Срок годности сердца

не остановишь ли время?

когда пройдёт это мгновение станет ли тем, чего не было? потеряю ли тебя? боюсь, боюсь, боюсь.

В доме у Акутагавы не было ни одного календаря, а блеклые, холодные стены всегда казались Ацуши пустыми. На них не было часов, и в тишине, что ночами окутывала их комнату, нельзя было слышать даже тик неторопливых стрелок. Время здесь не текло — оно стояло, застывшее, как вода в заброшенном колодце: ни ряби, ни всплеска, ни отражения. Поначалу Ацуши это пугало. Он привык жить иначе. В его мире время всегда неслось вскачь. Вся его жизнь была выстроена по неизбежной линейке минут и секунд, и каждая из них имела значение. Он торопился жить, сам не понимая зачем: догонял уходящие поезда, просыпался раньше солнца и засыпал позже луны. Ему постоянно казалось, что он что-то упускает; что если остановится хоть на мгновение — мир обгонит его, оставив позади, и он больше никогда не наверстает упущенного. А здесь, в квартире Рюноске, спешить было некуда. Здесь ходу времени никогда не радовались, и он знает, почему. Ацуши знает, что Рюноске никогда не признает, что смотреть в кривые числа на календаре ему страшно. Так хочется его страх вытащить из груди, прижать тёмный комочек, зацеловать поверху нежно-нежно — ведь самому страшно не меньше. Дни перед глазами обязательно окажутся смазанными кривой линией от слёз, стоит только представить, как цифры убывают, а оставшиеся воспоминания утекают неприятным холодным ветром сквозь кончики дрожащих пальцев. Ацуши чувствует себя самым глупым, самым маленьким человеком на свете, когда вдруг понимает, как несправедливо много времени ему отсыпано по крупицам судьбой. Иногда по ночам, когда Рюноске засыпает первым, Ацуши лежит без сна и смотрит в потолок. Думает: может быть, время — это то, что происходит между ними. Каждый короткий вдох и выдох, наполненный непонятной нежностью. Случайные прикосновения пальцев, которые остаются приятными ожогами на коже спустя много дней, не желая сходить прочь. Думает: может быть, в какой-нибудь из бесконечных вселенных у них с Рюноске всё обязательно будет хорошо. Что в каком-нибудь забытом мире, где-нибудь далеко-далеко, у него этой проклятой вереницы из долгих лет не окажется вовсе, а у Акутагавы будет целая вечность, которую он достоин прожить в любви и заботе. Возможно, за бескрайними пределами и грубыми рамками этой планеты и галактики они — всего-лишь две маленькие точки, которым отведены конечные пункты, утопленные среди таких же маленьких точек. С высоты космических просторов их и не заметишь совсем. Но Ацуши бы всё отдал, чтобы стать для Рюноске целой вселенной, в которой он смог бы мерцать вечно. Он бы отдал все свои годы, все бессчетные дни, всю эту несправедливо длинную жизнь — просто чтобы Рюноске проснулся завтра. И послезавтра. И через месяц, через год, через десять лет. Чтобы каждый раз, открывая глаза, он видел тёплый, солнечный свет, который Ацуши когда-то принёс с собой на одинокую набережную, а после поселил крохотными лучиками на подоконнике в промерзшей крохотной квартире. Он переворачивается на бок, подкладывая одеяло под щёку, и смотрит на спящего Рюноске. Тот лежит, наполовину уткнувшись лицом в подушку, и в лунном свете, пробивающемся сквозь шторы, его кожа кажется почти прозрачной, похожей на тонкий фарфор. Ацуши протягивает руку и едва ощутимо касается горячего лба, бережно убивая спутавшиеся пряди, а после невесомо сползает ладонью к щеке, боясь потревожить сон. Тепло к гладкости кожи прижимается, утопая в нежности, и под подушечками едва уловимо бьётся размеренный пульс. Большим пальцем он очерчивает родинку, проводит мягкостью касаний вдоль сомкнутых век, едва цепляя пушистые дрожащие ресницы, распределяя тепло на самых кончиках. Горячим дыханием опаляет губы, смыкая глаза, и, проваливаясь в сон, почти отчаянным шёпотом выводит: «живи». Живи, хотя бы ещё немного. Ведь я тебя так невозможно сильно…

