Eğer bir bulut olsaydım/Если бы я была облаком

Исо Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и слушал её дыхание уже несколько часов — ровное, глубокое, наконец-то спокойное, без тех судорожных всхлипов, которые вырывались у неё во сне в первые минуты, когда он уложил её на подушку и укрыл одеялом. Она проспала час— или два, он сбился со счёта, — а он всё это время просидел на полу, боясь пошевелиться, боясь вздохнуть слишком громко, чтобы не разбудить, не нарушить этот хрупкий, едва установившийся покой. Нога затекла, спина болела, шея затекла от неудобной позы, но он не двигался. Потому что каждые несколько минут она вздрагивала во сне, сжималась в комок, что-то бормотала — неразборчиво, испуганно — и ему приходилось наклоняться, шептать: «Тихо-тихо, всё хорошо, я здесь, спи», — и гладить её по плечу, пока она снова не расслаблялась. В голове было пусто. Нет — не пусто. Там был шум — белый, густой, тяжёлый, похожий на помехи в радиоэфире, когда настраиваешь старый приёмник и не можешь поймать нужную волну. Исо знал этот шум. Он приходил всегда после того, как случалось что-то, с чем он не мог справиться здесь и сейчас, что требовало немедленных действий, но эти действия нужно было отложить — потому что сначала нужно убедиться, что она в порядке, сначала дождаться утра, сначала придумать план. Он убивал раньше. Не один раз и не два — столько, что сбился со счёту где-то после третьего года службы в спецподразделении, когда операции стали рутиной, а имена целей — просто строчками в досье, которые он просматривал перед вылетом и забывал сразу после возвращения. Государство, выдавало медали, называло героем, хотя ни одна медаль не смывает кровь с рук, а ни одна похвала не убирает из головы лица тех, кто смотрел на него перед смертью. Но те убийства были другими. Холодными, безличными, профессиональными — цель, задача, выполнение, отчёт. Он никогда не знал, кто эти люди на самом деле, не хотел знать, потому что знание делает больно, а боль мешает работать. Это был так давно, как будто в другой жизни. В этой же реальности Исо был просто весёлым парнем — беззаботным, громким, вечно влипающим в истории. И никому бы и в голову не пришло, что за этой улыбкой может скрываться что-то ещё. Если бы его семья знала, чем он занимался на службе, вряд ли смотрели бы на него так же, как сейчас. На деле же он просто не хотел возвращаться домой — в этот кошмар, в эту вражду. Он просто игнорировал проблему, как умел: затыкал уши, заливал глаза, забивал голову чем угодно, лишь бы не думать. Теперь было другое. Теперь он знал имя, знал лицо, знал, где этот человек живёт, что ест на завтрак, с кем пьёт чай по вечерам. Он знал, как этот человек пахнет — чувствовал его запах на одежде Фадиме, когда обнимал её, когда прижимал к себе, пытаясь согреть, успокоить, защитить. Гнилой, сладковатый, омерзительный запах чужого мужчины на её коже, в её волосах, на её губах — и это знание разъедало его изнутри, как кислота, сжигало все мосты, все сомнения, все доводы рассудка, которые твердили: «Ты не палач, ты не судья, ты не имеешь права». Исо сжал кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы на коже. Физическая боль отрезвляла, возвращала в реальность, не давала провалиться в ту тёмную, липкую ярость, которая клокотала где-то в груди и требовала выхода. Он вспомнил, как она говорила — ровным, пустым, безжизненным голосом, будто пересказывала сцену из фильма, который её заставили посмотреть против воли. «Он закрыл дверь». «Он был тяжёлый». «Он зажимал мне рот». «Я не могла дышать». «Он был сильнее». В каждой фразе — кровь. Не та, что течёт из раны, багровая и пугающая. Та, что сочится из души — тёмная, густая, невидимая, но от этого не менее реальная. Исо закрыл глаза — и перед мысленным взором встала картинка, которую он не хотел видеть, но которая упрямо проецировалась на внутреннюю сторону век, как старый, потрёпанный фильм, который прокручивают в кинотеатре снова и снова. Её — маленькую, испуганную, бьющуюся под тяжёлым телом, царапающуюся, кусающуюся, но не способную сдвинуть с места эту гору мышц и похоти. И его — нависающего, потного, с блестящими, безумными глазами и влажными, жадными губами, которые что-то шепчут — оскорбительное, грязное, унизительное. Он сжал кулак снова — на этот раз сильнее, до хруста в