Наследница Слизерина

На следующее утро Рейн проснулась от бурных споров сокурсниц. Сначала она не поняла, где находится – сон ушёл, оставив после себя только тяжёлую, давящую пустоту, которая заполняла грудную клетку, не давая дышать. Потом в сознание ворвались голоса – резкие, звонкие, перебивающие друг друга. — Интересно, она знает? — сказала Аннабель. Её голос, обычно визгливый и капризный, звучал тише обычного, почти шёпотом. — Так сладко спит. Может, они и не были её друзьями. — А если не знает? — ответила Дакота, и в её голосе прозвучала досада, смешанная с брезгливостью. — Вдруг сейчас в истерику впадёт. Фу, избавьте меня от этого зрелища.  — Тише вы, — прошептала Мэдделин. Её голос был ровным, спокойным, как всегда, но в нём слышалось напряжение. — Она же услышит. — Она спит как убитая, — фыркнула Аннабель. — После того как вчера нарезалась своим снотворным… — Вы обе – бестактные эгоистки, — перебила её Мэдделин.  Рейн, наконец, открыла глаза. Потолок спальни был серым – утро только начиналось, и сквозь окна и толщу воды в подземельях пробивался слабый, бледный свет, похожий на предрассветные сумерки. Аннабель и Дакота стояли в дальнем углу комнаты, перешёптываясь и поглядывая на неё с беспокойством и любопытством. Мэдделин сидела на своей кровати, свесив ноги, и натягивала чулки. — Что случилось? — спросила Рейн. Голос не слушался – хриплый, сонный, будто она не говорила несколько дней, будто голосовые связки заржавели от бездействия. Мэдделин обернулась. Её лицо в утреннем полумраке казалось вырезанным из эбенового дерева – твёрдое, спокойное, непроницаемое. Только глаза – чёрные, блестящие – выдавали тревогу. — Нападение, — сказала она, не повышая голоса. — Вчера после отбоя. На двух третьекурсников из Ровейнкло. Пришли профессора, спрашивали тебя, но у меня не получилось тебя разбудить. Рейн почувствовала, что сердце, которое только что билось ровно, вдруг пропустило удар – один, два, три долгих удара, – а потом заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она сжала одеяло побелевшими пальцами, чувствуя, как ткань мнётся, как нити натягиваются до предела. — Кто? — почти шепотом спросила она, хотя уже знала ответ. — Твои друзья, — ответила Мэдделин. — Пирсы. Рейн не помнила, вскочила с кровати. Не помнила, как натянула мантию – белую рубашку, галстук, юбку, всё вперемешку, не глядя. Не помнила, как застегнула пуговицы – они не совпадали, пальцы не слушались, дрожали. Не помнила, как сунула ноги в туфли – не те, которые носила обычно, а какие-то другие. Не помнила, как выбежала из спальни, как пробежала через общую гостиную, где зелёные бархатные диваны темнели в полумраке, где догорали угли в камине, отбрасывая последние красные блики на стены. Она помнила только своё сердце, которое колотилось где-то в висках, и одну-единственную мысль, пульсирующую в голове, как заноза:  «Джейн. Джоэл»   Дверь Больничного крыла ударилась о стену с глухим грохотом, который разнёсся по всему коридору, отражаясь от каменных сводов и возвращаясь многократным эхом. Мадам Помфри, сидевшая в углу с вязанием, вздрогнула и выронила спицы. Они покатились по каменному полу с тонким, звонким звуком, нарушая тишину, которая должна была быть здесь священной. Женщина посмотрела на Рейн: на её бледное лицо, на растрёпанные волосы, на мантию, надетую наизнанку, и, кажется, поняла всё без слов. Только покачала головой – медленно, печально, как у постели умирающего, – и опустила взгляд, не делая попытки поднять спицы. Рейн остановилась посреди палаты и смотрела на кровати. Их было две. Рядом – почти вплотную, будто даже в оцепенении они хотели быть ближе друг к другу. Под белыми простынями, туго натянутыми до самых подбородков, лежали две фигуры – неподвижные, безжизненные, пугающие в своей неправильной тишине. Джейн и Джоэл. Рейн подошла к первой кровати. Ноги не слушались – каждый шаг давался с трудом, будто она шла по дну океана, сквозь воду, сквозь страх, сквозь собственную беспомощность, которая сжимала грудь, как удавка, не давая дышать. Джейн лежала под простынёй – бледная, как мел, её кожа отливала синевой, как у тех, кого не касалось солнце. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым, и это спокойствие было страшнее любого крика, любой гримасы боли. «Она выглядит так, будто просто спит, — подумала Рейн, и горечь подступила к горлу, обжигая, как кипяток. — Будто стоит только коснуться её плеча, и она откроет глаза, засмеётся своим звонким смехом и скажет: «Рейн, ты чего такая бледная?». Джоэл лежал на соседней кровати, его лицо также было обращено к потолку. Его глаза были открыты широко. Они смотрели в пустоту, и в них не было ни мысли, ни чувства – только холодный, застывший ужас, который, казалось, запечатлелся на его лице в последний момент, когда он ещё мог видеть, когда ещё надеялся на чудо. Рядом с кроватью, на тумбочке, лежала его палочка – та самая, которой он так неуклюже размахивал на первых уроках, вызывая снисходительные улыбки однокурсников. Рейн узнала её по тонкой царапине на рукояти – он рассказывал, что поцарапал её в тот же день, когда она у него появилась. Она у него была очень изящна: тонкая, светлая, с серебряными вставками. Рейн даже завидовала ему немного. Палочка была переломлена пополам. Рейн смотрела на неё, и внутри что-то оборвалось: какая-то последняя ниточка, которая держала её на плаву, не давала утонуть в отчаянии. Она наклонилась и поцеловала Джейн в лоб – холодный, как камень, как мрамор, из которого делают надгробные плиты. Потом коснулась пальцами щеки Джоэла – такой же холодной, безжизненной, гладкой, как полированный камень. Его кожа не пружинила, не возвращала тепло, как у живого человека. Она была словно мёртвой. — Я убью его, — прошептала Рейн. Голос её не дрожал. Он был тихим – очень тихим, почти беззвучным, – но в этой тишине прозвучал как клятва. Твёрдая. Нерушимая. Как слова, которые произносят перед алтарём, или перед боем, или перед тем, как переступить черту, за которой нет возврата. — Кого? Рейн подняла голову. У окна, скрестив руки на груди, стоял профессор Снейп. Он обернулся медленно, как обычно, а плавно, будто время для него текло иначе, чем для всех остальных, будто он наблюдал за происходящим со стороны, из какой-то другой реальности, где чужие страдания были просто интересным зрелищем. Его лицо было непроницаемым – глаза ничего не выражали, губы сжаты в тонкую линию, желваки не двигались. Обычная маска. «Василиска, — мысленно ответила девочка. — Тома Реддла. Неважно. Всех, кто к этому причастен». Снейп всё ещё стоял, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по Рейн, задержался на её лице, и этот взгляд был таким пустым, в нём не было ни сочувствия, ни жалости. Но и не было осуждения. Только ровная, спокойная пустота. «Не хочешь мне ничего рассказывать? — подумала Рейн, и внутри закипело холодное, тяжёлое раздражение. — Тогда я расскажу сама». — Профессор, — сказала она. — Мы можем поговорить? Снейп приподнял бровь. Жест был едва заметным – лёгкое движение, которое могло означать и удивление, и раздражение, и что угодно между ними. — Сейчас? — спросил он. — Да, — ответила Рейн. — Пожалуйста. Слово «пожалуйста» далось ей с трудом. Она не привыкла просить. Просить в приюте – значит показывать, что ты не справляешься. А показывать слабость в «Тихой гавани» было смертельно опасно. Но сейчас она переступила через себя, ради своих друзей. Снейп смотрел на неё долгим взглядом – тем самым, который, казалось, видел насквозь, проникал под кожу, вчитывался в мысли, как в открытую книгу, переворачивая страницы, не