***

— А давай… Сходим с тобой на фестиваль фейерверков. Акутагава застывает, удерживая неприятно ноющую руку в воздухе. Резкий запах спирта наполняет ноздри, пока Ацуши сосредоточенно обрабатывает кожу на тыльной стороне его ладони — где ещё сохранилась тонкая, почти невидимая и нетронутая венка. — Фестиваль… — Рюноске обрывается, легко нахмурившись. Игла входит в кожу почти безболезненно — Ацуши всегда попадает с первого раза, и это до сих пор кажется ему чем-то вроде маленького чуда. — Фейерверков? — Ага. В конце недели будет, — Ацуши мягко улыбается, не поднимая глаз, и закрепляет катетер пластырем. Его теплые пальцы на мгновение задерживаются на холодной коже, бережно скользя вдоль кисти. — Я вот там никогда не был. А ты? Рюноске медлит с ответом. Он наблюдает за тем, как юноша подключает систему, и тогда прозрачная трубка заполняется физраствором, вскоре срывая первые прозрачные капли в резервуар. Ацуши шепчет что-то вроде: «вот, так будет хорошо», и закрепляет капельницу наверху. — Был, — наконец говорит Акутагава. — Один раз. Это было давно. — Как давно? — Ещё до болезни. Кажется, на первом курсе университета. Меня вытащили одногруппники — я тогда не очень хотел идти, но они настояли. Сказали, что нельзя всё время сидеть за учебниками. Ацуши поднимает глаза — в них плещется любопытство пополам с осторожной радостью: Рюноске редко рассказывает о прошлом, и каждый такой момент кажется ему чем-то на вес золота. — И как? Тебе понравилось? — Не помню, — Рюноске пожимает плечами. — Кажется, было красиво. Но я тогда думал о чём-то другом. О зачетах, наверное. Или о том, что зря теряю время, и лучше бы посидел в тишине своей комнаты, читая интересную книгу. На небо я особо не смотрел. Ацуши понимающе мычит, присаживаясь на край кровати рядом с ним. — Значит, ты толком и не видел ничего. Считай, что на фестивале не был совсем. Акутагава тихо усмехается: — Пожалуй, можно и так сказать. — Тогда… Хочешь сходить со мной? — Ацуши снова давит тёплую улыбку, и его голова лёгким жестом опускается на чужое плечо. Седые волосы слегка щекочут кожу, отчего Рюноске жмурится. — Я… Не знаю. Если меня вдруг снова накроет очередной приступ, то… — Я буду рядом с тобой, — успокаивающе говорит Ацуши. Его ладонь осторожно скользит к свободной руке Акутагавы, накрывая сверху. — И никуда от тебя не денусь. Мы придем вечером, когда не будет палящего солнца, будем держаться отдельно от больших скоплений людей, не торопясь прогуляемся по ярмарке. Если тебе не понравится, мы сразу же пойдём домой. Обещаю. Рюноске глубоко вздыхает: — Ты так сильно хочешь там побывать? — С тобой — да, — он расслабленно прикрывает глаза, чувствуя, как Акутагава прижимается к его макушке. — Ты мне сказал однажды, что желаешь запечатлеть что-то важное для себя. Я понял, что тоже этого хочу. Акутагава замолкает. Чужое теплое дыхание приятно ласкает кожу, расходясь вдоль шеи волной из мурашек и тепла, и он поддается искушению, тоже закрывая веки. В голове сотни, тысячи спутанных мыслей, и кажется, словно каждая из них неизбежно приводит его к Ацуши — точкой невозврата, маленькими, кривыми линиями, которые вот-вот пересекутся в неизбежном столкновении прежде, чем разойтись навсегда. Тогда Рюноске посещает самое страшное и неожиданное открытие — рядом с Ацуши ему жить хочется. — … Хорошо. Давай сходим на фестиваль фейерверков. Вместе. — Ура! — Ацуши широко распахивает глаза, подскакивая на месте, и, не сдержав эмоций, сгребает Акутагаву в объятия. — Ты лучший! Рюноске вздрагивает от неожиданности, успевая только глухо вскрикнуть. Объятия выходят слишком резкими и крепкими, но уже через секунду он чувствует, как Ацуши ослабляет хватку, слегка опешив и придя в себя. — Прости, прости, — Ацуши отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо, виновато растягивая улыбку. — Я не хотел. Просто я так рад, ты даже не представляешь! — А мне представлять и не надо, — тихо отвечает Рюноске, поправляя трубку капельницы, которая чуть сдвинулась от резкого движения. — Ты, вообще-то, особо и не скрываешь своей радости. Ацуши смущённо трёт затылок, но улыбка с его лица не сходит ни на миг, продолжая сиять тёплой беззаботностью. Такой до невозможности глупый, что Акутагаве приходится закусить щеку изнутри, лишь бы собственный тихий смешок сдержать. — Не скрываю, — соглашается он. — И никогда не стану. Мне не стыдно показать свою радость, ведь это — мои искренние чувства. Если их прятать, разве когда-нибудь станешь счастливым? Акутагава выгибает уголок губ, опуская взгляд, и смотрит на их пальцы, что сплетаются едва-едва ощутимыми касаниями на самых кончиках. Прикосновения почти невидимые, призрачные совсем, и оттого так дорого их присутствие. … Правда, иначе счастливым не станешь. — Только… — Ацуши вдруг стыдливо поджимает губы, разрывая тишину, повисшую между ними. — Есть одна проблема. Рюноске с интересном склоняет голову, окидывая юношу взглядом. — У меня… Нет юкаты для фестиваля. — Да ты издеваешься…

