Наследница Слизерина

Рейн открыла глаза и поняла, что стоит в туалете Плаксы Миртл. Она узнала это место не сразу. Полы были выметены, раковины, хоть и старые, блестели – на них не было привычного слоя пыли и засохшей грязи. Даже зеркала над раковинами, покрытые сетью тонких трещин, оказались чистыми. Сейчас здесь было тихо – Миртл не было видно. И пол был сухим, хотя Рейн помнила, что в этом туалете вечно стояла вода по щиколотку, потому что Миртл любила заливать всё вокруг, когда была в плохом настроении. В следующее мгновение стены начали дрожать. Рейн почувствовала это всем телом – глухую вибрацию, которая поднималась откуда-то из-под пола, из тех мест, куда не ступала нога человека сотни лет. Кафельные плитки задрожали, ржавые трубы загудели, как живые существа, почуявшие добычу – их гул отдавался в груди, в зубах, в кончиках пальцев. И кто-то сказал – шёпотом, шипящим, змеиным, от которого кровь стыла в жилах, от которого хотелось бежать, не разбирая дороги. — Откройся. Рейн узнала этот язык. Парселтанг. Раковина медленно, тяжело сдвинулась с места. Трубы разошлись в стороны, открывая темный проход, из которого тянуло холодом и сыростью – таким холодом, что у Рейн перехватило дыхание, а зубы заломило, будто она укусила лёд. В поле зрения Рейн появился студент лет на шестнадцати-семнадцати – старшекурсник. Его тёмные волосы были аккуратно уложены, с лёгкой небрежностью, которая казалась продуманной до мелочей – каждая прядь лежала так, как нужно. Острые скулы, правильные черты лица – красивое, холодное, почти кукольное лицо, которое могло бы принадлежать статуе в музее. Глаза были серыми – томными, глубокими, и смотрели они прямо перед собой, в темноту, в неизвестность. На его мантии Рейн заметила зелёную отделку. Слизеринец.   Рейн не знала зачем, но пошла за незнакомцем, стараясь не отставать. Лестница уходила вниз – крутая, каменная, скользкая, покрытая мхом и чем-то липким, что блестело в тусклом свете, как живое. Юноша будто вообще не замечал следующую за ним девочку. Рейн окончательно поняла это, когда он прошёл «сквозь» неё на узком повороте, где лестница сужалась так, что разойтись было невозможно. «Я здесь невидимка, призрак, — подумала она. — Он меня не видит». Они спустились в длинный каменный коридор. Стены были покрыты резьбой – змеи, сплетённые в замысловатые узоры, обвивали колонны, тянулись к потолку, терялись в темноте. Их каменные тела переплетались, образуя сложные, почти гипнотические рисунки – кольца, спирали, петли, в которых можно было заблудиться взглядом. Затем они вошли в гигантский зал – такой, что потолок терялся в темноте. Вдоль стен стояли каменные колонны с высеченными на них змеями, которые, казалось, двигались в свете тусклых факелов – скользили, извивались, перетекали из одной формы в другую, как живые. В конце зала возвышалась статуя – древний старик с длинной бородой, в мантии, с посохом в руке. Его каменные глаза смотрели прямо перед собой, и в них была такая древняя, тяжёлая мудрость, что Рейн на секунду стало страшно. Салазар Слизерин. Незнакомец подошёл к статуе и поднял голову. — Говори со мной, — сказал он на парселтанге, и его голос эхом разнёсся по пустому залу – шипящий, змеиный, чужой, но такой знакомый, что у Рейн засосало под ложечкой. — Я твой наследник. Каменные веки статуи дрогнули – медленно, тяжело, будто просыпались после тысячелетнего сна. Губы разомкнулись, и из тёмного провала рта выползало нечто – огромное, чешуйчатое, древнее. Оно рождалось из камня, как будто статуя была не просто изображением, а вратами в другой мир, в другую реальность. Василиск. Каждая чешуйка размером с человеческую ладонь, зелёная, переливающаяся в свете факелов, как драгоценный камень. Каждый мускул под кожей существа двигался медленно и плавно, как подводное течение. Его жёлтые глаза – огромные, вертикальные, с тонкими змеиными зрачками – открылись. Внутри всё замерло. Мысли остановились, как застывшая река. Рейн не чувствовала страха – только холодное, липкое оцепенение, которое