спрашивая разрешения. Потом кивнул. Один раз. Коротко. Они вышли в коридор. Снейп закрыл за собой дверь Больничного крыла – тяжелая дубовая створка мягко вошла в косяк с тихим, почти ласковым щелчком. — Говорите, — сказал Снейп, останавливаясь у стены и скрещивая руки на груди. Он смотрел на неё сверху вниз, не смотря на то, что Рейн была самой высокой на курсе, Снейп всё равно возвышался над ней, чёрный, как сама тень, неподвижный, как изваяние. — Тайная комната… — неуверенно начала девочка. — Я сказал вам в это не лезть, — перебил её Снейп. Раздражение подступило к горлу Рейн, оно поднималось откуда-то из глубины, из того самого места, где жил Голос, и застилало глаза красной пеленой. Ей хотелось кричать. Хотелось топать ногами, как маленькой девочке. Хотелось разбить что-нибудь – стену, окно, или надменное непроницаемое лицо декана. — Но я не могу! — громко возразила Рейн, делая шаг вперёд. — Мои друзья… у меня больше никого нет! Я имею право знать. — Вы имеете право учиться, — отрезал Снейп, и в его голосе зазвучали привычные нотки презрения. — Вы имеете право выполнять домашние задания и сдавать экзамены. Вы имеете право носить форму Слизерина и не позорить свой факультет. Всё остальное – не ваше дело. — А если я уже сделала это своим делом? — парировала Рейн, её голос звенел. — Тогда вы будете наказаны, — ответил профессор. — Или хуже. Разделите участь своих друзей. Будете лежать на соседней койке, пока мадам Помфри не найдёт лекарство. Или пока не придёт время умирать. Рейн покачала головой. Медленно. Твёрдо. — Нет, — сказала она. — Не думаю, что взгляд Василиска подействует на меня. Снейп замер. На этот раз его непроницаемость дала трещину – Рейн увидела, как расширились его зрачки – сначала чуть-чуть, потом больше, заполняя радужку, делая глаза почти чёрными. — Вы… — начал он, но не закончил, запнулся, впервые за всё время, что Рейн его знала. — Выслушайте меня, — перебила Рейн. — Пожалуйста. Она сделала ещё шаг вперёд. Теперь их разделяло меньше метра – расстояние вытянутой руки. — Вы должны сейчас сказать мне правду, — сказала она. — Кто такой Том Реддл? Он родственник Сами-Знаете-Кого? Поэтому они оба говорят на парселтанге? Снейп молчал. Его лицо было каменным – маска, которую он носил годами, которую он оттачивал, как оружие, – но Рейн видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки за спиной, как на лбу выступила тонкая сетка пота, блестящая в утреннем свете из окна. — Профессор, — сказала она, и голос её дрогнул, но не от страха – от отчаяния. — Пожалуйста. Для меня это очень важно. Кому как не вам знать всё о Сами-Знаете-Ком? Рейн показалось, что в черных глазах Снейпа она разглядела усталость. Бесконечную, глухую усталость человека, который слишком долго носил маску, слишком долго играл чужую роль, слишком долго притворялся тем, кем не был. Усталость, которая копилась годами, десятилетиями, и теперь выплеснулась наружу – на секунду, на одно короткое мгновение. — Вы не понимаете, что говорите, — произнес он. — Понимаю, — ответила Рейн, и её голос стал твёрже. — Я знаю, что вы были Пожирателем смерти. Вы служили ему.  Снейп дёрнулся – едва заметно, но Рейн заметила. Его левая рука дрогнула, будто метка дёрнула за ниточку, дёрнула больно, напомнила о том, что он пытался забыть. — Я не знаю, перешли ли вы на другую сторону, или все еще верны ему, — продолжила Рейн, не отводя взгляда. — Сейчас – это не важно. Но я знаю, что вы – единственный, кто может сказать мне правду. Декан отвернулся и прикрыл глаза. Он стоял неподвижно, и Рейн видела, как под его веками движутся глазные яблоки, будто он читал какую-то невидимую книгу, искал ответ, листал страницы памяти, выискивая нужную строчку. Тишина тянулась секунду, две, три. Рейн ждала, затаив дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках. — Не я должен вам это рассказывать, — наконец, сказал он, открывая глаза. Его голос был ровным, почти безжизненным, как голос человека, который принял решение и не собирается его менять. — Идите в гостиную. Сейчас же. Рейн смотрела на него. На его лицо – непроницаемое, как каменная маска, которую он носил годами. На его глаза – чёрные, холодные, ничего не выражающие. На его руки – скрещённые на груди, сжатые, как у статуи, и внутри неё вновь что-то оборвалось. Не надежда: она уже не надеялась. Не вера: она никогда не верила. Что-то другое. Какая-то очередная последняя ниточка, которая связывала её с этим человеком, с его молчаливым знанием, с его невысказанной помощью. С тем, кто принёс письмо в приют. С тем, кто открыл дверь в мир магии. С тем, кто стал для неё – пусть не отцом, пусть не другом, но хотя бы проводником в этот странный, чужой, волшебный мир. «Он особо хорошо ко мне никогда не относился, — подумала Рейн, и горечь подступила к горлу. — Он не был добрым. Не был заботливым. Он просто делал свою работу». — Ну да, конечно, — сухо ответила Рейн. Голос её был тихим, очень тихим, почти беззвучным, но в этой тишине прозвучал как пощёчина. Разочарование, горечь, усталость, всё смешалось в этих трёх словах, превратившись в холодный, равнодушный ком, который застрял в горле, не давая дышать. Она развернулась и пошла. Но не в сторону подземелий, а в противоположную сторону. Туда, где лестница вела на второй этаж, где была Плакса Миртл, где находился вход в Тайную комнату. — Мисс Фостер! — окликнул Снейп. Голос его был резким, требовательным – таким, каким он отдавал приказы на уроках, когда кто-то ошибался в рецепте зелья. Рейн не обернулась. — Фостер, я сказал – в гостиную! Она ускорила шаг. Мантия развевалась за ней, как крылья, и шаги гулко разносились по пустому коридору, отражаясь от каменных сводов многократным эхом.  — Рейн! — крикнул Снейп. Но она не остановилась: свернула за угол и исчезла из виду.   Туалет Плаксы Миртл встретил Рейн запахом сырости и пыли. Плакса Миртл сегодня была не в духе. Она пару раз высовывалась из своего унитаза, чтобы подозрительно оглядеть Рейн и прошипеть: «Чего тебе надо? Это мой туалет!» – но, не дождавшись ответа, скрывалась обратно с обиженным всхлипом, оставляя после себя только тишину и запах затхлой воды. Рейн смотрела на раковину с маленькой змейкой, выгравированной на кране. Бронзовая змея блестела в тусклом свете – её глаза, казалось, смотрели прямо на девочку, изучали, оценивали, ждали. Она знала – стоит ей только подойти, коснуться холодного металла, прошептать нужные слова на парселтанге – вход откроется, и Тайная комната распахнёт перед ней свои объятия. Или свою пасть. «Надо собраться, — думала она, глядя на раковину. — Сейчас я соберусь и войду. Прямо сейчас. Нечего ждать». Но она знала, что это неправда. Она не была готова идти одна. Она боялась. Страх пришёл не сразу. Сначала была решимость: холодная, стальная, как клинок. Рейн шла по коридорам быстрым шагом, сжимая палочку в кармане, и думала только о том, что нужно сделать. Войти и каким-то образом убить Василиска. Или умереть. Всё просто. Но когда она вошла в Туалет, когда увидела эти трубы, эти кафельные плитки, почувствовала этот запах запустения, который въелся в стены навсегда, – решимость начала таять. «Я не готова, — поняла она, и от этой мысли стало легче и тяжелее одновременно. — Я не готова идти одна. Я не хочу умирать. Не хочу, чтобы моё тело нашли в этом вонючем туалете, и я не хочу жить здесь в виде призрака с этой дурацкой Миртл до конца времён». Вдруг – дверь Туалета распахнулась, петли жалобно скрипнули, предупреждая о том, что век их уже на исходе, и на пороге появились трое. Гарри – бледный, сосредоточенный. Его зелёные глаза горели тем