***

Говорят, когда по-настоящему сильно чего-то желаешь, оно обязательно сбывается. Ацуши не знал, правда ли это. В его жизни никогда не случалось ничего, что могло бы заставить его опустить тяжёлые веки, растворяясь в мечтаниях и подкидывая себя в невесомость — куда-то далеко-далеко, где люди летают, отрываясь от земли; где в темноте сомкнутых глаз видят искры и молнии, чувствуют на ощупь мягкие облака, плывущие в спокойствии по небосводу. И это так смешно, так по-настоящему глупо — никогда не о чём не мечтать, имея под рукой бескрайние просторы. Имея целую жизнь, которую он раньше тратил на бесконечную гонку, даже не задумываясь о том, что можно просто остановиться. Просто протянуть руку и коснуться кого-то дорогого сердцу. Просто захотеть — и наконец тогда осознать, что именно это твоё самое тёплое, искреннее желание. Ацуши приходит к пониманию, когда медленно поджимает губы, кончиками пальцев скользя к худой ладони Рюноске, и мягко, почти невесомо, цепляется за его собственные. В глазах Акутагавы отражаются огни, что встречают их обоих у входа на фестиваль, и вместе с яркими искрами, ползущими по черной радужке, на дне его зрачков расползается приятное смущение. Родное и такое пугливое, которое всем остальным незаметно было бы, но Ацуши уголки губ поднимает в нежности, по одной только маленькой родинке в отблесках света узнавая родное тепло. Акутагава щурится, от неловкости потирает щеку тыльной стороной свободной руки, и Ацуши смеяться хочется — тот словно взбалмошный, напуганный пёс, ближе жмётся, отступая от толпы, проходящей мимо. А затем выдыхает резко, будто собираясь с силами. Впереди целый вечер, наполненный красками и светом. — Ты как? — Ацуши спрашивает, слегка склоняя голову, и пальцами ненавязчиво проводит поверху бледных ладоней. — Всё в порядке? — В порядке, — Рюноске медленно кивает, постепенно приходя в чувства. — Просто… Здесь так много народу. — А ты смотри только на меня, — улыбаясь, отвечает он. — С этим я, возможно, смогу справиться. — Конечно, сможешь. Я ведь буду рядом с тобой и никуда не уйду. Акутагава глухо усмехается. Лучше бы Накаджима Ацуши бежал от него со всех ног, когда то еще было возможным. Так хочется сказать ему убираться подальше, пока ещё не слишком поздно. Пока не стало больно, пока струна, что между ними натянулась невидимой нитью, не оборвалась, оставляя им обоим кривые обрубки. Но разве он смеет говорить такие слова, когда сам на грани отчаяния вился около его тепла в надежде, что он подарит ему смысл? Разве смеет просить его исчезнуть из своей жизни, когда сам так безалаберно и жестоко вплел себя в его? Акутагава не может набраться сил, когда следует замутненным взглядом по чертам его лица, опускаясь к белоснежной юкате, так красиво сидящей на талии. Ацуши в ней похож на цветущую лилию. На длинных ресницах в самый разгар летнего тепла у него — аккуратным слоем выложенные снежинки, и Рюноске смотрит на них, забывая обо всём на свете. Смотрит только на Ацуши, как и обещал. И чувствует, как та самая невидимая струнка вокруг горла затягивается в петлю для умирающей собаки. Говорить об этом уже слишком поздно. — Не передумал ещё идти? — Ацуши спрашивает, выдерживая дразнящую улыбку, и хитро щурится. Акутагава хмыкает, крепче обхватывая его руку, и делает шаг вперед: — Нет, не передумал. Не говори, что я зря тратил время и искал тебе юкату. — Не зря! Она мне очень нравится… — Вот и хорошо, — довольно резюмирует Акутагава, начиная неспешно подниматься вверх по каменным ступеням. В этом году фестиваль, как и всегда, проходит на холме, ведущем возвышенностью к храму. Каменная лестница тянется длинной светлой дорожкой, украшенная праздными лентами и флажками, и с каждым шагом всё больше теряется среди густых деревьев. Между клёнами и старыми соснами, уходящими куда-то ввысь, качаются бумажные фонари, окрашивая листву в янтарь и золото, а ветер время от времени срывает с ветвей теплый шелест, похожий на чей-то приглушенный шепот. Чем выше они поднимаются, тем гуще становится запах лета. Стоит пройти через красные ворота, встречая, наконец, яркие огни фестиваля, как в ноздри тут же бьет сладкий запах сиропа и растаявших карамельных яблок. Дым от жаровен слегка окутывает глаза, но вскоре растворяется в свежести ночной травы и тонком аромате благовоний, доносящегося со стороны храма. Всё смешивается между собой так странно и правильно, что у Ацуши начинает кружиться голова. Внизу, у подножия холма, город