Наследница Слизерина

Это был один из самых долгих дней в жизни Рейн Фостер. Занятия тянулись бесконечно. Первый урок – Зелья, где Снейп смотрел на неё так, будто она была ошибкой природы, и снял пять баллов за то, что она «раздражающе громко стучала ножом». Второй – Трансфигурация, где МакГонагалл заставила Рейн трижды превращать чайную ложку в иголку, пока та наконец не приняла нужную форму. Третий – История магии, где профессор Бинс своим монотонным голосом рассказывал о восстании гоблинов, а Фостер с трудом держала глаза открытыми. Девочка смотрела на доску, на пергамент, на свои руки, но не видела ничего. Только дневник. Только жёлтые глаза Василиска, которые смотрели на неё из темноты, и те самые серые глаза Тома Реддла, которые смотрели на неё с ухмылкой – холодной, хищной, торжествующей.   Вечерняя отработка прошла в тишине. Снейп сидел за столом и что-то писал, не поднимая головы. Он даже не кивнул, когда она вошла, не сказал ни слова. Просто указал пальцем на дальние стеллажи, где склянки с заспиртованными тварями стояли в идеальном порядке, но покрытые слоем пыли. Рейн протирала стеллажи, вытирала пыль с колб и склянок, переставляла книги на полках – тяжёлые фолианты, пахнущие плесенью и вековой пылью, с корешками, на которых золотыми буквами были выведены названия на латыни. Она чувствовала молчаливое присутствие декана – тяжёлое, давящее, как свинцовое одеяло, как вода на глубине, где нет воздуха, где нельзя дышать. Она могла бы заговорить. Могла бы вновь спросить о Тайной комнате, о Василиске, о Томе Реддле. Но пользоваться временем наедине с преподавателем и расспрашивать его вновь не было смысла. Это могло вызвать очередные подозрения, и Рейн была уверена – он вновь не расскажет ничего действительно важного. Или солжёт. Как он солгал тогда про то, что никто не открывал Тайную комнату. Но мысли девочки всё ещё были одержимы Томом Реддлом – тем красивым слизеренцем с тёмными волосами и опасной улыбкой. Тем, кто говорил с ней из страниц дневника, тем, кто открыл Тайную комнату пятьдесят лет назад. «Ещё один змееуст», — подумала Рейн, чувствуя, как внутри всё холодеет. Она начала перебирать в уме факты: лично она знала только одного змееуста – Гарри Поттера. Сама Рейн слышала змей с детства, задолго до Хогвартса. Ещё было минимум два змееуста – Том Реддл, тот, кто прошлой ночью стоял перед ней в Тайной комнате и говорил с Василиском, и Волдеморт. Про последнего говорили, что он тоже владел этим даром, что он мог приказывать змеям, что они слушались его. «Том Реддл и Волдеморт», — мысленно повторила она, пытаясь соединить их в одной картине. Рейн замерла, держа губку в руке. В голове пульсировала догадка – такая яркая, такая очевидная, что она даже удивилась, как не подумала об этом раньше. «А что если Волдеморт и Том Реддл — родственники? — Рейн почувствовала, как сердце пропустило удар. — Братья? Кузены? Отец и сын? Тогда понятно, почему оба владеют парселтангом». Но тут же в голову пришла другая мысль – более тревожная. Если Волдеморт действительно был таким могущественным тёмным магом, каким его описывали, он бы наверняка открыл Тайную комнату сам. Если Василиск подчиняется только наследнику Слизерина, если парселтанг – ключ к его пробуждению, то Волдеморт, владеющий этим даром, мог бы войти в Комнату и выпустить чудовище в любой момент. Почему же он не сделал этого? «Может, он закончил какую-то другую школу магии? — подумала она. — Тогда он бы точно не смог открыть Тайную комнату – для этого нужно как минимум находиться здесь, в Хогвартсе». От мысли, что Волдеморт мог когда-то ходил по коридорам замка, который Рейн так любила и считала своим домом, у неё пробежали мурашки по спине. Она вдруг представила его – высокого, бледного, с красными глазами, – идущего по этим же каменным плитам, сидящего за этими же школьными партами. Картинка выходила настолько чудовищной, даже нелепой, что Рейн зажмурилась и потрясла головой, пытаясь отогнать видение. «Вообще, про юность Волдеморта