Срок годности сердца

останешься ли рядом?

дашь ли мне обещание? если прикоснусь, улетишь ли,

разобьёшься ли? боюсь, боюсь, боюсь.

Мокрое прикосновение мягко лижется вдоль щеки, и от приятной прохлады веки вздрагивают, нехотя выплывая из сна. Что-то тёплое и пушистое упирается в подбородок, настойчиво мурчит прямо в лицо: ресницы путаются между собой, пытаясь спрятаться в остатки легкой дремы. — М-м… Муру, перестань… — сипло тянет Ацуши, отворачивая голову в подушку. Кошка тут же возмущенно мяукает и наступает лапой ему на щёку. Острые коготки цепляют кожу совсем чуть-чуть, но неприятного ощущения оказывается достаточно, чтобы он всё-таки открыл глаза, спуская с губ хриплое бормотание. Мир встречает его тусклым утренним светом, который слегка смазывает застывшую перед глазами темную мордашку. Полосы слабого солнца отражаются от стен и ложатся на шерстку Муру, которая вновь мажет мокрым носом где-то у уголка пересохших губ. — Ты такая же невыносимая, как и твой хозяин, ты знала об этом? — Ацуши вздыхает, вытягивая слабую улыбку. — Голодная, милая? Муру не отвечает. Она медленно разворачивается, проведя пушистым хвостом вдоль сонного лица юноши, и спрыгивает с кровати, ловко перебирая лапками и убегая прочь. Ацуши хмурится, утирая влагу, что за ночь застыла где-то в уголках глаз, и, протяжно зевнув, опускает руку где-то подле себя, нащупывая вторую половину постели. Пальцы скользят по смятой простыни. Холодно. Ацуши медленно смыкает веки, отчего-то недовольно сморщившись. Ладонь наспех проходится ещё раз: по подушке, по одеялу, по пустому месту рядом, разглаживая давно остывшую ткань. Сонливость в тот же миг оседает где-то в горле неприятным комом. — …Рюноске? — его голос неприятно ломается, утопая в тишине квартиры. Никакого ответа не следует, и тогда глаза вновь неспешно открываются, наконец сохраняя на радужке чёткую картинку. Ацуши лениво приподнимается на локтях, щурясь в сторону двери спальни. Наверное, Акутагава уже встал. Или, может, завтракает на кухне. Он проводит ладонью по лицу, пытаясь окончательно проснуться, и всё-таки садится. — Рю? — подзывает чуть громче, взглядом бегло пробегая по комнате. Кроме книжных полок, как и всегда заставленных битком, и небрежно брошенной на угол софы футболки, о прежнем присутствии Акутагавы в комнате не говорило ничего. Лёгкое беспокойство настойчиво царапает где-то под рёбрами. Совсем слегка — пока ещё почти незаметно, крохотными шагами поднимаясь по груди куда-то до самого кончика языка, где растворяется неприятной горечью. Сбросив с себя одеяло, Ацуши поднимается и неспешно выходит из комнаты, босыми ногами касаясь прохладного пола. На кухне пусто. Чайник стоит нетронутым, кружек на столе нет, все окна, несмотря на застывшую утреннюю духоту, закрыты. Даже привычного шороха одежды нигде совершенно не слышно — отчетливыми остаются только отголоски собственного дыхания. Он нервно хмурится, в непонятной прежде тревоге выгибая уголок губ. — Эй?.. В ванной тоже никого. Ацуши стучится в дверь, осторожно просовывая обеспокоенное лицо через приоткрытую щель: тусклый свет озаряет пустую комнату, даря ему собственное отражение в слегка заляпанном зеркале. Он в недоумении выныривает обратно, в ощутимой панике вновь проверяя каждый закоулок квартиры, лишь чтобы вернуться к прихожей, в которой не находит чужой обуви. — Да ладно… — тихо выдыхает Ацуши, нервно проводя рукой по волосам. Неприятные картинки цепляются одна за другую, образуя в голове огромный, спутанный ком. Может, ему стало плохо. Может, он ушёл ещё ночью. Может, после вчерашнего разговора… Ацуши прикрывает рот ладонью, проклиная себя за то, что хоть на секунду допускает размышления о том, что с Рюноске могло что-то случиться. Муру, перебирая коготками по паркету, вновь появляется на виду, садясь у прохода, и с интересом склоняет голову, издавая очередное тихое мяуканье. — Муру! Ты видела Рюноске? — он обращается к кошке в непонятном отчаянии. Та поднимает уши, протягивая в ответ непонятный звук. — Куда же он делся?! — Ацуши бросается в прихожую, наспех натягивая кеды. Шнурки между собой путаются, и пальцы непослушно дрожат, не помогая протянуть петлю. Сердце колотится уже где-то в горле, гулко отдаваясь в ушах, пока мысли становятся всё громче. — Я пойду его искать, хорошо? Ты