медленно тонет в сумерках. Окна домов вспыхивают одно за другим, похожие с этой высоты на крохотные свечи, а над крышами уже проступает глубокое вечернее небо, ещё синеватое по краям. Совсем скоро и его окончательно поглотит темнота. Людей вокруг действительно оказывается много, но узкая улочка, пусть и набитая битком до отказа, кажется Ацуши невероятно уютной. Он то и время поглядывает на Акутагаву, считывая его легкий шаг в скоплении окружающего гомона, и продолжает мягко поглаживать по тыльной стороне его ладони, так успокаивая накатывающее волнение от предстоящего вечера. Рюноске волнуется тоже, и сложно понять, оттого ли, что они так долго держатся за руки. Сегодня они у Акутагавы непривычно тёплые. Он ведь не против, что Ацуши так бездумно хватается? Если подумать, он никогда и не спрашивал, можно ли… Но Рюноске цепляется пальцами в ответ, сплетая их в замочек, и от этого на сердце становится самую капельку легче. Ацуши улыбается уголками губ и осторожно тянет его за собой дальше, позволяя толпе медленно подхватить их в своё течение. Они останавливаются у первой же палатки с едой, где над жаровней лениво поднимается белый дым. Акутагава здоровается с владельцем лавки, а Ацуши завороженно наблюдает за тем, как тот переворачивает такояки тонкими палочками. Золотистые шарики шипят в масле, покрываясь хрустящей корочкой, и разыгрывают аппетит. Ацуши ведь никогда не бывал на подобного рода мероприятиях — отчего-то вспоминается Рюноске, который с незаметной ухмылкой наблюдает за тем, как его глаза искрятся от таких, казалось бы, мимолетных и простых вещей. Он в каждой мелочи способен рассмотреть прекрасное. И этим завлекает всё ближе к себе. — Две порции, пожалуйста, — говорит Акутагава. Из глубокого рукава юкаты он достает бумажник, расплачиваясь за еду, а после протягивает одну из палочек юноше. Прежде чем Ацуши успевает отказаться, он прижимает шарики к его рту, довольно хмыкнув. — Расплачиваться буду я. А ты просто наслаждайся фестивалем. — Н-Но… А-ай, яй, горячо-то как! — он обхватывает порцию руками, отрывая от губ, и обдувает такояки, дабы те поскорее остыли. — Ты с ума сошёл? Так и до ожога недалеко! — Не преувеличивай, кнопка, — Рюноске пожимает плечами, но не старается спрятать радость, что выплывает на поверхность привычной колкостью. — Губы твои в порядке, а с языком ничего не случится. Он у тебя слишком длинный. В крайнем случае, на починку используешь свою горе-стипендию, которую я для тебя прилично экономлю. — Прошу прощения?! — возмущается Ацуши. — Это ты, вообще-то, ко мне первый привязался! Как у тебя совести хватает называть меня болтливым?! — Я не называл. — И что тогда значат твои слова? — То и значат: у тебя длинный язык, — с довольной ухмылкой повторяется Акутагава, откусывая верхний шарик. — Понятия не имею, что ты там под этим себе надумал. Ацуши раздраженно вздыхает, опуская брови, и обиженно припадает к чуть остывшим такояки, следуя примеру юноши. Дурак последний. Самый настоящий. — С тобой просто невыносимо спорить, ты знал об этом? — Догадывался, — протягивает Рюноске. — Вот и славно! Акутагава хмыкает, но ничего не отвечает — просто продолжает жевать, глядя куда-то в сторону: исследуя огоньки и хватаясь взглядом за что угодно, кроме Ацуши, потому что, если он посмотрит на него сейчас, то непременно рассмеется. А смеяться ему не хочется, ведь внутри тогда обязательно всё на винтики распадётся. Ацуши тем временем набивает рот такояки и старательно дуется, но уже через минуту забывает о своей обиде, потому что мимо проходит торговец с передвижной лавкой, полной крохотных стеклянных фигурок. Он дёргает Рюноске за рукав, указывая пальцем на тележку: — Пойдём посмотрим поближе? — Это же просто безделушки, — невозмутимо отзывается Акутагава. — Ну и что? Они красивые. Пойдём. А перед глазами, стоит только оказаться вблизи, стеклянные фигурки животных расстилаются, как настоящий хрусталь, поблескивающий в свете фонарей. Крохотные лисицы с вытянутыми мордочками, зайцы с прижатыми ушами, птицы, черепахи и даже стеклянные рыбки — все они переливаются золотом и серебром, ловя отблески праздничных огней. Ацуши замирает, склонившись над тележкой, и его глаза загораются детским восторгом. — Смотри, — шепчет он, в ухмылке растягивая губы и указывая на самую маленькую фигурку. — Это же вылитый ты! Рюноске опускает взгляд. На самом краю, чуть поодаль от остальных, стоит выдутая из стекла фигурка крохотного ежа. Иголки его растопырены