мало что известно», — с досадой подумала Рейн. Она не знала, где он родился, кем были его родители, как звали его на самом деле. Всё, что ей было известно, это то, что он был самым могущественным тёмным волшебником столетия, что он убивал без сожаления, что его боялись даже те, кто называл себя его сторонниками. «Если Том Реддл и Волдеморт связаны родственными узами, — продолжала она цепочку рассуждений, — то получается, я…» Она не договорила даже мысленно. Слова застряли в где-то глубоко в голове, превратившись в холодный, колючий ком. «Но при чём тогда здесь Гарри Поттер?» — пришла следующая мысль, такая же тревожная, такая же липкая. — Почему он говорит на парселтанге? Он не похож на потомка Слизерина. Он… он просто Гарри. К тому же, даже на Слизерине не учится. Но откуда тогда у него эта способность?» Вопросы наслаивались друг на друга, как тяжёлые камни, придавливая к земле. Рейн чувствовала, что стоит на пороге чего-то важного, какого-то откровения, которое перевернёт всё, но не могла перешагнуть этот порог. Девочка вздохнула и покачала головой, отгоняя мысли. Вопросы, вопросы, вопросы – и ни одного ответа. Она вышла из кабинета Снейпа, потирая затёкшую шею – час, проведённый в одной позе за протиранием нижних полок, дал о себе знать. Спина ныла, пальцы пахли пылью и старым деревом, в голове гудело от напряжения. Рейн ожидала увидеть пустой коридор – тихий, тёмный, покрытый тенями от догорающих факелов, где только портреты перешёптываются на стенах, да привидения лениво переплывают из одной стены в другую. Но вместо этого из ниши за колонной выступили двое. Гарри и Рон. Они стояли рядом – бледные, растерянные, с такими лицами, будто только что потеряли что-то важное. Гарри сжимал в руке палочку; Рон – засунув руки в карманы, ссутулившись, глядя куда-то в пол. Девочка заметила, что за их спинами не было привычной копны каштановых волос. — А где Грейнджер? — спросила Рейн, оглядываясь по сторонам. — Она обычно не пропускает такие мероприятия. Гарри и Рон переглянулись. Этот взгляд – быстрый, болезненный, полный той особенной мужской скорби, которая не умеет выражаться словами, – сказал Рейн больше, чем любые долгие речи. — Гермиона… — начал Гарри и запнулся. Сглотнул. Отвёл глаза в сторону, в темноту. — Она в Больничном крыле. — Окаменела, — закончил за него Рон, и голос его сорвался на высокую, почти детскую ноту, в которой слышались и боль, и гнев, и бессилие. Рейн почувствовала, как внутри что-то кольнуло – резко, остро, как игла, пронзившая бок на самом вдохе. — Что произошло? — переспросила она, хотя прекрасно всё поняла. — Сегодня после обеда, — ответил Гарри, и его голос был глухим, безжизненным, как у человека, который уже успел пережить шок и теперь просто констатирует факты. — Она пошла в библиотеку, сказала, что нужно повторить материал по истории магии. Её нашли в коридоре на втором этаже, и… Он не договорил. Не смог. Рейн смотрела на них. На Гарри – с его зелёными глазами, которые потухли, как задутая свеча, как окна в заброшенном доме, где никто не живёт. На Рона – который кусал губу, не стесняясь показывать, как ему больно. И вдруг в голове всплыли другие лица. Джейн. С её вырвиглазным салатовым кардиганом и большими карими глазами, полными жизни и любопытства. С её звонким смехом, который разносился по всему коридору. С её дурацкими шутками, от которых хотелось и смеяться, и плакать одновременно. Джоэл. Спокойный, надёжный, всегда готовый прийти на помощь. С его привычкой всё замечать, всё анализировать, всё держать в себе. «Они тоже могут пострадать, — холодной волной накрыло сознание, и Рейн почувствовала, как пальцы начинают неметь.— Их отцы – братья из чистокровной семьи. Но они оба женились на магглорождённых колдуньях. Поэтому их и называют предателями крови. Для Тома Реддла они – такие же, «недостойные». Рейн сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы. Боль отрезвила, прогнала оцепенение, вернула способность думать. — Тогда идёмте, — сказала она, поворачиваясь к лестнице, ведущей вниз, к темноте, где их никто не ждал. — Нам нужно быстрее с этим разобраться.    