оставайся здесь и-… Замок резко щелкает, прерывая поток бессвязных слов, и Ацуши оборачивается в сторону входной двери. Рюноске появляется на пороге спустя считанные секунды, запуская в квартиру приятный тёплый ветер, что врывается следом за ним. В его руках несколько бумажных пакетов с продуктами: он осторожно проходит внутрь, закрывая дверь за собой ногой, а затем, застыв прямо в прихожей, с немым вопросом щурится, поднимая взор на Ацуши. Тот неловко проводит рукой по затылку, нервно посмеиваясь: — А… Д-доброе утро, Акутагава! — Доброе, — с небольшим смятением отвечает он. — Ты куда собрался в таком виде? Пара черных глаз с недоумением изучает юношу сверху вниз. Ацуши заметно краснеет, нащупав на пушистых волосах огромный колтун, и стыдливо отводит взгляд куда-то в сторону, чувствуя, как остатки паники всё ещё неприятно дрожат под кожей. — Я… Эм… Слова застревают в горле совершенно неожиданно, обрывая любую возможность озвучить оправдание. Рюноске чуть склоняет голову набок, продолжая молча ждать ответа. Пакеты тихо шуршат в его руках, а выбившаяся темная прядь падает на глаза: он сдувает её с лица, чуть нахмурившись. — В общем… Вроде как… Тебя искать собирался, — наконец договаривает Ацуши, смущённо ныряя в ворот футболки. Тишина после его ответа повисает почти мгновенно, и оттого на щеках вновь жжется дразнящей рябью, которую укрыть совсем не получается. Он прикрывает лицо ладонью, слегка отворачиваясь, и прижимается к ближайшей стене. Рюноске медленно моргает: — …Искать меня? — Ты ушёл, ничего не сказав! — выпаливает Ацуши, нервно размахивая руками. — Я проснулся, а тебя нет, обуви нет, ни-че-го нет! И тогда я подумал, что… Что? Произносить такие страшные слова кажется чем-то ужасным, неприличным, излишне откровенным — и Ацуши не решается, закусывая язык и заметно поникнув следом. Его взгляд снова расплывается, то ли от смущения, то ли от невыносимой тревоги, что прежде застыла на радужке, и сил хватает лишь на то, чтобы вновь утереть лицо ладонью, проговаривая тихо: — Ты обещал, что никуда не исчезнешь. Не отыскав тебя, я… — Извини, — Акутагава тут же перебивает его, осторожно подходя ближе. — Я виноват. Такого больше не повторится. В следующий раз буду умнее и оставлю тебе записку. — Ты не виноват, я просто… — Переживал? Ацуши поджимает губы. Перед глазами встаёт непонятная мыльная пелена, и это кажется таким глупым — взять и расплакаться из-за такой мелочи перед умирающим человеком лишь из-за глупого страха быть оставленным. Он спешит утереть уголки глаз, размазывая легкую влагу вдоль кожи, и стыдливо кивает. Уголок губ Рюноске едва заметно дёргается вверх. — Кнопка, ты голодный? — он тему сводит, шуршащие бумажные пакеты протягивая в сторону Ацуши. — Я в магазин ходил. В ма-га-зин. За продуктами. Знаешь такое слово? Ма-а-а… Га-а-а… Зи-и- — Да прекрати ты уже! — обиженно бурчит юноша, пакеты из рук вынимая и с громким топотом спешит скрыться где-то на кухне. — И вообще, мог бы и меня с собой позвать… А так получается, что ты слинял по-тихому. Что я должен был думать? — Как маленький, — тихо усмехается Рюноске, лениво сбрасывая с себя обувь. Спустя пару минут возни в прихожей, он медленным шагом догоняет Ацуши, и подходит к окну, ненадолго его приоткрывая. Свежий воздух постепенно проникает на кухню, приятно обдувая ветерком. — Уж прости, я не решился тебя будить. Ты очень мило спал и обслюнявил мне всю подушку, так что, так и быть, оставляй её себе. — Ты врёшь! Я не пускаю слюни. — Это тебе кто сказал? Мама твоя? — Нет! — Бывшие соседи, наверняка, — довольно хмыкает Акутагава, медленно вытягивая телефон из кармана. Он что-то набирает пальцами, заставляя Ацуши в недоумении выгнуть бровь. — Вот уж, очередная медвежья услуга, иначе не опишешь. А если бы они сказали тебе правду… — Я не пускаю слюни! — Во, смотри, — Рюноске вдруг расплывается в хитрой улыбке. На его мобильном телефоне на весь экран красуется фотография спящего Ацуши — если верить оставленным временным меткам системы, сделанная сегодняшним утром ровно в шесть сорок две. — Слюней, правда, не видно, но они там были. Поверь мне на слово. Ацуши сначала даже не понимает, что именно видит. Мозг, всё ещё вязкий после сна и недавней паники, цепляется за отдельные детали слишком медленно: на глаза попадается