во все стороны, а маленькие глаза-бусинки, пусть и без цвета, отражают знакомое недовольство, будто писанное с подобия Акутагавы. — Ёж, — неоднозначно констатирует он. — Ёж, — радостно подтверждает Ацуши, расплываясь в улыбке еще шире, чем прежде. — Ну, скажи же, что похож! Одно лицо! — Вау, а я думал, что тебе моё лицо нравится. Теперь мне придётся доживать остаток дней с осознанием, что у меня такая вытянутая и глупая морда. Ацуши на мгновение смолкает, глупо хлопая ресницами, а затем заливается искренним, звонким смехом, от которого у Рюноске что-то внутри переворачивается и замирает в ожидании. — Нет-нет-нет! Ты всё не так понял! — он выставляет руки вперед, будто защищаясь. — У тебя очень красивое лицо. — Да что ты говоришь. Акутагава едко усмехается, глаза уводя куда-то в землю, и от неприятного чувства, что селится в груди, больше и слова не может сказать. Так отвратительно смотреть в зеркало на свое отражение, отвратительно думать, каким жалким и бледным он стал, проигрывая этой жестокой болезни. Сквозь нервно сжатые пальцы он не видит ничего, кроме собственных страданий, окрашенных в выедающий красный цвет. Как в этом отчаянии можно рассмотреть хоть что-то прекрасное? Как Ацуши может считать его красивым? После всего, что он видел, после всего, что Рюноске ему наговорил, он правда… — Я серьёзно! — Ацуши выхватывает ладонь Акутагавы, отводя его в сторону от тележки, и тот непонимающе моргает, когда чужие пальцы осторожно проводят мягкие линии вдоль лица, прижимаясь подушечками где-то около скул. — Ты невероятно привлекательный. Слышишь? Рюноске застывает, а его дыхание сбивается от этой внезапной, ошеломляющей близости. Невозможно. Пальцы Ацуши скользят по его скулам так бережно, почти благоговейно, очерчивая линию подбородка, касаясь висков, замирая на мгновение у переносицы, что Акутагава в неверии поджимает губы. Он не решается заглянуть в его глаза, и потому неловко переминается с ноги на ногу в надежде, что всё это скоро закончится. Ацуши вытягивает глупую улыбку и, с невиданным прежде трепетом, подходит чуть ближе, кажется, совершенно не выдерживая очерченных границ. … Если подумать, а те вообще когда-то были? — Вот здесь, — тихо говорит он, ведя большим пальцем по его скуле, — у тебя самая красивая линия. Острая, чёткая, чем-то напоминает старые гравюры. А здесь, — он тянется от переносицы вниз и касается кончика его носа, осторожно поддевая вытянутую форму, — изящный профиль. Ты вообще когда-нибудь видел себя со стороны? — Я не… — Подожди, я не закончил, — шепотом перебивает Ацуши. Его палец скользит вбок, очерчивая мягким касанием точку слева. — Мне безумно нравится твоя родинка. Такая крохотная, но так много говорит о тебе: когда ты улыбаешься, когда ты хмуришься, когда задумчиво смотришь куда-то в пустоту, она плывёт по твоему лицу, как маленькая звёздочка. И рядом с этой звездочкой — глубокая, чёрная бездна из твоих глаз, что выплюнули её на бледное небо. В них можно смотреть часами напролет, можно потеряться, можно утонуть. Всё в тебе прекрасно, Рюноске. Ты — прекрасен. Больше никогда в этом не сомневайся. Акутагава нервно сглатывает, решаясь поднять взгляд всего на долю секунды, и, только встретившись с Ацуши, чувствует, как жар смущения ошпаривает кожу, въедаясь пунцовой рябью где-то на кончиках ушей. Как он может говорить подобные вещи с такой искренностью? Уму непостижимо! Ещё и радуется, как ребенок, которому его смущение, вероятно, приятно до покалывания под пальцами. Акутагава и не вспомнит, когда его трогали с такой нежностью в последний раз… Давно. Это всё было неприлично давно. — А теперь ты закончил? — спрашивает он наконец, выплевывая слова слишком спешно от смущения. — Господи… Откуда ты таких слов понабрался? — А тебе не нравится? — Ацуши безобидно улыбается и убирает руки от его лица, но лишь для того, чтобы взять ладонь Рюноске в свою. — Подумал вот, что к оценке твоей красоты нужно подходить ответственно. Я, вообще-то, старался. Акутагава сглатывает нервно, делая неловкий шаг вперёд, чуть прикрывая лицо ладонью, и в воздухе виснет тепло, которое укрывает и затягивает внутрь своей густотой. Тепло, отличное от знойного лета. — Мы… Опоздаем на фейерверки. Отсюда ничего не будет видно. Верно. Они ведь за этим сегодня сюда пришли. Ацуши смиренно прикрывает глаза всего на пару секунд, позволяя приятному ветерку омыть лицо, и, не пряча улыбки, медленно кивает в согласии. Их пальцы остаются переплетены.