Они вышли из замка через боковой выход – туда, где старая дубовая дверь, обитая железными полосами, вела к теплицам профессора Спраут, где даже в темноте чувствовался запах земли и чего-то зелёного, живого, и дальше, к опушке Запретного леса. Ночь была холодной, ветреной, с низким звёздным небом, которое казалось ближе, чем обычно, – звёзды висели над головой, как осколки льда, готовые вот-вот упасть. Рейн накинула капюшон мантии, хотя ветер всё равно пробирался под ткань, заставляя её поёживаться. Гарри шёл впереди, сжимая в руке палочку, освещающую дорогу слабым серебристым светом, который дрожал и колебался, отбрасывая длинные, танцующие тени на мокрую от росы траву.  Рон – чуть поодаль, поглядывая по сторонам с таким видом, будто каждую секунду ожидал нападения из темноты. — Ты не… ну, не выглядишь как враг, — сказал Рон, нарушая молчание. Рейн покосилась на него. Ей показалось, или он действительно пытался завести разговор? Уизли – с ней? Это было почти смешно. — Спасибо, — ответила она с лёгкой усмешкой, которая вышла кривой, почти болезненной. — Тоже комплимент. Лучший за этот год. — Я не это имел в виду, — быстро сказал Рон, и в его голосе послышалось смущение. — Просто… ну… — А что? — спросила Рейн, не ожидая серьёзного ответа. Рон помолчал. Потом сказал, глядя куда-то в сторону Запретного леса, на тёмную стену деревьев, которая с каждым шагом становилась всё ближе: — Я имел в виду, что ты не похожа на слизеринку. Ты не такая, как Малфой. Ты… другая. Рейн нахмурилась. «Не похожа на слизеринку» – это было странное, двойственное определение. С одной стороны – приятно (потому что для гриффиндорца слизеринец почти всегда враг). С другой – обидно, потому что Фостер была слизеринкой. И не собиралась это менять. — Драко – придурок, — продолжил Рон, будто не замечая её молчания. — И вообще противный. А ты нет. Хотя честно, какое-то время я думал, что вы с ним родственники, ну, кузены или что-то такое. Рейн подняла бровь. Внутри что-то неприятно кольнуло – не обида, скорее усталость. — Кузены? — переспросила она с непередаваемой интонацией. — С Малфоем? Ты серьёзно? — Ну… — Рон замялся, поняв, что сморозилглупость. — У вас обоих светлые волосы. И глаза… ну, серые. Я просто… Гарри, который шёл впереди, обернулся и бросил на Рона быстрый, предупреждающий взгляд – тот самый, который говорил: «Заткнись, пока не ляпнул ещё что-нибудь».  — Рон хочет сказать, что рад, что ты с нами, — вмешался Гарри. — И что ты помогаешь нам. Мы это ценим. Правда. Рейн вновь посмотрела на Рона. Затем перевела взгляд на Гарри и выдавила что-то похожее на улыбку – слабую, почти незаметную, но искреннюю.     Лес встретил их тишиной. Не той тишиной, которая бывает в замке: здесь тишина была другой – давящей, враждебной, как затаившийся зверь, готовый к прыжку. Даже ветер не шумел в ветвях. Только редкие шаги и тяжёлое дыхание нарушали её. — Ты уверен, что знаешь, куда идти? —спросила Рейн, когда они углубились в чащу. Деревья сомкнулись над их головами, скрывая небо, и звёзды исчезли, оставив только черноту. — У меня плохое предчувствие, — признался Рон. Он был бледнее обычного – даже в темноте было видно, что его лицо покрылось серой бледностью, – и то и дело оглядывался, будто ожидал нападения с любой стороны. Лес становился всё темнее, воздух – холоднее, тяжелее, сырее. Где-то под ногами хлюпала вода – то ли дождь накопался в низинах, то ли подземный ручей пробивался на поверхность. Ветви деревьев цеплялись за одежду, словно пытались задержать их, не пустить дальше. Где-то вдалеке ухнула сова – и этот звук показался Рейн неестественно громким, почти оглушительным в этой давящей, мёртвой тишине. — Смотрите, — сказал Гарри, останавливаясь. Впереди, между деревьями, виднелась гигантская паутина. Она тянулась от одной старой сосны до другой, перекрывая проход, как занавес, который никто не давал права поднять. В