила Рейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спать хочу. Устала. Мэдделин, нахмурилась, но не стала спрашивать больше. Отвернулась к стене, снова взяла книгу, но не открыла её – просто держала в руках, глядя в корешок. Через секунду добавила, не оборачиваясь:  — Лампу не гаси. Я ещё почитаю. Рейн кивнула, хотя однокурсница не могла этого видеть. Она забралась на свою кровать, задёрнула полог – зелёный бархат плотно закрыл её от всего мира, от соседок, от Мэдделин с её подозрительными глазами, от всех, кто мог бы увидеть то, что она собиралась делать. Потянулась к тумбочке, взяла свечу – маленький огарок, оплывший, с чёрным фитилём. Зажгла её палочкой. Пламя дрогнуло, затрепетало, отбрасывая на бархат полога жёлтые, пляшущие тени. Дневник лежал на коленях – чёрный, потрёпанный, с выцветшей обложкой, которая когда-то, наверное, была тёмно-синей или тёмно-серой, а теперь стала просто грязно-чёрной, как уголь. Обложка была потёртой по краям, уголки обтрепались, страницы пожелтели от времени и от чего-то ещё – от той магии, которая жила внутри. Рейн смотрела на него несколько секунд, не решаясь открыть. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли. «Поттер сказал, что он писал в нём, и дневник отвечал, — подумала она. — Значит, и мне ответит». Она открыла дневник. Страницы были пустыми – ни строчки, ни пометки, ни даже пятна. Рейн провела пальцем по краю страницы – бумага была гладкой, почти новой на ощупь, хотя выглядела древней, как сам Хогвартс. «Странно, — подумала она. — Очень странно. Как будто время не властно над этим предметом». Она взяла перо со своей тумбочки, обмакнула в чернильницу, помедлила секунду, собираясь с мыслями, и написала в центре страницы самым обычным, разборчивым почерком: «Привет». Чернила блеснули на бумаге и начали впитываться, медленно. Строчка поблёкла, истончилась, стала серой, потом бледно-серой, потом почти прозрачной – и исчезла совсем. Рейн замерла. Страница снова стала чистой. Белой. Пустой. Как будто ничего не было. Она уже хотела написать что-то ещё, когда на бумаге начали проявляться буквы – стройные, изящные, выведенные уверенной рукой, без единого исправления, без помарок, без колебаний. Они выступали из бумаги, как рельеф на монете – медленно, почти торжественно. «Здравствуй». Рейн смотрела на строчку, не веря своим глазам. «Кто ты?» — написала она, и пальцы её дрожали так сильно, что буквы получились неровными, кособокими. «Я Том Реддл. А ты?» Рейн задумалась. Перо зависло над страницей, капля чернил повисла на кончике, готовая сорваться. «Не стоит называться своим именем, — подумала она. — Пусть думает, что я кто-то другой». Она уже хотела написать «Аннабель», когда с соседней кровати донёсся тот самый привычный раскатистый храп – такой громкий, что Рейн вздрогнула и чуть не поставила кляксу. Фостер поморщилась и решительно написала: «Дакота». «Приятно познакомиться. Ты из Слизерина?» Рейн замерла. Откуда он знает? Она посмотрела на полог – зелёный бархат, вышитый серебряными нитями. Может быть, он видит? Она поёжилась и завернулась в одеяло до самых глаз, чувствуя себя глупо. «Почему ты так решил?» — спросила она. «Ты тоже слышишь его?» Рейн замерла. Перо застыло над страницей. Где-то в глубине подземелий, в стенах, на самой грани слышимости, что-то шевельнулось – будто Голос прислушивался. Будто он знал, что она говорит о нём. Будто он был здесь, с ней, в этой комнате, и ждал. «О ком ты?» — написала она, хотя знала ответ. «Ты слышишь его. Голос в стенах. Я знаю». Рейн похолодела. Она посмотрела на полог кровати, на огонь свечи, что мерцал на тумбочке, отбрасывая жёлтые блики на зелёный бархат, на свои дрожащие пальцы, сжимающие перо. Потом – на страницу дневника, где буквы замерли в ожидании. Она решила написать правду. Чтобы продолжить диалог. Чтобы узнать больше. «Слышу, — написала она. — Ты тоже?» «Когда-то – да. Теперь я слышу иначе. Я стал частью того, что происходит. Я знаю, что этот голос – не просто шёпот. Он зовёт тебя». «Кто?» «Тот, кто живёт в Тайной комнате. Тот, кто ждёт наследника. Тот, кто уничтожит всех, кто недостоин магии. Василиск». Рейн прошептала это имя вслух – едва слышно, одними губами: — Василиск… Слово было чужим и в то же время пугающе знакомым. Оно отдавалось в груди, как удар колокола. Она представила его – огромного, чешуйчатого, скользящего в темноте подземелий, где никто не ходит, где никто не ищет. Его вертикальные зрачки, которые видели всё, даже сквозь стены. Его тело – толщиной с дракона, длиной с поезд, которое заполняло собой целые туннели. Его голос – не голос, а шипение, от которого кровь стынет в жилах, а волосы встают