***

Ацуши убедился в том, что люди были правы, когда говорили о красоте ночного неба, покрытого яркими вспышками и искрами. Он смотрел на фейерверки, запрокинув голову, и чувствовал, как каждый залп отдаётся где-то глубоко внутри — не в ушах даже, а в самой груди, в том месте, где теперь жило что-то такое же огромное и светлое. Мириады огней рассыпались на маленькие крошки, подобно светлячкам, расцветая на чёрной пелене небосвода. А затем угасали, опадая где-то над рекой и оставляя после себя только дрожащий след на сетчатке и запах пороха в тёплом воздухе. По течению их пепел уносило вместе с бумажными фонариками, несущимися куда-то вдаль сквозь старые красные ворота. — Тебе понравился фейерверк? — вдруг спрашивает Ацуши. Они медленно прогуливались вверх по узкой тропинке, что вела к старому храму. Толпа редела: большинство гуляющих остались у реки и скромных лавочек ярмарочных купцов, и только редкие пары поднимались по каменным ступеням туда, где в окружении старых сосен пряталось синтоистское святилище. Фонари здесь горели мягче, и ветер шумел в кронах деревьев, заглушая далекую музыку. — Да, он был… Красивый, — Акутагава мычит в ответ. Его гэта отстукивают ритм по каменным ступеням, разбавляя оглушающее пение цикад. Только признаться Ацуши в том, что он ни на секунду не посмотрел на небо, духу не хватает. Да и как признаться? Как облечь в слова то, что весь этот грандиозный, ослепительный фейерверк прошёл для него где-то на периферии — шумом, цветом, дрожащим светом, — но не более? Потому что настоящее небо было другим. Настоящее небо смотрело на мир распахнутыми глазами, в которых плавает янтарь, смешанный с аметистом; и именно в них отражались огни. Алые, золотые, серебряные, что вспыхивали и гасли, сменяя друг друга, а Рюноске смотрел на них завороженно, не в силах отвести взгляд. Он видел фейерверки отражёнными в хрусталиках чужих зрачков. — А ты что думаешь? — спросил он, когда они поднялись еще на несколько ступеней. — Тебе понравился? — Очень, — Ацуши улыбнулся. — Спасибо, что сходил сюда со мной. Акутагава кивает в ответ, ненадолго умолкая. Ему хочется сказать что-то ещё, но слова застревают в горле, и он лишь крепче сжимает тёплые пальцы в своей ладони. — Я в детстве часто ходил в храмы, — вдруг говорит Ацуши, и голос его звучит мягко, задумчиво, будто он рассказывает не столько Рюноске, сколько самому себе. — Родители меня туда водили. На Новый год, на праздники, иногда просто так — настоятель был другом моего отца. Я тогда мало что понимал, просто бегал по ступеням, играл сам с собой, прыгая между воротами, прятался за статуями. Но мне нравилось, там было спокойно. Знаешь, как будто всё плохое оставалось где-то внизу, где его больше не видно и не слышно. — Ты веришь в Бога? — заинтересованно спрашивает Рюноске. — Не знаю. Мои бабушка и дедушка были католиками, а родители не приняли веру, — Ацуши пожимает плечами, не сдерживая легкой улыбки. — Я не могу сказать, что вижу Богом кого-то единого. Слишком много воли и могущества в лице одного — страдать и распоряжаться судьбами всех остальных. Это… пугает, наверное. Но я верю, что есть что-то больше нас. Он поднимает