ней запутались листья, мелкие ветки и чьи-то кости. Маленькие. Птичьи. — Гарри Поттер, — неожиданно раздался голос из темноты. Древний, скрипучий, как несмазанная дверь в заброшенном доме. — И его друзья. Из паутины вылез огромный паук. Он был старым – Рейн поняла это по седой щетине на его лапах, по мутным, бельмом покрытым глазам, которые смотрели на них из темноты, по тому, как медленно, с трудом он двигался. Его тело было размером с небольшого слона – чёрное, мохнатое, с длинными, узловатыми лапами, которые заканчивались острыми, как бритва, когтями. Каждое его движение заставляло паутину дрожать, переливаться в свете палочек серебристыми нитями. — Арагог, — сказал Гарри, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Вы пришли поговорить о Хагриде, — сказал паук. — Я знаю. Он невиновен. Он никогда не причинял вреда ни одному живому существу. Он мой друг. Он спас меня, когда я был ещё крошечным яйцом. — Мы знаем, — сказал Гарри. — Но мы пришли не только за этим. Мы пришли спросить о другом. О том, кто открывал Тайную комнату. О том, что там живёт. Арагог замолчал. Его многочисленные глаза моргнули – не одновременно, а по очереди, как сотни маленьких окон, закрывающихся одно за другим. В этом молчании было что-то зловещее, как в затишье перед бурей. — Это существо, — сказал он наконец, и его голос стал тише, почти шёпотом, — Оно было здесь задолго до нас. Пауки не называют его имя. Мы не говорим о нём. Даже когда Хагрид спрашивал – а он спрашивал много раз, – мы не отвечали. — Почему? — спросил Гарри. — Потому что змеи и пауки – давние враги, — сказал Арагог, и его мутные глаза уставились на Гарри с какой-то древней, почти пророческой печалью. — С тех пор как мир стал миром. С тех пор как тьма отделилась от света. Мы чувствуем его присутствие. Его голод. Его терпение. Арагог повернул голову к Рейн. Его многочисленные глаза уставились на неё – и Рейн показалось, что он видит больше, чем должен. Видит то, что она скрывает. Чувствует то, что она боится признать. Рейн сжала кулаки, но не отвела взгляд. — Где он? — спросил Гарри, делая шаг вперёд. — Где вход в Тайную комнату? Хагрид говорил, что вы знаете. Рейн знала. Она знала об этом ещё со сна, который послал ей дневник. «Чёрт, — подумала она, чувствуя, как внутри всё холодеет. — К паукам мы пошли за этим? За тем, что я уже знала? За тем, что могла сказать им в любую минуту, но не говорила, потому что боялась?» Она колебалась. Слова ворочались в горле, как ртуть, – тяжёлые, скользкие, непослушные. Она боялась произнести их вслух. Боялась, что после этого Гарри и Рон поймут – она знала больше, чем говорила. Знала и молчала. — В туалете Плаксы Миртл, — сказала Рейн, и слова эти прозвучали тяжело, как камни, брошенные в воду. — Вход в Тайную комнату – там. Нужно сказать на парселтанге – и он откроется. Голос её дрогнул на последних словах, не от страха, от напряжения, от того, что она наконец произнесла это вслух, признала, перестала прятаться за молчанием. Рон и Гарри удивленно уставились на неё. Рон – с раскрытым ртом, Гарри – с выражением, в котором смешались изумление, обида и гнев, будто она лично предала его, ударила в спину. Рейн не смотрела на них, не могла. Она перевела взгляд на паука – огромного, древнего, почти мифического, – и сделала шаг вперёд, обходя ребят, будто их и не было. Ей нужно было добиться от Арагога как можно больше информации, пока он не передумал отвечать, пока у них ещё было время. — Лучше скажите, как можно остановить это? — задала Рейн вопрос, игнорируя ошеломленные взгляды ребят и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Только убив? Как убить Василиска? Арагог зашевелился. Его лапы зашуршали по паутине, и Рейн показалось, что всё пространство вокруг них пришло в движение. Зашевелились тени, закачались деревья, замерцали тысячи маленьких огоньков в темноте. Его многочисленные глаза моргнули – медленно, один за другим, как сотни маленьких фар в темноте. — Не знаю, — сказал он. — Никто из нас не