самым огнём, который Рейн видела в коридоре, когда он шёл за Голосом, огнём одержимости, граничащей с безумием. Рон с красным от напряжения лицом, сжав челюсть так, что желваки заходили ходуном, его веснушки выделялись на бледной коже, как брызги корицы на белой скатерти. И… — Профессор Локхарт?! — выдохнула Рейн, и её голос сорвался от изумления. Локхарт стоял между ними, сияя белозубой улыбкой, которая, казалось, освещала весь туалет ярче, чем любой Люмос. Его бирюзовая мантия переливалась на свету, как крыло экзотической птицы, волосы были уложены с идеальной небрежностью – каждый завиток лежал на своём месте, будто он часами стоял перед зеркалом, добиваясь этого эффекта. — Мисс Фостер! — воскликнул Локхарт, делая шаг вперёд и протягивая руку для пожатия, будто они встретились на званом обеде в Министерстве, а не в заброшенном туалете накануне битвы с тысячелетним чудовищем. — Как приятно вас видеть! Гарри и Рон рассказали мне о вашей… гм… инициативности. Похвально, очень похвально! — Поттер, — сказала Рейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Почему он здесь? — Он нам поможет, — ответил вместо друга Рон. В его голосе не было уверенности, скорее, отчаяние человека, который хватается за последнюю соломинку, даже когда знает, что она не выдержит его веса. — Мы не могли ждать, а он… он был единственным профессором, который согласился. Рейн посмотрела на Гарри. Тот молчал, но в его глазах она прочитала всё: и стыд, и досаду, и понимание того, что он совершил ошибку, приведя этого самовлюблённого павлина в самое опасное место в замке. — Мы опоздали, — сказал Гарри, и его голос дрогнул. — Он забрал её, Джинни. Том Реддл забрал Джинни в Тайную комнату. Рейн сжала кулаки. Внутри всё закипело – от злости, от страха, от бессилия. — Я точно знаю, что это где-то здесь! — воскликнул Локхарт вместо Рейн, обводя рукой туалет с видом знатока, который всё уже понял, всё изучил, всё просчитал. — В этих… э… кранах. Или трубах. Или, может быть, в унитазе… Рон простонал и закрыл лицо руками. Его плечи тряслись – то ли от смеха, то ли от ужаса. — Мы все умрём, — сказал он в ладони. — Все до одного. В этом проклятом туалете. Рейн мысленно выругалась и вновь подошла к раковине с маленькой змейкой, выгравированной на кране. Она чувствовала холод, исходящий от меди, – тот самый холод, который преследовал её в последние месяцы, который она чувствовала от дневника, от метки Снейпа, от стен подземелий по ночам. Голос в стенах молчал, но она знала, что он здесь. Наблюдает. Ждёт. «Нужно приказать входу открыться на парселтанге, — подумала она. — Но я не буду этого делать. Не при свидетелях. Пусть Поттер открывает». — Открой, — обратилась она Гарри. — Что? — переспросил мальчик, хлопая глазами. — Прикажи ей открыться. На парселтанге.  Гарри подошёл к раковине. Его пальцы дрожали, когда он коснулся холодной меди – дрожали так сильно, что Рейн услышала, как металл позвякивает. Рейн видела, как он собирается с мыслями, как замирает на секунду, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, будто вызывает древнюю магию, которая спит в его крови. — Откройся, — прошептал Гарри. Раковина дрогнула. Медленно, с противным скрежетом, который разносился по всему туалету, отражаясь от кафельных плиток и возвращаясь многократным эхом, она начала опускаться вниз, открывая тёмный зев, из которого тянуло холодом и сыростью. Трубы загудели – сначала тихо, едва слышно, потом громче, будто сам замок застонал от того, что его вековая тайна наконец раскрылась непрошеным гостям. Локхарт побледнел – побледнел так, что его идеальная улыбка исчезла, сменившись выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «ужас» и «сожаление о том, что он вообще согласился на эту авантюру». Он смотрел на открывшийся проход, на тёмную