голову и оглядывает храм: старые деревянные балки уже потемнели от хода времени, а краска давно облупилась с резных столбов. Над головами на ветру медленно качаются бумажные фонари, отбрасывая на стены дрожащие золотые тени. — Мне нравится думать, — продолжает Ацуши, — что боги — они не такие, как в книжках или кино. Они не строгие судьи, не могущественная сила, не карающая рука, а что-то вроде… ветра. Или света. Что-то, что нельзя потрогать, но можно почувствовать. И когда ты стоишь у алтаря, хлопаешь в ладоши — тебя обязательно кто-нибудь услышит. А если твои намерения искренне чисты, однажды твоё желание исполнится. Акутагава давит тихую усмешку, пряча её в тени, и старается незаметно подогнуть уголки губ. Так много в его груди надежды на что-то светлое и тёплое, что даже в месте, где собирается вера тысяч человек, верить ни во что другое попросту не хочется. — Рюноске, — Ацуши поворачивается к нему. — Ты веришь во что-нибудь? — Я никогда не задумывался об этом, — признаётся Акутагава. — Мои родители не были религиозны. В храмы мы не ходили. Может, поэтому я таким и родился, ведь за мной особо никто не присматривал. Ацуши от непонятной обиды поджимает губы, неловко перебирая пальцами рукава юкаты. — А ты… Просил когда-нибудь, чтобы кто-то спас тебя от всего этого несчастья? — У меня потерялся голос от того, как долго я просил. Я не знал, к кому обращаться, не знал, на кого злиться от бессилия. На одного ли жестокого бога или на их бесконечное множество — за то, что всё обернулось так. И эта невозможность выплеснуть свою злость и обиду пожирала меня целиком на протяжении долгих, одиноких лет. Ведь разве можно злиться на бога, обращаясь в небо, и даже не знать, дойдут ли когда-то твои крики хоть до кого-нибудь, кто смотрит на нас сверху? Разве можно злиться на того, в кого не веришь? А если вдруг поверишь — как простить богам то, что они со мной сделали? Не хочу. И не смогу. Ацуши понимает. Не отчаяние, которым судьба Рюноске наделила, а то крохотное, противное желание ненавидеть всё вокруг себя. Мечтать уничтожить всё, к чему прикасаешься, всё, что так сильно любишь, всё, что смеет продолжать жить дальше, когда самому Рюноске остается лишь горькое смирение, застрявшее поперёк горла. Его не проглотить, не сплюнуть, не выблевать отвратительным комком, что в приступе распирает грудную клетку и отнимает оставшийся недолгий воздух. Ацуши мягко касается ладони Акутагавы, успокаивающе поглаживая по костяшкам. — Ты прав. Мы не можем знать, есть ли боги, слышат ли они нас, специально ли посылают нам несчастье. Но если они всё-таки существуют… — Ацуши задумчиво обрывается на полуслове, когда вдвоем они наконец выходят к самому верху алтаря. — Возможно, мы попросту слишком мелкие для них, чтобы нас наказывать или награждать. Боги просто наблюдают и иногда, очень редко, посылают кого-то, кто может стать твоим спасением. Рюноске расслабленно прикрывает веки, тихо усмехаясь: — Ты думаешь, что ты — моё спасение? — Нет, — Ацуши качает головой, расплываясь в нежной улыбке. — Я думаю, что мы спасли друг друга. Акутагава позволяет этим словам раствориться в тишине. Ацуши от неё всё ещё не страшно.