знает. Пауки не воюют с ему подобными. Мы прячемся. Мы выживаем, — добавил он, и его голос стал тише, почти заговорщическим. — Но говорят, что его можно убить только оружием заклятого врага Салазара Слизерина. — Оружие заклятого врага… — повторил Гарри, и в его глазах загорелся огонь надежды. — Меч Годрика Гриффиндора. Он хранится у Дамблдора. — Дамблдор не даст тебе меч, чтобы пойти убивать Василиска, — произнесла Рейн с досадой, и в её голосе прозвучало отчаяние. — Он не позволит детям рисковать жизнью. — Тогда мы что, ничего не можем сделать? — спросил Рон. Они замолчали. Тишина повисла в воздухе – тяжёлая, давящая, как туча перед грозой. Рейн слышала только собственное дыхание, только стук крови в висках. — А теперь, — сказал Арагог, и в его голосе появилась странная, пугающая нотка, — мои дети проголодались. Из темноты начали выползать пауки. Сначала Рейн увидела их глаза – сотни маленьких огоньков, которые зажглись в темноте, как звёзды, как фонари, как бельма на глазах самого Арагога. Потом – лапы, длинные, волосатые, которые шуршали по земле, по сухим листьям, по мху, покрывающему корни деревьев. Потом – тела, большие и маленькие, которые заполняли всё пространство между деревьями, закрывали небо, закрывали землю, закрывали все пути к отступлению. Вдруг, что-то огромное, железное, ревущее пронеслось сквозь чащу, разрывая паутину в клочья. Фары разрезали темноту, двигатель рычал, как раненый зверь, как дракон, проснувшийся после тысячелетнего сна. Машина. «Форд Англия». Но сейчас она была без водителя – и мчалась прямо на них. — Залезайте! — закричал Гарри. Они втроём вскочили в машину – Рон вперёд, Рейн и Гарри сзади. Дверь захлопнулась сама, с глухим, удовлетворённым стуком, будто машина была живой и радовалась, что они успели. Затем, они рванули с места, сбивая пауков, прорываясь сквозь паутину, уносясь прочь от логова, где их могли сожрать заживо. Машина вылетела из леса, как пробка из перегретой бутылки, затем, колёса взвизгнули по мокрой траве, и «Форд Англия» замерла на опушке, заглохнув с жалобным, протяжным всхлипом. — Мы живы, — сказал Рон, и в его голосе слышалось изумление человека, который только что осознал, что мог умереть. — Мы реально живы. Пауки. Их было... их было... — Заткнись, Рон, — сказал Гарри, но без злобы. Он тоже дрожал, хотя старался этого не показывать – сжимал челюсть, смотрел прямо перед собой, делал вид, что всё в порядке. Они выбрались из машины, медленно, неуклюже, цепляясь за двери, за крышу, друг за друга, будто ноги отказались слушаться. Рон вывалился первым и тут же сел на траву, обхватив колени руками. Гарри вышел следом, пошатнулся, опёрся на капот. Рейн выбралась последней – ноги дрожали, подкашивались в коленях, и она на секунду прислонилась к тёплому, всё ещё гудящему боку машины, чтобы не упасть. — Мы узнали достаточно, — сказал Гарри. Его голос был хриплым, он тоже вымотался. — Вход в Тайную комнату в туалете Миртл. Всё сходится. — Но Рейн это знала и так, — сказал Рон, и в его голосе прозвучала обида, та самая, глухая, детская обида, которая возникает, когда человек, которому ты доверял, скрыл от тебя что-то важное. — Зачем мы вообще ходили в этот дурацкий лес? — Почему ты не рассказала? — спросил Гарри, и в его голосе зазвучала такая же горечь. — Почему ты молчала? Мы могли бы предотвратить это всё и спасти Гермиону. Рейн почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Она подняла голову, посмотрела на Гарри – на его бледное лицо, на тени под глазами, на сжатые в тонкую линию губы. Она видела его боль. Понимала её. Но понимала и другое: если бы она сказала раньше, ничего бы не изменилось. — И что бы ты сделал? — отрезала Рейн. — Что бы ты сделал, Поттер? Пошёл бы туда? Сразу? Без плана? С одной палочкой против тысячелетнего чудовища, которое убивает взглядом? Гарри открыл рот, чтобы возразить, – Рейн видела, как дёрнулась его челюсть, как сложились слова где-то в горле, готовые сорваться с губ. Но он промолчал. Потому что она была