несчастная смятая подушка, его рука, скрытая под раздувшейся щекой, спутанные волосы и даже полоска мягкого света, плывущая поперек переносицы. Ацуши не может отрицать, что собственный сон выглядит весьма глубоким, но то совершенно не спасает его от обрушившегося смущения, украшая лицо очередным слоем красной ряби. Стыдоба. Какая же стыдоба! — Ты… — Ацуши давится воздухом. — Ты меня сфотографировал?! — На удивление наблюдательный вывод. — Рюноске! Тот совершенно невозмутимо убирает телефон чуть дальше, словно заранее ожидая попытку отобрать его. В глазах, правда, уже знакомо поблескивает эта отвратительно довольная насмешка. — Что? — Удали сейчас же! Ацуши тут же бросается вперед, но Акутагава без особого труда перехватывает его запястье свободной рукой. Пальцы у него прохладные после улицы, и от этого прикосновения по коже почему-то пробегает слишком заметная дрожь. — Ни за что, — спокойно отвечает Рюноске. — Я еще думаю поставить её на обои. — Чего?! — возмущается Ацуши. — Очень атмосферно получилось. Освещение хорошее. — Ты больной?! — Ну… Да? — Акутагава ведёт головой, интонацией растягивая само собой разумеющийся ответ. — Я, вроде как, умираю, все дела. Помнишь? Ацуши снова дёргает рукой, уже скорее по инерции, чем пытаясь вырваться по-настоящему, и мягко вылезает из ослабленной хватки чужой ладони. Губы на секунду сжимаются в тонкую нить с неприязни, и горькую правду, о которой позабыть успел, вновь приходится проглатывать. А в горло больше не лезет. — Это не смешно, — бурчит тише, упрямо избегая чужого взгляда. — И вообще… не прикрывайся этим каждый раз, когда ведёшь себя как придурок. — В таком случае, я посмертный придурок. Ничего другого ты от меня не услышишь. Акутагава едва заметно усмехается краем губ и проходит мимо него к столешнице, начиная неспешно разбирать пакеты. Бумажная упаковка тихо шуршит под длинными пальцами; Муру тут же возникает рядом, заинтересованно обнюхивая продукты и крутясь у его ног пушистым хвостом. Ацуши же так и остаётся стоять посреди кухни, красный до самых ушей. В голове все еще пульсирует это идиотское осознание: у Рюноске в телефоне теперь есть его фотография. Фотография, сделанная явно не украдкой на бегу, а то значит, что Акутагава какое-то время его ещё и рассматривал, подбирая удобный ракурс! От одной мысли об этом под кожей снова растекается жар. — Это вообще незаконно, между прочим, — бормочет Ацуши, подходя ближе исключительно для того, чтобы спрятать лицо за дверцей холодильника. — Правда, что ли? — спрашивает Акутагава, вновь спускаясь до снисходительно-издевательского тона голоса. У Ацуши от него мурашки по коже! — Первый дядя полицейский за мной с набережной не добежал ещё. Давай сначала с прошлыми обидами разберёмся. Юноша кусает губы, нервно перебирая пальцами. Прохладный воздух из холодильника приятно касается разгоряченного лица, но помогает слабо. Смущение всё равно продолжает медленно расползаться под кожей, оседая где-то в груди странной, непривычно мягкой тяжестью. Абсолютно невыносимо. — Зачем она тебе нужна? — невнятно бубнит Ацуши. Шуршание пакетов ненадолго стихает. Рюноске молчит несколько секунд, раскладывая продукты с удивительной внимательностью, а потом спокойно отвечает: — Не знаю. Мне просто захотелось, — он медленно поворачивает голову в сторону Ацуши, позволяя себе слабо согнуть уголок губ. — Так ведь люди обычно делают, когда у них появляется желание запечатлеть что-то важное? Ацуши распахивает глаза, вздрагивая ресницами, и лишь слегка разъединяет губы, чтобы вымолвить хоть слово, но все звуки теряются, умываясь немотой. Осознание услышанного заполняет голову почти пьянящей радостью, и оттого в ушах слегка гудит — хочется вздохнуть, от непонятной дрожи сваливаясь без сил, и там же, у чужих ног, рассыпаться послушным песком. Но Ацуши остается скованным, не смея и сдвинуться с места. Акутагава неловко прокашливается в кулак, разгоняя повисшее на кухне напряжение, и медленно отходит к столешнице, в непонятной растерянности раскладывая тарелки и миски. — Я… Отойду руки помыть, — тихо оповещает он, взгляд пряча куда-то вниз. — Когда вернусь, поможешь с готовкой? Ацуши кивает, отходя в сторону и освобождая место в проходе. А прежде поселившаяся в груди пружинка неприятно натягивается, покрываясь ржавчиной.