сковало её тело, будто она сама превратилась в камень, в статую, в одну из тех змей, что обвивали колонны. Сердце билось редко и тяжело, как у спящего в зимней спячке зверя. — Ты вернулся, хозяин, — прошипел Василиск, и его голос был таким же, как Голос в стенах – древним, тягучим, голодным. — Я вернулся, — ответил незнакомец. — И скоро приведу других. Затем юноша медленно повернулся и посмотрел прямо на Рейн. Его серые глаза, того же самого холодного оттенка, что и у неё самой, смотрели на неё – не сквозь, не мимо. Как будто он знал, что она здесь, знал всё это время. Юноша ухмыльнулся. Улыбка была жуткой – красивой и пугающей одновременно. В ней не было ни тепла, ни жизни. Только холодная, хищная радость, которую испытывает охотник, загнавший добычу в угол. — Теперь ты знаешь дорогу, Рейн — сказал он. — И когда придёт время – ты приведёшь меня сюда. По-настоящему. В следующую секунду мир вокруг перевернулся. Всё смешалось в одно тёмное пятно, которое закружилось, завертелось, затягивая её в воронку, как вода в сливное отверстие раковины. Рейн чувствовала, как её кружит, как её тело не слушается, как темнота сжимается вокруг, сдавливает, душит.   Рейн проснулась с криком. Но крик застрял в горле – беззвучный, рваный, как у утопленника, который пытается вздохнуть, но в лёгких полно воды. Кто-то из соседок заворочался во сне, пробормотал что-то неразборчивое и снова затих. — Что это было? — прошептала она, и голос её сорвался, превратившись в хрип. Девочка провела рукой по лицу – лоб был влажным, волосы прилипли к щекам, к шее, ко лбу. Внутри всё тряслось мелкой, противной дрожью, которую нельзя было унять ни горячем чаем, ни зельем мадам Помфри. «Сон, — подумала она, пытаясь убедить себя. — Это был просто сон. Кошмар». Но она знала, что это неправда. Девочка сунула руку под подушку и нащупала дневник: холодный, тяжёлый, пульсирующий тем самым мертвенным пульсом, который она чувствовала кожей, когда держала его в руках. Рейн вытащила его, посмотрела на чёрную потрёпанную обложку. В тусклом свете догорающего камина дневник казался чёрной дырой – куском темноты, который вырвался из сна и поселился в её кровати, в её подушке, в её голове. — Ты, — прошептала она, и в голосе её зазвенела ярость. — Ты это сделал. Дневник молчал. Он просто лежал в её руке – безобидный, старый, ничем не примечательный, как любая другая тетрадь в любой другой школьной сумке. «Он видел меня. Он знает моё имя. Он знает, что я говорю на парселтанге и слышу Голос. И он хочет, чтобы я привела его в Тайную комнату».   Через несколько часов Рейн уже бежала по коридорам замка, не разбирая дороги. Сердце колотилось где-то в горле – так сильно, что заглушало всё: и стук собственных шагов, и шум крови в ушах, и далёкие голоса студентов, которые только начинали заполнять коридоры по пути в Большой зал. Лёгкие горели – она не бегала так быстро с самого начала первого курса, когда ещё пыталась успеть на занятия из другого конца замка, петляя между движущимися лестницами и толпами студентов. Непривычная нагрузка давала о себе знать: в боку кололо, ноги дрожали, в висках стучала кровь – глухо, тяжело, как похоронный колокол. Она свернула за угол, чуть не столкнувшись с группой ровейнкловцев. Они смотрели на неё с удивлением и лёгкой брезгливостью – растрёпанная, бледная, с тёмными кругами под глазами, и с небрежно накинутой мантией на плечи. Кто-то из них фыркнул, кто-то покачал головой, но никто не сказал ни слова. Рейн остановилась напротив входа в гриффиндорскую гостиную. Портрет Полной Дамы взирал на неё с ленивым высокомерием, которое бывает только у тех, кто веками наблюдает за суетой смертных и ни во что их не ставит. Хранительница гриффиндорской гостиной не привыкла видеть у своих дверей слизеринцев – тем более в таком виде, в такое время, с таким выражением лица. Её накрашенные губы были поджаты, брови сведены к переносице, а взгляд, холодный, оценивающий, говорил: «Ты здесь лишняя, девочка». Рейн чувствовала на себе этот взгляд, но