***

— Смотри, — говорит Ацуши, подводя Рюноске к решетчатому ящику для пожертвований, и достаёт из рукава юкаты несколько монет. Он протягивает одну Рюноске, кладя её аккуратно на ладонь. — Нужно бросить монетку в ящик, потом дважды хлопнуть в ладоши и загадать желание или помолиться. — Я знаю, как это делается, — Рюноске бубнит, и то, быть может, звучит немного резковато, пусть Ацуши и не замечает. Он берет монету, и их пальцы на мгновение соприкасаются. — Просто никогда не пробовал. — Ничего страшного, все бывает впервые. Если волнуешься, то просто повторяй за мной. Ацуши первым подходит к алтарю. Бросает монетку — та падает с глухим звоном, — дважды хлопает в ладоши, медленно закрывает глаза. Его губы едва заметно шевелятся, но Рюноске в темноте слов не разобрать. Он стоит чуть поодаль, наблюдая за тем, как ветер трогает волосы Ацуши, а фонари освещают его лицо мягким золотом, и вновь ловит себя на том, что улыбается. Улыбку так же быстро приходится спрятать рукавом, стоит Ацуши повернуться, подзывая его к себе: — Теперь твоя очередь! Акутагава смиренно кивает, а затем подходит ближе. Бросает врученную монету, хлопает в ладоши — раз, другой, едва цепляясь пальцами между собой, — и замирает. Он не знает, что говорить, не знает, о чем еще можно было бы попросить, прекрасно понимая, что время давным давно на исходе. Не знает, к кому обращаться, чтобы не получить издевательский плевок в лицо, прося глупой отсрочки до неизбежного. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое он так долго считал пустым, рождается простая, ясная мысль: «пусть у Ацуши всё будет хорошо. Даже когда меня не станет, пусть у него всё будет хорошо». И остаётся лишь надеяться со всей той силой, что еще зияет в груди, что хоть один нелепый бог на этом свете сжалится и наконец-то его услышит. Когда они отходят от алтаря, Ацуши тянет его за руку к стенду с эма. Таблички все одной формы, то новые, более светлые, то старые — размытая древесина от дождя со смазанными иероглифами. Они колышутся по ветру почти как колокольчики, издавая глухой стук при соприкосновении. — Это называется эма, — Ацуши берёт с подноса две пустые таблички и одну вкладывает в ладонь Рюноске. — На них пишут свои желания, оставляя в храме для Богов в надежде, что когда-нибудь они их исполнят. Рюноске вертит табличку в руках — гладкое дерево, пахнущее кипарисом, чуть шершавое по краям. Он слегка хмурится: — И зачем это нужно? Боги ведь всё равно не могут ответить каждому. Разве не глупо полагаться на волю случая? А если это случай, как у него, то глупо желать и вовсе. — Может быть, — Ацуши пожимает плечами, и на губах его играет лёгкая, задумчивая улыбка. — Но я думаю, смысл этого вовсе не в богах. Вернее, не только в них. Понимаешь, когда ты записываешь желание, ты как будто даешь ему форму. Делаешь его настоящим. Перестаешь скрывать его внутри, где оно может зачахнуть и исчезнуть. Ты выпускаешь его в мир — пусть даже на маленькой деревянной дощечке, и мне кажется, что от этого на сердце становится немного легче. Попробуешь? Акутагава неловко ведёт головой, а затем кивает, соглашаясь. — Что мне нужно сделать? Просто что-нибудь написать? — Что угодно, чего искренне желаешь, — Ацуши подходит чуть ближе, протягивая ему маркер. — И обязательно напиши своё имя. Рюноске принимает в руки фломастер, выдерживая молчаливый взгляд на деревянной табличке, что слегка подергивается в крепкой хватке. Он недолго думает, открывая колпачок, и быстрыми взмахами оставляет короткое послание, которое после осторожно прижимает к груди, словно прощаясь. А затем, подойдя к стенду, вешает дощечку за длинную красную веревочку, пуская её колыхаться на ветру среди множества десятков других. Там она и затеряется, вероятно, навсегда. — Ну как? Написал что-нибудь? — спрашивает Ацуши, когда Рюноске возвращается. — Написал. — И что? — А я не скажу, — уголки губ Акутагавы чуть вздрагивают в довольной ухмылке. — Ни тебе, ни кому-либо ещё. Иначе не сбудется. — А я думал, что ты в такую ерунду не веришь, — дразняще протягивает Ацуши, исписанную табличку пряча за спиной. — Я тогда тебе тоже свою не покажу. — Вот и правильно. Нечего незнакомым людям все секреты раскрывать. — Да ну тебя! Дурак… И чего ты смеёшься? Рюноске прикрывает лицо, выглядывая из-под смятого рукава юкаты: — Ты забавный просто. Ацуши хмыкает, обходя его стороной, и, отвлекаясь, наконец вешает свою табличку. Спрыгнув со ступеньки, он поднимает взгляд на Акутагаву, и слегка хмурит брови, чем вызывает ещё более довольную улыбку. — Ну, что такое, кнопка? Я обидел тебя своим маленьким секретом? — Ещё чего. И не мечтай. — Такие глупости я бы в табличку не записывал, — дразняще протягивает Рюноске, а затем резко умолкает, слегка потупив взгляд. — Но вообще-то… Есть одна вещь, о которой я хотел бы тебя попросить. Ацуши вдруг меняется в лице, и удивление приходит на смену прежней легкой хмурости. Он непонимающе хлопает глазами, прежде чем поинтересоваться: — О чём ты? — Ты как-то спрашивал у меня, где я люблю гулять. Хочу показать тебе одно очень важное для меня место, — Акутагава протягивает дрожащую ладонь, одаряя его тенью мягкой улыбки. — Не против на него посмотреть? И если прежде у Ацуши были мечты, все они рассыпались в прах от простого крохотного желания: видеть эту улыбку снова, и снова, и снова.