***

— Нет, не так, — спокойно говорит Рюноске, перехватывая запястье Ацуши и чуть разворачивая нож в его руке. — Ещё раз подобным образом взмахнешь, и оставишь кого-нибудь без глаза. Кухня после полудня заполняется приятным смешением запахов: разогретое кунжутное масло, свежий имбирь, чуть сладковатый аромат мирина. За окном моросит мелкий дождь, пришедший на смену приятному утреннему солнцу, и от этого внутри особенно уютно. Ацуши почти забывает осевшее на кончиках пальцев волнение, покалывающее неприятными короткими импульсами. Кажется, он просто хотел чем-то занять руки. И мысли. — Я думал, с мясом проще, — бормочет он, глядя, как Рюноске ловко, почти без усилий, нарезает куриное бедро тонкими полосками. — Ну, знаешь… режешь себе и режешь. — Режешь, — соглашается Акутагава, не отрывая взгляда от разделочной доски. — Только если резать вдоль волокон, обычно получается резина, и тогда полученная текстура отображается на вкусе готового блюда. А если резать поперёк — будет мягко. Вот, смотри. Он разворачивает к себе доску и показывает угол наклона ножа, короткими, точными движениями отделяя ровные полоски. Ацуши придвигается ближе, с неподдельным интересом заглядывая через плечо, и Рюноске чувствует спиной его дыхание — тёплое, чуть учащённое от усердия. — Ты сказал, что толком не умеешь готовить, — вспоминает он, отдавая Ацуши нож. — Но хотя бы рис варить тебя учили? — Рис — это… ну, — Ацуши смущённо чешет затылок, — у нас с соседями была рисоварка. Я обычно очазуке ем… Вернее, раньше ел. Мне кажется, я ту рисоварку сломал случайно. Что-то мне подсказывает, что дым из неё явно хорошим знаком не был… Акутагава выдерживает паузу, с неприкрытым недоумением выгибая бледную бровь. — Я, конечно, знал, что ты новичок в готовке, но позволь уточнить: ты сколько лет выживал на несвежем засохшем рисе с зеленым чаем? — Д-да не всегда он был несвежий!.. — возмущается Ацуши. — Я же говорю, варил… Когда была такая возможность… — Замечательно, — хмыкает Рюноске. — Тогда второй вопрос: если я тебе спички в руки дам, ты случаем не приблизишь срок моего прощания? — А тебе не кажется, что с этим вопросом ты чуть запоздал? — тот хмыкает в ответ, указательным пальцем тыкая в лезвие ножа, что, в общем-то, всё ещё находилось у него в свободной руке. — За спички ты боишься, а с ножом меня оставлять — нет? — Ты прав. Дай сюда. — Да я же пошутил! Акутагава довольно ухмыляется, подставляя к Ацуши разделочную доску, и выкладывает на него новый свежий кусок куриной грудки. Ацуши опускает к ней глаза, перекатывая нож в пальцах — теперь уже правильно, под тем самым углом, который ему показали ранее, и неуверенно прикасается лезвием, начиная нарезку. Первые пара кусков получаются рваными и неровными, но ближе к середине рука становится увереннее, и оттого в груди расцветает приятная гордость. Улыбку скрыть не получается даже от такой мелочи, пусть где-то в глубине ему всё ещё стыдно за свою рассеянность. Мысль о том, что отсутствие родительского присутствия отразилось на его жизни настолько явно, отзывается неприятным уколом в сердце. — Рюноске? — спрашивает он тихо. — М-м? — тот отзывается, не поднимая глаз, и промывает овощи под тёплой струёй воды. — Что такое? — А ты… Научишь меня, как правильно готовить рис? — В этом нет ничего сложного, — отвечает Рюноске и кивает на кастрюлю. — Смотри: сначала промываешь рис до прозрачной воды. Затем заливаешь зёрна чистой, даёшь постоять, чтобы они слегка набухли. После этого доводишь воду в кастрюле до кипения, а сразу после — убавляешь огонь до минимума. Время готовки всегда разнится и зависит от сорта риса, но обычно пятнадцати минут