суставах, до острой, режущей боли, которая на секунду затмила всё остальное. И открыл глаза. «Ты должен держать себя в руках», — сказал он себе мысленно, голосом инструктора из учебки, который вдалбливал им это на каждой тренировке, каждую минуту, каждый час. «Сначала — она. Потом — он. Сначала убедись, что она в порядке, что ей ничего не угрожает, что она может дышать, спать, жить дальше. А потом — сделаешь то, что должен.». Он повернул голову, посмотрел на Фадиме. Свет от уличного фонаря падал на её лицо через тонкую занавеску, и оно казалось сейчас совсем детским — беззащитным, с припухшими от слёз веками, с искусанными губами, на которых запеклась кровь там, где она прокусила кожу, пытаясь не закричать. Такая маленькая, такая хрупкая — в этом огромном свадебном платье, которое разметалось по кровати белым облаком, она выглядела как сломанная кукла, которую посадили на полку и забыли. И столько всего пережившая за свою короткую жизнь. Он вспомнил её в лицее — том самом Трабзонском лицее, куда они ходили вместе, потому что вне деревень вражда ставилась на паузу, и дети Фуртуна и Кочари сидели за одними партами, стиснув зубы, ненавидя друг друга за грехи предков, о которых они сами уже почти ничего не помнили. Тогда — в средних классах, когда он был ещё зелёным, неуклюжим подростком с длинными руками и ногами, которые никак не желали слушаться — он дёргал её за косы. Не потому что хотел обидеть — просто не знал, как ещё привлечь внимание девочки с чёрными, как вороново крыло, волосами и глазами, которые могли прожечь дыру в бетонной стене. А она — вместо того, чтобы заплакать, пожаловаться учительнице или позвать старшего брата — развернулась, залезла на стул, стащила его пенал со шкафа, куда он сам его закинул в приступе дурацкого мальчишеского бахвальства, и швырнула ему в голову со словами: «Ещё раз тронешь — убью». С тех пор он не трогал. С тех пор он смотрел на неё издалека, тайком, боясь даже подойти, боясь, что она снова посмотрит на него своими чёрными глазами и скажет что-то такое, от чего земля уйдёт из-под ног. А она не замечала — или делала вид. У неё была своя жизнь, свои заботы, свои тайны, в которые он не имел права влезать. Он думал, что это пройдёт — эта странная, почти болезненная привязанность, которая не имела никакого смысла. Влюблённость в девушку из вражеского рода — что может быть глупее? Но время шло, годы сменяли друг друга, Исо уехал в армию, потом в спецподразделение, потом работал на чайном производстве Фуртуны. Женщины были — да, были. Красивые, умные, доступные, не из Кочари, не с чёрными косами и глазами, от которых бросало в дрожь. Но ни одна из них не заставляла его сердце биться чаще, ни одна не снилась ему по ночам, ни одну он не искал взглядом в толпе, возвращаясь из очередной командировки. А теперь она была здесь. Его жена — пусть фиктивная, пусть по принуждению, пусть вынужденная — но его. По документам, по жизни, по той нелепой, дурацкой случайности, которая свела их в этой комнате, на этом горном плато, на этой проклятой свадьбе, которая должна была стать началом их общей истории. Но он не мог к ней прикоснуться — она ещё не готова. Не мог сказать ей о своих чувствах — она ещё не оправилась от удара. Мог только стоять на коленях и клясться в верности, надеясь, что когда-нибудь она посмотрит на него не как на врага, не как на спасителя, не как на представителя ненавистного рода — а просто как на мужчину, который любит её. По-настоящему, без условий, без ожиданий, без требований. «Ты даже не знаешь, как я тебя люблю», — подумал он, глядя на её спящее лицо, на рассыпавшиеся по подушке чёрные волосы, на длинные ресницы, которые подрагивали во сне, словно она видела что-то беспокойное. Исо провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами жёсткую щетину — он не брился уже двое суток, и это его раздражало, но сейчас было не до того. В голове уже складывался план, детали, маршруты, риски — всё то, чему его учили на спецподготовке, всё, что он применял на практике десятки раз, но никогда — с такой личной, почти животной мотивацией. Эюпхан. Исо уже знал, где тот живёт — в доме рядом с особняком Кочари, рядом с домом Адиля. Они не играли в детстве — между Фуртуна и Кочари была война, которая длилась больше века, и дети из этих родов не бегали вместе по горам, как бы ни