права. — Ты не понимаешь, — сказала Рейн. — Вход в Тайную комнату показал мне Том Реддл. Он наверняка рассчитывал, что я побегу туда в одиночку. А идти туда сейчас – в одном случае самоубийство, в другом – ловушка. Она замолчала, переводя дыхание. Слова вылетали из неё, как заклинания – быстрые, острые, обжигающие, – и она не могла их остановить. Внутри всё кипело: обида на Гарри за то, что он не понимает, обида на себя за то, что не рассказала раньше, страх от того, что Реддл мог оказаться прав, и отчаянное, бешеное желание доказать, нет, не им, себе, что она не трусиха, не предательница, не чудовище. — Том Реддл – это и есть наследник Слизерина, — сказала она, наконец, глядя Гарри прямо в глаза. — Он открыл Тайную комнату пятьдесят лет назад. Я не знаю, что из себя представляет дневник, но он как-то позволяет ему действовать даже в наше время. Гарри и Рон переглянулись. В их глазах промелькнуло что-то – страх, понимание, ужас. — Нам нужно идти туда сейчас, — сказал Гарри, и в его голосе вновь появилась решимость. — Прямо сейчас. Завтра может быть поздно. Рейн посмотрела на него – на бледное лицо с тенями под глазами, которые стали ещё глубже за эту ночь, на растрёпанные волосы, на ссадину на скуле, которую он заработал, когда они падали в машину. Потом перевела взгляд на Рона – тот стоял, ссутулившись, опираясь на капот «Форда», и выглядел так, будто вот-вот рухнет. — Посмотри на нас, — сказала Рейн, и голос её прозвучал тихо, почти беззвучно, как шёпот. — Мы из леса едва выбрались. Мы вымотаны. Ты уверен, что в таком состоянии мы сможем справиться с Василиском?  Рейн видела, как челюсть Гарри дёрнулась, будто он набрирал воздуха в грудь, готовясь сказать что-то резкое, горячее, необдуманное, но промолчал. — Завтра, — сказала Рейн, стараясь сделать голос более уверенным. — Выспимся, придумаем план, и тогда решим, что нам делать с Василиском и Томом Реддлом. — А если за эту ночь кто-то ещё пострадает? — парировал Гарри. — Или в следующие дни, когда мы будем придумывать твой чертов план? Рейн молчала. Внутри неё боролись два желания – пойти сейчас, разобраться, закончить, и упасть на кровать и не вставать до утра. Страх за Джейн и Джоэла, за тех, кто мог стать следующей жертвой, толкал её вперёд. Но холодный разум, тот самый, который помог ей выжить в приюте, шептал: «Ты никому не поможешь мёртвой». — Если кто-то пострадает, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало, — мы не сможем этому помешать. Иди спать, Поттер. Я тоже пойду. Напряжение между ними висело в воздухе, как туго натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Рейн чувствовала, как Гарри разрывает желание спорить, доказывать, идти туда прямо сейчас, не дожидаясь утра. Но вместе с тем она видела, как тяжело опущены его плечи, как неестественно бледно его лицо в тусклом свете луны, как мелко дрожат пальцы, сжимающие волшебную палочку. — Ладно, — сказал Гарри тихо, и в этом слове было столько усталости, столько горечи, столько нежелания сдаваться, смешанного с вынужденным принятием реальности, что у Рейн защемило сердце. — Ладно. Завтра. Он развернулся и пошёл к замку, не оглядываясь. Его шаги были тяжёлыми, неуверенными – он спотыкался на ровном месте, будто земля под его ногами уходила в сторону, будто даже привычная тропа к школе стала чужой и враждебной. Рон отклеился от машины и тоже поплёлся за к замку, понурив голову. Рейн осталась стоять на опушке одна. Она смотрела им вслед и чувствовала, как внутри медленно, новой волной, оседает тяжесть: перед глазами всё ещё стояли жёлтые глаза Василиска – огромные, как тарелки, с вертикальными, узкими, как щёлочки в ставнях, зрачками. И силуэт Тома Реддла – тот, что явился ей из страниц дневника, тот, что стоял напротив неё в Тайной комнате. Она не видела его перед собой сейчас, но его глаза стояли перед её мысленным взором, впивались в неё из темноты, из памяти, из тех самых страниц дневника. И в них был только холод, только расчёт. И безумный, неутолимый голод.