под крышкой будет достаточно. — Промыть, залить, довести, убавить, не открывать, — перечисляет Ацуши, загибая пальцы. — Принято. — В конце перед подачей желательно слить воду через сито, — усмехается Акутагава. — Запомнишь, или на первых двух пунктах пока остановимся? — Запомню, сэнсэй, — дразняще отвечает Ацуши, вытягивая хитрую ухмылку. Дальше всё идёт своим чередом. Акутагава показывает, как подготовить овощи для мисо-супа: дайкон он выкладывает тонкими полумесяцами, тофу разделяет ровными кубиками, зеленый лук наспех нарезает колечками. — Если захочешь добавить вакаме, имей в виду, что на всё блюдо его нужно совсем чуть-чуть. Водоросли разбухают в несколько раз, оказываясь в воде, поэтому с сухом виде на мисо-суп тебе хватит совсем щепотки. — Ого… А это для чего? — Ацуши с интересом протягивает небольшую шуршащую упаковку, и Акутагава поднимает взгляд, чтобы прочитать название. — Это мисо паста, — отвечает он. — Она придаёт приятную текстуру бульону и насыщает его вкус. Её обязательно нужно добавлять в самом конце, когда блюдо снято с огня, иначе её вкус выкипит и потеряется. Ацуши внимательно слушает, воодушевленно кивая, и то и дело иногда задаёт дополнительные вопросы — какие-то из них, возможно, звучат немного глупо, но Рюноске ловит себя на том, что его любопытство приятно ложится на уши. Не раздражает, не напрягает. Ему нравится видеть, как в янтарных глазах, что своей глубиной поглощают весь оставшийся свет, загораются искренние огоньки. — А теперь терияки, — объявляет он, переходя к главному блюду. — Здесь тоже всё легко: соевый соус, мирин, сахар и немного саке. Смешиваешь в миске, маринуешь курицу, обжариваешь на сильном огне и в конце поливаешь остатками маринада. — Так просто? — удивляется Ацуши, помешивая соус в маленькой пиале. — Так просто, — кивает Рюноске и вдруг добавляет: — Моя мать готовила терияки по воскресеньям. Обычно мы делали это вместе, когда я приходил со школы. Можно сказать, что я передал тебе её мастерство по наследству. — Я теперь часть твоей семьи? — глухо смеется он, приставляя руку к губам. Какая же глупость. — Ты и есть моя семья, — без промедлений отвечает Акутагава. Время останавливает ход. Такое жестокое, такое вечно спешащее время — если бы только можно было оставить его замерзшим навсегда, чтобы хоть немного успокоить бешеный ритм сердца. Чтобы дать себе возможность прочувствовать, что значит «семья», и никогда не бояться лишиться её вновь. Ацуши замирает где-то рядом, не в силах отвести глаз от пиалы в своих руках. Соус в ней давно размешан до однородности, но он всё ещё водит палочками по кругу — просто потому что остановиться сейчас значит поднять взгляд, а поднять взгляд значит встретиться с Рюноске. Но встретиться с Рюноске после таких слов он, кажется, совершенно не готов. — Тебя я хочу запомнить, — добавляет Акутагава, откладывая нож в сторону. — Я эгоистичен, я невыносим и отвратителен хотя бы за то, что делаю всё это с тобой. И ты можешь ненавидеть меня столько, сколько захочешь, пока и сам однажды не умрёшь. Встретиться со мной когда-то там, на бескрайних просторах, и хорошенько прописать мне по лицу. Но сейчас, прошу, ничего больше не говори. И сам Рюноске теряет все выученные прежде слова по смазанным, непонятным буковкам: только дыхание становится резче, а ресницы его чуть подрагивают, когда Ацуши обходит его со спины и мягко, почти невесомо, обвивает руками за талию, прижимаясь щекой к выпирающим лопаткам. Сознательная тишина никогда его не пугала. Он смыкает глаза, позволяя ей окутать их обоих целиком, и, сцепляя пальцы на впалом животе, выполняет просьбу Акутагавы, не произнося и слова.