пытались романтизировать прошлое старики. Но он знал расположение домов, знал тропы, знал, где бегают собаки, а где курят старики по вечерам. Все благодаря дронам. Он изучал всё это не для мести — просто так сложилось, что информация о врагах была его работой. Он знал, как пройти незамеченным. Как зайти в дом, где все спят. Как вывести человека так, чтобы никто не услышал. Его учили этому долгие годы, и он был лучшим в своём деле. Исо поймал себя на мысли, что его губы растягиваются в улыбку — невесёлую, мрачную, почти звериную. Он подумал о том, что скажет Эюпхану перед тем, как начать. О том, как долго будет длиться его наказание — не минуты, не часы. Он хотел, чтобы тот почувствовал всё, что чувствовала Фадиме. Беспомощность. Страх. Боль. Унижение. Он хотел, чтобы тот понял, за что умирает, и чтобы его последние мысли были о том, что он — ничто, мразь, которую не жалко. — Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, — прошептал Исо в пустоту комнаты, обращаясь к тому, кого здесь не было. — Ты даже не представляешь, на что я способен. Фадиме пошевелилась во сне, что-то тихо сказала — одно слово, неразборчивое, но испуганное. Исо тут же стёр с лица любые эмоции, наклонился к ней, погладил по плечу. — Всё хорошо, — сказал он тихо, так, как говорят с детьми, которым приснился кошмар. — Спи, Фадиме. Я здесь. Никто тебя не тронет. Она выдохнула — долго, облегчённо — и расслабилась, повернувшись на другой бок. Исо остался сидеть на полу. До рассвета оставалось ещё много времени — целая вечность, в которой нужно было ждать, готовиться, не сходить с ума от мысли, что где-то там, внизу, в долине, спит человек, который посмел тронуть его жену. Он вышел за дверь только тогда, когда убедился — Фадиме спит крепко, провалилась в ту глубокую фазу сна, из которой не просыпаются от скрипа половиц и шороха одежды. Дыхание ровное, пульс спокойный — он специально приложил пальцы к её запястью, проверяя, заодно чувствуя, как бьётся жизнь под его рукой, хрупкая, уязвимая, доверчивая. В коридоре он долго стоял, прислонившись лбом к холодной стене — штукатурка была шершавой, неприятной, давила на кожу, но это помогало сосредоточиться, собрать разбегающиеся мысли в одну жёсткую, прямую линию. В голове — ни одной посторонней мысли, только цель, только план, только он и его ненависть, которая клокотала где-то глубоко, в районе солнечного сплетения, согревая его изнутри. «Ты уверен?» — спросил внутренний голос, и в этом голосе он узнал Оруча — брата, который всегда был его совестью, его тормозом, его голосом разума, когда сам Исо терял голову. «Ты уверен, что хочешь этого? Что готов к последствиям?» «Да», — ответил Исо мысленно, и в этом «да» не было ни капли сомнения. — «Более чем уверен. Я готов ко всему. К войне между родами, к тюрьме, к смерти — ко всему, что за этим последует. Потому что если я этого не сделаю — она никогда не сможет спать спокойно. А я никогда не смогу смотреть ей в глаза». Он переоделся в гостиной, где была его импровизированная кровать. Чёрная одежда — вся, до последней нитки — сливалась с темнотой, не бликовала на свету, не шуршала при движении. Удобные ботинки с мягкой подошвой, которые он носил на заданиях, бесшумные, проверенные. Перчатки — тонкие, почти невесомые, но прочные, не оставляющие отпечатков. И нож — тот самый, старый, с потёртой деревянной рукояткой, который был с ним через всё: через горы, через пули, через смерть. Он не взял пистолет — слишком громко, слишком быстро, слишком милосердно. Он хотел, чтобы Эюпхан почувствовал. Всю боль. Весь страх. Всё унижение, которое испытала Фадиме. Дорога до Кочари заняла около часа на машине и ещё минут тридцать шагом по тропам, чтобы его машину не засветили. Но тропы — тропы были общими. По ним ходили и те, и другие, охотились в одних лесах, поили скот из одних ручьёв. И Исо знал эти тропы так же хорошо, как и любой Кочари — потому что в спецподразделении его учили не только убивать, но и ориентироваться на любой местности, запоминать каждый поворот, каждую кочку, каждое дерево, которое может служить укрытием. Луна спряталась за тучи, как по заказу — тяжелые, свинцовые облака закрыли небо, и темнота стала почти осязаемой, густой, как патока. Исо двигался бесшумно, сливаясь с тенями, с шорохом листвы, с дыханием ветра. Ни одна собака не залаяла — он