дыбом. Рейн сжала перо так, что побелели костяшки. «И почему же он зовёт меня?» — написала она, и в этом вопросе было всё: страх, надежда, отчаяние и странное, почти болезненное любопытство. «Я могу помочь тебе узнать правду, — написал дневник. — О том, кто ты. О том, почему слышишь его. Вместе мы сможем закончить начатое. Ты и я». По спине Рейн прошёл холод. Сердце застучало в висках – тяжело, гулко, будто пыталось вырваться наружу, разбить рёбра, убежать куда-то далеко, где нет дневников, где нет Голоса, где нет Тайной комнаты. «И как тебе помогала в этом первокурсница с Гриффиндора? — написала она, и перо скрипело по бумаге, оставляя глубокие черные линии. — Ты её руками вновь открыл Тайную комнату? Ты заставил её нападать на кошку? На Криви?» Тишина. Дневник молчал дольше, чем обычно. Секунды тянулись, как вечность. Рейн смотрела на страницу, не дыша. В спальне было тихо – только потрескивал камин за стеной, да храпела Аннабель, да где-то далеко капала вода – кап, кап, кап, как отсчёт времени до чего-то неизбежного. Потом буквы начали появляться – медленнее, чем раньше. Будто он обдумывал каждое слово, взвешивал каждую букву, боялся ошибиться. Будто Рейн застала его врасплох. Будто он не ожидал, что она будет задавать такие вопросы. «Заставил – громкое слово. Она была… одинока. Ей нужен был друг. Я стал им. Я дал ей то, чего ей не хватало – внимание, силу, цель». Рейн почувствовала, как внутри закипает злость – не та, холодная, которую она привыкла чувствовать от Голоса, а другая, горячая, почти огненная. Она вспомнила бледное лицо Джинни, её тени под глазами, её дрожащие руки, когда она сжимала сумку. Вспомнила, как та смотрела на Гарри – с надеждой, с болью, с чем-то, чему Рейн не могла найти названия. Как будто он был единственным, кто мог её спасти. И как будто она знала, что он не придёт. «А потом ты выбросил её, как ненужную вещь. Как инструмент, который выполнил свою работу». «Я использовал возможность. — ответил дневник. — Ты не знаешь, каково это – быть запертым в этом дневнике 50 лет, не имея голоса, не имея тела, не имея ничего, кроме надежды. Кроме веры в то, что однажды кто-то придёт и выпустит меня на свободу». Девочка долго смотрела на страницу, где застыли последние слова. Потом, собравшись с мыслями, написала: «Зачем тебе это?». «Чтобы очистить школу. Как и задумал Великий Салазар. От тех, кто недостоин магии. От тех, кто крадёт нашу силу. От тех, кто оскверняет замок своим присутствием». Рейн сжала зубы. Внутри поднималась очередная волна гнева – тёмная, горячая, почти неконтролируемая. «Ты говоришь о магглорождённых». «Я говорю о тех, у кого нет права быть здесь. О тех, кто недостоин магии. Кто украл её у тех, кому она принадлежит по праву рождения» «А я?» — написала Рейн, и пальцы её дрожали так сильно, что буквы получались неровными, почти нечитаемыми. — «Я выросла в маггловском приюте. Я не знаю своих родителей. Я не знаю статуса своей крови. Я тоже недостойна?» Дневник вновь молчал. Рейн смотрела на пустую страницу. Тишина затягивалась, становясь тяжёлой, почти осязаемой, как одеяло, которое набросили на лицо. Где-то в глубине подземелий Голос молчал – тоже ждал. Будто весь мир замер в ожидании ответа. Потом буквы начали появляться. Медленно. Осторожно. Будто он выбирал каждое слово, как лекарь выбирает лекарство для опасного больного. «Ты – другое дело. Ты можешь стать великой. И я могу тебе помочь. Если ты позволишь». Рейн смотрела на эти слова. «Ты – другое дело». Те же слова, которые когда-то сказала ей Джейн. От Джейн они звучали как обещание дружбы – тёплое, искреннее, человеческое. От дневника – как приговор. Как верёвка, которую бросают утопающему, но на другом конце – палач. Она не ответила. Рейн смотрела на страницу, не отрывая глаз, словно надеялась, что буквы сами собой сложатся в ответ. Но дневник молчал. Ждал. Терпеливо. Бесконечно долго. Как Голос. Как смерть. Девочка глубоко вздохнула и захлопнула дневник. Он остался лежать на одеяле – чёрный, потрёпанный, безобидный на вид. Но Рейн знала, что это не так. Знала, что внутри него живёт кто-то – кто-то, кто знал о ней слишком многое. Кто-то, кто ждал. «Ты можешь стать великой», — крутилось в голове. Рейн сжала зубы. «Я не хочу быть великой, — подумала она. — Я хочу, чтобы Голос замолчал. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Это всё, чего я хочу». Но где-то глубоко, под слоями усталости, страха и стыда, шевелилось что-то другое. Любопытство. Желание узнать правду – о себе, о дневнике, о Тайной комнате, о голосе, который звал её каждую ночь. Желание понять, кто она на самом деле. И почему всё это происходит именно с ней.