***

С оставшейся готовкой всё идёт не по плану с самого начала. Ацуши, вдруг воодушевившись успехом с приготовленным ужином, решает развеять повисшее напряжение и предлагает испечь печенье. Рюноске на эту идею сначала скептически хмыкнул, но сил долго спорить и возражать у него не осталось — виной тому всё те же яркие огоньки, застывшие у Ацуши под радужкой глаз. Вместе они просеивают муку, но половина оказывается рассыпанной вдоль столешницы, а остальная часть оседает где-то в ногах неприятной зерновой пылью. Вместе растирают масло с сахаром, и Ацуши умудряется испачкаться до локтей, а когда дело доходит до добавления желтков — один из них предательски скользит мимо миски, разбиваясь о край стола. — Извини, — виновато протягивает Ацуши, вытирая желтую лужицу бумажной салфеткой. — Я потом здесь пол помою, хорошо? — Не страшно, — отвечает Акутагава, кажется, даже не обратив на это внимание. — Ты просто торопишься. Ацуши выбрасывает остатки желтка в мусорное ведро, обреченно вздыхая, и наспех вымывает руки в кухонной раковине. — Подойди, — Рюноске тихо хмыкает, подзывая к себе ладонью. Ацуши неспешно подходит ближе, виновато опуская голову. — Дай сюда руки. Ацуши, всё ещё краснея от неловкости, послушно протягивает ладони. Акутагава берёт их в свои — осторожно, непривычно бережно — и осматривает, мягко проводя пальцами поверху, собирая кончиками остатки влаги. — Ты смотрел когда-нибудь, как месят тесто? — Н-нет, — признается Ацуши. — Я вообще думал, что тесто — это что-то, что покупают в магазине. — Готовым его тоже продают, так что ты недалек от правды, — Акутагава пожимает плечами, слегка подтягивая Ацуши к себе, и осторожно пристраивается сзади, его ладони опуская в свежую массу. — Но такое мне не очень нравится на вкус. Оно кажется пресным, да и стоит неоправданно дорого. Куда проще сделать дома своими руками. Ацуши нервно сглатывает, чувствуя тепло чужого дыхания, легко щекочущего шею, и молится, чтобы звук густой слюны в чужих ушах не был таким отчетливым. Руки Рюноске непривычно нежные: пусть и обдают холодом, покрытые мозолями, они мягко прижимаются к его ладоням поверху, помогая правильно прожимать тесто. Текстура податливо расплывается под их пальцами, что время от времени сплетаются между собой, и спустя пару минут наконец сминается до удобной однородной массы. — Достаточно, — говорит Рюноске, отступая на шаг. — Теперь можно раскатывать. Ацуши кивает, не оборачиваясь. Ему нужно ещё немного времени, чтобы лицо перестало гореть, а сердце — биться где-то в горле, ведь если заговорит сейчас, голос предательски дрогнет, обрываясь где-то на середине слов. Он слышит, как Рюноске достаёт скалку, как шуршит пакет с мукой. Наверное, подсыпает на стол, чтобы не липло. — Ты в порядке? — Акутагава спрашивает вдруг, и Ацуши заметно вздрагивает, ногтями впиваясь в столешницу. — Д-да… Извини, задумался просто. — Я раскатаю, — он кивает на тесто, оставленное перед ним. — Если не сложно, поищи где-нибудь на верхней полке формы для выпечки. Там должно быть что-то для печенья… Звезды, сердца, тю… Бред всякий. — Хорошо, — отвечает Ацуши, легко улыбнувшись. Он аккуратно двигает стул, на который сперва наступает одной ногой на пробу, проверяя устойчивость. Забравшись наверх, Ацуши осторожно открывает скрипучую дверцу шкафчика, внимательно сощурившись в поисках необходимого. Внутри приятно пахнет приправами и корицей — Ацуши слегка принюхивается, ладонью проводя по полочкам, и самыми кончиками пальцев, среди банок с крупами и пакетов со специями, натыкается на жестяную коробку. К ней же тянется, чувствуя под подушечками холод металла. — Нашёл? — голос Рюноске доносится снизу, чуть приглушенный. — Да, сейчас. Акутагава склоняется над столом. Скалка мерно поскрипывает под его ладонями, и тесто послушно раскатывается в ровный пласт. Секунды протекают одним мгновением, когда перед глазами всё вдруг расплывается — пространство растекается по краям белёсой дымкой, фокус расходится, и приходится нервно сглотнуть, опираясь ладонями о столешницу. Колени подкашиваются, свет от лампы грубо режет зрачки, и он на мгновение