знал, где спят псы Кочари, и обошёл их за версту. Ни одно окно не загорелось — люди спали, убаюканные тишиной, уверенные, что в их горах всё спокойно. Эюпхан спал на первом этаже — в комнате, окно которой выходило в задний двор, поросший диким кустарником. Исо быстро вычислил, в какой именно. Это было нетрудно: как минимум его выдавали открытое окно и громкий храп. Подоконник скрипнул, когда он перелезал внутрь — тихо, едва слышно, но для Исо этот звук прозвучал как выстрел. Он замер, прислушиваясь, готовый в любой момент исчезнуть, раствориться в темноте. Храп. Громкий, свистящий, пьяный — Эюпхан, видимо, праздновал свадьбу своей жертвы так усердно, что вырубился даже не раздевшись. Он лежал на кровати, раскинувшись, в той же одежде, в которой, наверное, был на свадьбе у Фадиме — пиджак, брюки, рубашка, даже ботинки не снял. Пахло от него перегаром и потом — тяжело, мерзко, приторно-сладковато. Исо поморщился, чувствуя, как внутри поднимается волна тошноты. Он представил, как этот же запах чувствовала Фадиме — в той лачуге, когда он навалился на неё и зажал рот рукой. Внутри всё закипело — тёмная, липкая ярость заструилась по венам, заставляя пальцы сжиматься в кулаки, а дыхание — становиться чаще. Он подошёл к кровати. Посмотрел на спящего. Молодой ещё — лет двадцать пять, наверное, хотя выглядел старше из-за грубого, обветренного лица, типичного для горцев. Обычное лицо — не злое, не жестокое, такое, как у миллионов других мужчин в этих горах. Никто бы не сказал, глядя на него, что этот человек способен на то, на что он осмелился. Но глаза — когда он открыл их, испуганно, сонно — сразу стали другими. В них появилось что-то животное, затравленное, понимание того, что сейчас произойдёт что-то непоправимое. Исо не дал ему закричать. Он резко наклонился, зажал рот ладонью — той, что в перчатке — и второй рукой приставил нож к горлу, к тому самому месту, где бьётся сонная артерия, где кожа тоньше всего. — Не пищать, — прошептал он, и его голос был спокойным — слишком спокойным для человека, который собрался убивать. — Один звук — и я перережу тебе глотку. Вопрос не в том, умрёшь ли ты. Вопрос в том, сколько будешь корчиться перед этим. Я умею делать так, чтобы смерть длилась долго. Очень долго. Эюпхан замер. Его глаза — круглые, белые от ужаса — смотрели на Исо, не моргая. Он узнал его — конечно, узнал, все в этих горах знали Фуртуна в лицо, особенно после того, как младший сын женился на дочери Кочари. — Ты, — прохрипел Эюпхан, когда Исо чуть ослабил хватку, давая возможность говорить, но не кричать. — Что ты... зачем... — Выходи. Тихо. На улицу, — приказал Исо, перебивая его. — Но... мои... отец… — Он спит. И будет спать дальше, если ты не начнёшь кричать. А если начнёшь — он тоже умрет. Первым. Потом — ты. Выбор за тобой. Он вытащил из кармана верёвку — заранее приготовленную, тонкую, но прочную, такую, которую используют для связывания скота. Быстро, профессионально, скрутил Эюпхану руки за спиной, затянул узел, который тот не сможет развязать даже если очень постарается. Затем — кляп. Грязная тряпка, которую Исо нашёл в кухне дома на плато, пропитанная жиром и копотью, вонючая, отвратительная — такая же, какой, наверное, Эюпхан затыкал рот Фадиме, чтобы никто не услышал её криков. Но перед тем как уйти он достал из кармана листок бумаги, который приготовил заранее. На нём — координаты. Точные, до метра. Где искать тело. И короткая надпись: «Ваш бесчестный сын пытался изнасиловать ни в чём не повинную девушку. Это месть. Ищите его по координатам. 40.6214° с. ш., 40.2933° в. д.» — Пошли, — сказал Исо, толкая его в спину, и повёл через окно — тем же путём, которым вошёл. На улицу. В лес. Они шли долго — через двор, через огород, через калитку, мимо спящих собак, мимо домов, в которых спали люди, которым не было дела до того, что сейчас происходило за их стенами. Эюпхан спотыкался на каждом шагу, падал — связанные руки не позволяли ему удерживать равновесие — но Исо поднимал его и толкал дальше, молча, безжалостно, как пастух толкает скотину на бойню. Лес встретил их тишиной. Он завёл Эюпхана в самую глубь — туда, где даже днём было сумрачно, где кроны деревьев смыкались над головой в плотный, почти непроницаемый шатёр, куда не доходил лунный свет, куда не долетали звуки из деревни. Говорили, что когда-то давно, ещё