не поднимала глаз. Она смотрела в пол, на каменные плиты, на трещины между ними, на свои потёртые туфли, которые уже давно просили замены. Дневник тяжело лежал во внутреннем кармане. Он прижимался к груди, пульсируя тем самым холодным, живым пульсом, который она чувствовала даже сквозь ткань мантии, сквозь рубашку, сквозь кожу. Казалось, он не хотел возвращаться, молил остаться. Будто знал, что происходит, и пытался что-то сделать, чтобы остаться у новой владелицы. Спустя какое-то время Портрет Полной Дамы распахнулся с лёгким скрипом и из общего зала Гриффиндора вышли трое. Гарри – растрёпанный, чёрные волосы торчали в разные стороны – он, кажется, даже не причесался перед выходом. Он выглядел так, будто не спал всю ночь – и, возможно, так оно и было. Рон – сонный, с красными после сна веками, зевающий на ходу так широко, что, казалось, сейчас вывихнет челюсть. Он поправлял мантию, которая вечно съезжала с одного плеча, и тёр кулаком глаза, как маленький ребёнок. Гермиона – свежая и бодрая, как всегда, с аккуратно уложенными волосами, собранными в высокий хвост, и стопкой книг под мышкой. Её мантия была застёгнута на все пуговицы, галстук завязан идеальным узлом. — Рейн? — Гарри замер, увидев её, и его голос прервался на полуслове. Его зелёные глаза расширились от удивления: он явно не ожидал увидеть её здесь, у входа в гриффиндорскую башню, в такое раннее время, с таким бледным лицом и дрожащими руками. — Надо поговорить, — сказала Рейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Они проследовали в ближайший неиспользовавшийся класс, который находился этажом ниже, в самом конце коридора, куда редко заглядывали даже привидения. Дверь скрипнула, пропуская их внутрь, и замерла на месте, будто не решаясь закрыться до конца. Рейн с нетерпением рассказала троице про то, как стояла в тёмном, холодном подземелье, как слышала шипение, эхом разлетающееся под сводами, как чувствовала, что под землёй, глубоко, на глубине многих этажей, что-то просыпается. Как она видела огромные жёлтые глаза – такие огромные, что они заполняли собой всё пространство, не оставляя места ни для страха, ни для надежды, как проснулась с криком, зажимая ладонью рот, чтобы не разбудить соседок по спальне. — Ты видела чудовище Слизерина? — переспросила Гермиона, и голос её дрожал – редкость для Грейнджер, которая всегда знала, что сказать, и всегда имела готовый ответ на любой вопрос, которая никогда не теряла самообладания даже в самых критических ситуациях. — Ты уверена, что это был не просто кошмар? — спросил Гарри, и в его голосе зазвучало напряжение. Он сжимал дневник в руке – Рейн заметила, как побелели его костяшки, как напряглись сухожилия на пальцах.  — Я видела его, — ответила Рейн, и каждое слово давалось ей с трудом, как будто она вытаскивала их из глубины, из того самого места, где жил страх. — Я была там, в Тайной комнате. Вместе с Томом Реддлом. — Ты знаешь где вход? — спросил Гарри, подаваясь вперёд, и в его голосе зазвучало нетерпение, а в его глазах загорелся огонь, почти безумный огонь человека, который готов на всё, лишь бы добраться до правды. Рейн отвела взгляд. Она не могла смотреть на него. Не могла врать в глаза. Но и правду сказать не могла. «Если я скажу ему про вход, — думала она, чувствуя, как внутри всё холодеет, — он сразу побежит туда. Он не станет ждать. Он просто пойдёт – и умрёт. И это будет на моей совести». — Нет, — сказала она, глядя в сторону, на грязное окно, за которым серело утреннее небо. — Я не помню дорогу. Я сразу оказалась внутри. Гарри сжал кулаки. Дневник хрустнул в его руке – но не порвался. Рейн заметила, как бумага будто оттолкнула его пальцы, не позволяя себе повредить. — Нужно рассказать Дамблдору, — сказал Гарри, и его голос стал твёрже.  — Нет! — воскликнула Рейн, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. — Нельзя! Если Дамблдор узнает, то он во всём обвинит меня и меня исключат! Как Хагрида пятьдесят лет назад. Она замолчала, чувствуя, как внутри закипает злость – не на Гарри, на себя, на весь этот дурацкий замок, на Снейпа, который всё знает и молчит, на Дамблдора, который не смотрит ей в глаза, на дневник, который теперь знает её имя. «И так уже все меня подозревают, — думала она, глядя на свои руки. — Джейн и Джоэл думают, что я причастна к открытию Тайной комнаты. Снейп, Дамблдор… Если они узнают про мое общение с дневником – мне конец». — Но дневник опасен, — сказала Гермиона, возвращая себе твёрдость голоса, хотя её лицо всё ещё было бледным. — Мы не можем просто… носить его с собой. Не можем оставить у себя. Его нужно отдать профессорам. Нельзя, чтобы он оставался в школе. — Ты права, — сказал Гарри. — Мы отдадим его Дамблдору. Но не сейчас. Сначала мы должны узнать, кто открывает Тайную комнату на самом деле. «Джинни», — мысль пришла сама собой, холодная, тяжёлая, как камень, брошенный в стоячую воду. Рейн взглянула на Рона. Тот сидел на краю парты, сжимая край столешницы так, что костяшки побелели, и смотрел в пол, избегая встречаться с ней взглядом. Рейн знала, что он любит свою сестру, переживает за неё. Но она не могла сказать ему правду. А если Том Реддл рассказал всё Джинни? О том, что считает Рейн наследницей Слизерина? Если Джинни начнут допрашивать профессора, она ведь расскажет им. И тогда, все узнают… — Рейн, — сказал Гарри, вырывая девочку из размышлений. — Спасибо. Правда. Ты рисковала. Ты могла это не делать. Это… это много значит. — Не благодари, — ответила Рейн, пряча руки в карманы, сжимая в кулаки, чтобы они не дрожали. — Я делаю это не ради благодарности. Я… я просто не хочу возвращаться в приют. Она уже взялась за дверную ручку, когда Гарри окликнул её снова: — Рейн, а как же завтрак? Ты не хочешь… может, пойдёшь с нами? Рейн обернулась и с недоверием посмотрела на Гарри. Потом на Рона – тот скрестил руки на груди и смотрел в сторону, на стену с облупившейся краской, но не возражал. Его губы были сжаты, но он не сказал ни слова против. Потом на Гермиону – та кивнула, хоть и с явной неохотой, и в её глазах всё ещё было подозрение. «Пойти с ними? — думала Рейн, и внутри боролись два желания. — Снейп же сказал держаться от Поттера подальше. Если он увидит нас вместе – мне конец». Но другой голос, тихий, усталый, говорил: «А тебе не всё равно? Ты и так уже на грани». — Ладно, — сказала Рейн, и голос её прозвучал тише, чем она хотела.   Завтрак был в самом разгаре, когда они вошли в Большой зал вчетвером. Рейн опустилась за гриффиндорский стол, стараясь не смотреть в сторону стола своего факультета. Но она чувствовала на себе взгляды – десятки глаз, которые провожали её, поражённые увиденным. Слизеринка за столом Гриффиндора. С Поттером. С Уизли. С Грейнджер. Это было сродни тому, если бы кошка вдруг залаяла, или сова заговорила человеческим голосом. Где-то на другом конце зала, за преподавательским столом, она заметила Снейпа. Он сидел на своём обычном месте – мрачный, чёрный, как туча перед грозой, – и смотрел прямо на неё. Его чёрные глаза были холодными, непроницаемыми, но Рейн знала этот взгляд. Он был полон вопросов и предупреждений. «Увидел». Девочка налила себе воды из кувшина – медленно, стараясь, чтобы рука не дрожала, – но пить не стала. Стеклянный стакан застыл в её пальцах, вода в нём чуть колыхалась, отражая парящие свечи над головой. Внутри всё кипело – от страха, от стыда, от странного, болезненного чувства, которое она не могла назвать. Она сидела за чужим столом, среди чужих людей, и чувствовала, как предаёт всех, кто когда-то был ей близок. «Джейн и Джоэл, — подумала она, и боль кольнула где-то под рёбрами. — Что бы они сказали, если бы увидели меня сейчас? Что я так быстро их забыла и нашла себе новых друзей?» Она не знала. И не хотела знать. — Вчера вечером мы были у Хагрида, — начал разговор Гарри, наклоняясь вперёд и понижая голос, чтобы никто из соседей не услышал. — Он рассказал нам кое-что важное. — Правда? — спросила Рейн, поднимая на него глаза. — И что же?  — Он сказал, что никогда не открывал Тайную комнату, — ответил Гарри, и его голос стал твёрже. — Что его подставили. Он не знает, кто это сделал. Но он не виноват. Он поклялся. — И он дал нам зацепку, — добавил Рон, пережёвывая тост с маслом, которое капало на подбородок. Он размазал его по щеке, но не заметил. — Сказал, что нужно идти по паукам. В Запретный лес, туда, где они живут. — По паукам? — переспросила Рейн, и бровь её поползла вверх. — Вы серьёзно? Вы хотите искать пауков в Запретном лесу? — Акромантулы, — пояснила Гермиона, понижая голос до шёпота. — Они живут в самой глубине леса. Хагрид сказал, что они были там, пятьдесят лет назад. Что они видели то, что скрыто от людей. Рейн поморщилась. Она не боялась пауков – в приюте их было полно в подвале, и она привыкла к их присутствию, – но огромные пауки, да ещё и волшебные? Это звучало как сюжет для ночного кошмара. — Мы планируем пойти к ним сегодня вечером, — сказал Гарри, и его лицо стало серьёзным. — Когда стемнеет, когда все разойдутся по спальням. — И вы хотите, чтобы я пошла с вами? — спросила Рейн, и в её голосе прозвучало удивление. — Было бы неплохо, — сказал Гарри, не отводя взгляда. — И потом – ты уже в деле. Рейн задумалась. Она посмотрела на свои руки, сжатые на коленях, на бледные костяшки, на тонкие шрамы от ногтей. Она уже открыла рот, чтобы ответить, когда услышала шаги. — Фостер. Голос был тихим, но Рейн узнала его сразу – холодный шёпот, который заставлял первокурсников подпрыгивать на стульях, а старшекурсников – замирать на полуслове.  Чёрная мантия струилась по полу, как дым от догорающего костра, как тень, которая отделилась от стены и обрела плоть. Лицо было непроницаемым – ни тени эмоции, ни намёка на то, что он только что подошёл. Только глаза – чёрные, пронзительные, как лезвия, – скользили по лицам сидящих, задерживаясь на каждом: на покрасневших щеках Рона, который замер с тостом на полпути ко рту, на широко раскрытых глазах Гермионы, которая потеряла дар речи, на напряжённом лице Гарри, который сжимал дневник под столом. — Вы забыли, о чём я вас просил? — спросил Снейп, глядя прямо на Рейн. Его голос был спокойным, почти дружелюбным – но в этой спокойной интонации было столько угрозы, сколько в крике не бывает. Рейн чувствовала, как его взгляд прожигает кожу, как скальпель, разрезающий ткань. Девочка сжала зубы. Внутри всё похолодело – от осознания того, что сейчас произойдёт. — Вы ошиблись столом, — медленно, чеканя каждое слово, сказал Снейп. —  Или вы, забыли, какого цвета ваш галстук? Он перевёл взгляд на Гарри. Тот поднял голову и посмотрел Снейпу прямо в глаза. В его взгляде не было страха – только усталая, холодная решимость человека, который уже привык к тому, что его ненавидят. Снейп и Поттер смотрели друг на друга несколько долгих, бесконечных секунд. — Вы нарушили моё указание, мисс Фостер, — сказал Снейп, возвращая взгляд к Рейн. — За это вы отработаете сегодня вечером. Я жду вас в семь. — Но, профессор… — начала Рейн, и голос её дрогнул. — В семь, — повторил Снейп, и в его голосе зазвенел металл. — Не опаздывайте. И пожалуйста, в следующий раз, вспомните, где ваше место. Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как и появился. Чёрная мантия скользнула по полу, оставляя за собой шлейф тишины, и он исчез за дверью Большого зала, растворился в сумраке коридора, как призрак, как сон, как кошмар, который приходит и уходит, не спрашивая разрешения. — Что это было? — спросил Гарри, и в его голосе прозвучало недоумение. — Снейп, — ответила Рейн, и в её голосе зазвучала глухая, тяжёлая усталость. — Он меня уже достал. Кажется, он считает, что я должна сидеть в подземельях и не высовываться.  Рон усмехнулся – не зло, а скорее с пониманием. Усмешка вышла кривой, почти сочувственной. — Видимо, у тебя с нами больше общего, чем кажется, — сказал он. — Снейп нас тоже не жалует. Рейн вздохнула и лениво поднялась со скамьи. — Встретимся вечером, — сказала она, глядя на Гарри. — После отработки. Если я выживу. Девочка кивнула ребятам – коротко, почти незаметно – и пошла к выходу.