лестницу, уходящую вниз, в самое сердце замка, и не произносил ни слова. — Профессор? — спросила Рейн, и в её голосе зазвучала ирония. — Вы с нами? Локхарт вздрогнул, будто очнувшись от транса. — Конечно! — сказал он, но голос его сорвался – высокий, почти детский фальцет, в котором не было ни капли уверенности. — Я… я просто собираюсь… э… приготовиться морально. Это же великое приключение! Нужно настроиться! Он достал палочку и принялся размахивать ею в воздухе, бормоча что-то неразборчивое – не заклинания, скорее молитвы или оправдания. Рейн переглянулась с Гарри. В его глазах она увидела то же, что чувствовала сама: страх, надежду и странное, почти болезненное спокойствие человека, который смирился с тем, что обратной дороги нет. — Ну что, — сказал Гарри. — Идём? Рейн посмотрела на тёмный проход. Холод тянул оттуда, щипал кожу, леденил кровь, заставлял волоски на руках вставать дыбом. Где-то внизу, в темноте, ждал Голос – Василиск. И правда, которую она так долго искала, и боялась найти. Гарри шагнул в темноту первым. Его палочка осветила первые ступени – скользкие, покрытые мхом и чем-то липким, что блестело в тусклом свете, как живое. Рон – за ним, сжимая палочку в дрожащей руке, его дыхание было тяжёлым, прерывистым, будто он бежал марафон. Локхарт – следом, оглядываясь назад, будто надеялся, что кто-то его остановит, что это всё – страшный сон, и сейчас он проснётся в своей мягкой постели, на пуховых подушках. Рейн замыкала шествие. Тоннель был узким, тёмным и влажным, стены сочились водой – тонкие струйки стекали по каменной кладке, собираясь в маленькие лужицы на полу, которые поблёскивали в свете палочек, как расплавленное серебро. Ступени были скользкими – покрытыми мхом и какой-то липкой, склизкой слизью, которая хлюпала под ногами, заставляя то и дело хвататься за стены, чтобы не упасть. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом вековой пыли. Девочка шла и смотрела на широкую спину профессора по Защите от Темных Исскуств и ловила себя на мысли, что не доверяет ему. И это чувство она несла в груди с первой секунды, как увидела его в туалете, как только он переступил порог с этой своей идеальной улыбкой и дурацким значком на груди. Она будто кожей чувствовала его страх. Глубокий, животный страх, который он пытался скрыть за дежурной улыбкой, за громкими словами, за театральными жестами. «Он что-то выкинет, — думала Рейн, глядя на его спину, на бирюзовую мантию, которая теперь казалась не роскошной, а кричащей, вызывающей, как крик о помощи. — Он пришел не для того, чтобы нам помогать». Она хотела предупредить Гарри. Открыть рот, сказать: «Поттер, этот человек – фальшивка. Он бросит нас при первой же опасности». Но слова застряли в горле, потому что в этот момент Локхарт вдруг остановился. — Профессор? Что вы… Но закончить она не успела. Локхарт взмахнул палочкой. Не своей – Рейн заметила это краем глаза, когда он выхватил её из рукава, – палочка была старой, потрёпанной, перевязанной чем-то наподобие скотча. Палочка Рона. И Рон, стоявший ближе всех к нему, вдруг покачнулся, будто его ударили невидимой дубиной, и рухнул на пол, сбитый с ног невидимой силой. Гарри бросился на подмогу, но опоздал. Он только успел присесть на корточки рядом с Роном, когда Локхарт уже наставил палочку на него. Тяжело дыша, Локхарт горделиво выпрямился. На лице профессора сверкала прежняя ослепительная улыбка – такая же яркая, как на обложках его книг, которые стояли в витринах магазинов, такие же яркие, как обещания в его интервью. Но сейчас она казалась оскалом. — Конец приключению, детишки! —воскликнул Локхарт, поправляя мантию свободной рукой и одёргивая воротник. — Я расскажу школе, что спасти девочку было уже нельзя, а вы трое лишились рассудка при виде её искалеченного тела. Прощайтесь со своей памятью!  