зажмуривается, надеясь, что пройдет. Не проходит. Руки вздрагивают, немея на кончиках пальцев, и тогда неприятная мыльная пелена начинает гаснуть, на мгновение сменяясь непроглядной темнотой. Первая капля падает на тесто почти беззвучно. Рюноске растерянно моргает, не сразу понимая, что это. Машинально проводит пальцем где-то над верхней губой, и влажное липкое пятнышко смазывается по бледной коже грубой, небрежной линией. Плывущим взглядом смотрит на кончик пальца, видя сквозь в размытых очертаниях тёмный красный цвет, постепенно заливающий губы и трясущуюся ладонь перед собой. Вторая капля. Третья. Четвёртая. Они падают с отчетливым, мерным звуком, и на тесте распускаются грубые кляксы, что медленно пропитывают собой всё. Рюноске едва слышно выдыхает, запоздало прижимая пальцы к переносице. Кровь всё равно сочится сквозь крохотные щели, отбивая капающий ритм о половицы. У ног рассыпаются новые кляксы, и к горлу подкатывает тошнота. Густая, жаркая, что полностью заполняет и сдавливает гортань, и он сглатывает раз, другой. Бесполезно. Всё сливается в одно мутное, непроглядное пятно. Рюноске покачивается, теряя опору под ногами, и в этот момент сзади раздаётся грохот. Коробка летит из рук. Формочки рассыпаются по полу с оглушительным звоном, но Ацуши не обращает внимания, тут же бросаясь вперед, и подхватывает Рюноске под мышки, не давая рухнуть на пол. Тогда же его тело — пугающе лёгкое, какое-то невесомое, будто внутри уже почти ничего не осталось — обмякает в его руках. — Рюноске! Рюноске, ты слышишь меня? Слышишь? Ответа нет. Только частое, поверхностное дыхание и влажный хрип где-то в груди. Глаза распахнуты, но взгляд — пустой, плывущий, не задерживающийся ни на чём. Пальцы слабо цепляются за рукав Ацуши и тут же соскальзывают — нет сил даже на это. — Так… Хорошо… Хорошо, — Ацуши голосом вздрагивает, сглатывая густую слюну, и опускается вместе с ним на пол, привалившись спиной к кухонному шкафчику. Запрокидывать голову нельзя — он помнит. Наклоняет её чуть вперёд, придерживая за затылок. Свободной рукой тянется за чистым полотенцем. — Я здесь. Я держу тебя. Всё хорошо. Дыши. Просто дыши. Посмотри на меня, ладно? Это я. Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо. Рюноске не отвечает. Его мокрые, слипшиеся ресницы едва заметно подрагивают, но взгляд по-прежнему расфокусирован, блуждает где-то между Ацуши и потолком, не задерживаясь ни на чём. Пересохшие губы шевелятся — то ли пытается что-то сказать, то ли просто воздух ловит, сопровождая влажным хрипом в груди. Ацуши прижимает полотенце к его переносице, стараясь не давить слишком сильно, и утирает струю крови. Пальцы у него дрожат — теперь, когда самое страшное позади, он наконец позволяет себе эту дрожь, — но голос старается оставаться ровным, несмотря на то, что грудную клетку разрывает от ужаса. Он повторяет снова и снова, как мантру, как заклинание, способное удержать Рюноске в сознании: — Всё хорошо. Я здесь. Дыши. Давай вместе: вдох — выдох. Вдох — выдох. Слышишь меня? Просто слушай мой голос. Ничего больше не нужно. Только дышать. Тошнота всё ещё давит на горло — Ацуши видит это по тому, как Рюноске судорожно сглатывает, как дергается кадык. Он поджимает губы, слегка меняя положение, и осторожно наклоняет Акутагаву, мягко прошептав: — Если тебя тошнит, всё хорошо, не держи. Всё нормально, я здесь. Рюноске судорожно сглатывает, но тело уже не спрашивает разрешения. Его выгибает вперёд резко, без предупреждения, и Ацуши едва успевает подхватить его за плечи, удерживая от падения. Полотенце соскальзывает с переносицы, кровь капает на пол очередной резкой струей, но Ацуши не позволяет себе ослабить хватку, дабы тот не захлебнулся. Рюноске содрогается всем телом — каждый спазм отдаётся дрожью в плечах, в позвоночнике, в пальцах, что судорожно скребут по чужому рукаву. Ничего толком не выходит — только желчь, только слизь, только влажный, надсадный хрип, — но его нутро всё равно пытается исторгнуть из себя то, чего там уже нет. Болезнь забрала всё. Оставила только боль и эту унизительную, выматывающую слабость. — Тише-тише… Вот так, — ласково шепчет Ацуши, одной рукой придерживая его за лоб, чтобы не мотало, второй — растирая между лопаток. — Вот так. Молодец. Не забывай дышать. Давай ещё раз: вдох — выдох. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем спазмы стихают. Рюноске полностью обмякает в его руках, и лишь тогда, наконец, позволяет себе отчетливый глубокий вздох, которого не хватало сквозь внезапно обрушившийся приступ. Он закрывает глаза, смыкая влажные ресницы, и пальцами крепко впивается в рукав чужой футболки, теперь отчетливо усилив свою хватку. — Прости, — выдыхает он едва слышно. Голос — сухой, неприятно сорванный до шепота. — Я… не хотел, чтобы ты… — Даже не смей, — перебивает Ацуши, и в этот раз его тон всё же ломается от вывернувшего грудную клетку отчаяния. — Даже не смей извиняться. Ты слышишь меня? Ты не виноват. Ни в чём не виноват. Рюноске не отвечает. Ацуши поджимает губы, продолжая медленно растирать его спину, чувствуя, как под размеренными движениями ладони всё ещё неприятно вздрагивают мышцы. — Тебе нужно в постель, — тихо говорит он. — Сможешь встать? Рюноске неопределённо ведет плечом, и уводит поникший взгляд в сторону. — Мне позвонить врачу? — Нет. — Ты уверен? Может, съездить в больницу или… — Не надо, сказал же! Ацуши резко сжимается, осёкшись на полуслове, и на несколько секунд в комнате повисает звенящая тишина. Он виновато опускает глаза, пытаясь успокоить поселившуюся под кожей дрожь, и кусает нижнюю губу в попытке удержать неприятно обжигающую в глазах влагу. Ацуши спешит сморгнуть пару слезинок, что спадают бесконтрольно от взорвавшегося напряжения, и тут же утирает их ладонью, чтобы прошептать: — Да, ты прав, извини, я… Я растерялся. Я глупый, тебе не нужно меня слушать. Рюноске медленно поднимает голову. Его взгляд всё ещё слегка расплывается от тусклого света, но его усилий оказывается достаточно, чтобы ухватиться за мокрые дорожки на щеках Ацуши и почувствовать, как что-то внутри его груди сжимается от стыда. — Нет, я… — Акутагава медленно выпрямляет спину, прижимаясь затылком к деревянной поверхности. — Я не должен был на тебя срываться. Прости меня, кнопка. Я просто… Хочу остаться здесь. Ацуши кивает, выдавливая из себя слабую улыбку, которая на лице держится кривой дрожащей линией. Сейчас для Рюноске, несмотря ни на что, хочется продолжать улыбаться. — Хорошо, — отвечает он, осторожно погладив холодную ладонь, за которую хватается нежно, лишь бы чужую дрожь под кожей успокоить. — Я помогу тебе принять лекарства, ладно? Рюноске долго изучает юношу глазами, цепляется за красоту его обеспокоенных глаз, пока собственное сознание плывёт зыбкой дымкой, а потом медленно кивает. Возражать нет сил. Да и не хочется, если честно. Хочется лишь, чтобы кто-то был рядом. Хочется, чтобы Ацуши. Он поднимается первым и протягивает Акутагаве руки. Рюноске держится за них, чувствуя, как пальцы всё ещё подрагивают на самых кончиках, но хватка постепенно становится осознаннее, давая онемению отступить. Он наконец крепко встаёт на ноги, медленно пошатываясь, и на мгновение замирает, привыкая к вертикальному положению. — Голова кружится? — спрашивает Ацуши, не отпуская его ладоней. — Немного. Уже проходит. Жаль только, что я испортил тесто, — Рюноске глухо посмеивается. Голос всё ещё расходится неприятным хрипом. — Печенье из него получится невкусным. Ацуши вновь кусает губу, что от напряжения почти превратилась в мягкую, неприятную кашицу, и уводит Акутагаву в спальню, позволяя тому опираться весом своего тела на его плечо. Упав на кровать вместе с Рюноске, он прижимается к нему обессиленным, напуганным комком, и, позволяя себе последнюю наглость, ныряет лицом в слегка вздымающуюся грудь, дабы там спрятать остатки слёз усталости, что так и норовят с щёк покатиться немой, истощающей истерикой. И Ацуши знает, что Рюноске чувствует всё равно, как тот плачет, вжимаясь в промокшую от отчаяния футболку. Лишь поэтому его дрожащая ладонь аккуратно выводит невидимые линии вдоль спины, надеясь, что оставшаяся на дне сердца надежда перевесит боль хотя бы на ещё один день. А мерзкая ржавая пружина продолжает натягиваться следом.