Он поднял палочку. — Забвение! — провозгласил Локхарт, срываясь на фальцет. И в этот момент вдруг, волшебная палочка, старая, сломанная и потрёпанная, не выдержала заклинания. Она взорвалась с мощью хорошей гранаты – ослепительная вспышка, ослепившая всех на секунду, грохот, оглушивший, дым, едкий и густой, заполнивший всё пространство тоннеля. Рейн вскрикнула и закрыла лицо руками. Осколки дерева просвистели над её головой, впиваясь в стены, оставляя глубокие царапины на камне. Кто-то тоже закричал – кажется, Локхарт, – но звук потонул в грохоте. С потолка тоннеля посыпались камни – сначала мелкие, размером с кулак, потом всё крупнее. Громадные глыбы рушились вниз с глухим, рокочущим грохотом, который, казалось, сотрясал весь замок до основания. В мгновение ока перед Рейн и Гарри вырос каменный завал, перекрывший проход, отрезавший их от Рона, от Локхарта, от обратной дороги. Они замерли по ту сторону. — Рон! — крикнул Гарри, бросаясь к камням, пытаясь отодвинуть их голыми руками. — Рон, ты жив? Рон! Рейн стояла рядом, тяжело дыша, и чувствовала, как колотится сердце где-то в горле, как кровь стучит в висках, как холодный пот катится по спине. — Я здесь! — Голос Рона донёсся с другой стороны завала – глухой, приглушённый каменной толщей, но живой. — Я в порядке. А этого гада, кажется, здорово шибануло! Он лежит без сознания! Послышался звук тупого удара и громкое «ой!». Рон, наверное, хорошенько пнул Локхарта – от души, со всей своей любовью к учителям. — Что будем делать? — растерянность в голосе Рона слышалась даже сквозь каменную толщу. — Нам отсюда не выбраться. Хоть сто лет рой. — Жди меня там! — крикнул Гарри Рону. — Я пойду один. Если через час не вернусь… — он замолчал, не договорив. Не сказал «прощай». Просто замолчал. — Не один, — сказала Рейн. Её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала – твёрже, чем она себя чувствовала. Гарри посмотрел на неё. Его зелёные глаза в полумраке тоннеля казались почти чёрными – два бездонных колодца, в которых отражался страх и решимость. — Рейн, ты не обязана… — начал он, но девочка не позволила ему договорить. — Я знаю, что это опасно, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Знаю, что мы можем не вернуться. Но я всё равно иду с тобой. Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — У меня тоже есть козырь в рукаве, —добавила она. Гарри замер и уставился на рукав её мантии – так пристально, будто ожидал, что оттуда сейчас выпадет какое-то оружие. Рейн закатила глаза. «Дурак, — подумала она без злобы, почти с нежностью. — Он решил, я говорю о волшебной палочке или о каком-то артефакте. Но мой козырь не в рукаве. Он в крови. В том, чего я боялась всю жизнь». Она не стала ждать его ответа и пошла вглубь тоннеля. Шаги гулко разносились под каменными сводами, отдаваясь эхом, как удары колокола, отсчитывающие последние минуты перед казнью. Гарри догнал её через несколько секунд. Они пошли рядом – молча, сосредоточенно, каждый думал о своём. Они остановились перед статуей Салазара Слизерина. Каменный старик возвышался над ними – огромный, величественный, страшный в своей каменной неподвижности. Его лицо было суровым, с глубокими морщинами, высеченными рукой мастера, который, наверное, знал его при жизни. Глаза – пустые, мраморные – смотрели в пустоту, не видя никого и ничего. Рейн смотрела на статую и чувствовала, как внутри поднимается холод. Тот самый холод, что был с ней в этом году. Он поднимался откуда-то из глубины, из самых пяток, и заполнял грудь, сковывал руки, сжимал горло. — Ты готов? — тихо спросила она, не оборачиваясь. — Нет, — сказал Гарри, тяжело дыша, — Но мы всё равно пойдём. Рейн кивнула. Она сделала шаг вперёд, к статуе, к темноте, к чудовищу, которое ждало внизу. И Гарри – за ней.