до того, как началась вражда между Фуртуна и Кочари, здесь вешали предателей. Исо не знал, правда это или нет — но место подходило. — Садись, — сказал он, указав на пень — широкий, плоский, удобный для того, что он собирался делать. Эюпхан сел, трясясь, как осиновый лист. Из-под кляпа доносилось жалкое, скулящее мычание — что-то похожее на молитву или мольбу, Исо не разбирал. Он снял кляп. — Пожалуйста, — залепетал Эюпхан, и голос его был мокрым от слёз и соплей, которые уже текли по лицу, смешиваясь с грязью и потом. — Пожалуйста, Исо, не убивай, я ничего не делал, я не знаю, за что ты меня... — Не знаешь? — Исо наклонился к нему, заглянул в глаза — и увидел там то, что хотел увидеть. Страх. Настоящий, животный, всепоглощающий страх. — Совсем не знаешь? — Я... — Эюпхан сглотнул, его кадык дёрнулся, как загнанный зверёк. — Может, я кого обидел... может, не так посмотрел... но я не хотел... я не специально... — Не хотел? — Исо усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья — только холодная, тягучая ненависть. — Ты сегодня утром тоже не хотел? Когда перекрыл ей дорогу? Когда вырубил её? Когда притащил в свой грязный сарай? Когда повалил на пол и зажал рот, чтобы она не кричала? Эюпхан побелел. Его лицо — и без того бледное в свете луны — стало похоже на мел, на бумагу, на что-то неживое, нереальное. — Я... это не... она сама... — Она сама? — Исо вскинул бровь, и в этом жесте было столько презрения, что Эюпхан съёжился. — Она сама тебя позвала? Сама легла под тебя? Сама просила тебя не останавливаться? — Она... она была одна... и она... она не сопротивлялась... — залепетал Эюпхан, и его слова были такими жалкими, такими лживыми, что Исо с трудом сдержал желание ударить его сразу. — У неё синяки на лице. — Исо перешёл на шёпот — тихий, вкрадчивый, почти ласковый. — У неё ободраны руки — она тёрла их под горячей водой, чтобы смыть твои прикосновения. Ты называешь это «не сопротивлялась»? Эюпхан молчал. Его губы дрожали, из глаз текли слёзы — грязные, солёные, отвратительные. — Ты посмел тронуть мою дорогую жену, — сказал Исо, и в его голосе появилась сталь — твёрдая, холодная, неумолимая. — Ты посмел прикоснуться к ней своими грязными руками. Ты посмел смотреть на неё своими похотливыми глазами. Ты посмел думать о ней, говорить о ней, делать с ней всё, что захотел. За это — ты умрёшь. — Исо— прошептал Эюпхан, и его голос сломался, как у ребёнка. — Я больше не буду, я уеду, я скроюсь, я... — Ты никуда не скроешься, — оборвал его Исо. — Ты умрёшь здесь. И ты почувствуешь всё, что чувствовала она. Каждую секунду. Каждый удар сердца. Он ударил в первый раз — в солнечное сплетение, резко, сильно, с расчётом не убить, а сбить дыхание. Эюпхан согнулся пополам, захрипел, выплёвывая воздух, который не мог вдохнуть. — Это за её синяки, — сказал Исо. Второй удар — в челюсть, с левой, так что хрустнуло и изо рта брызнула кровь. — Это за её слёзы. Третий — по рёбрам, туда, где они ломаются легче всего. — Это за её страх. Он бил долго — не торопясь, расчётливо, почти медитативно. Каждый удар имел значение, каждый был ответом на что-то, что сделал этот человек. Он не торопился, потому что хотел, чтобы Эюпхан прочувствовал всё — каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение этого наказания. Потом он взялся за нож. Исо не был садистом — по крайней мере, не считал себя таковым. Но сейчас, он хотел, чтобы смерть Эюпхана была медленной, мучительной, невыносимой. Он хотел, чтобы тот понял, что такое быть жертвой. Чтобы почувствовал ту же беспомощность, тот же ужас, то же отчаяние, которое испытала Фадиме. Он начал с пальцев. Срезал ногти — один за другим, аккуратно, почти хирургически, но без анестезии. Эюпхан визжал, дёргался, пытался вырваться, но верёвки держали крепко. — Ты слышишь свои крики? — спросил Исо, не прекращая работы. — Ты слышишь, как ты молишь о пощаде? Вот так же и она молила. Но ты не слышал. Или тебе было всё равно. Он перешёл к сухожилиям — перерезал их на ногах, чтобы тот не мог убежать, даже если каким-то чудом освободится. Эюпхан уже не визжал — он хрипел, задыхался, захлёбывался кровью и слезами. — Ты знаешь, что она делала после того, как вырвалась? — продолжал Исо, работая ножом. — Она тёрла свою кожу под горячей водой, пока не содрала её. Она хотела смыть твои прикосновения, но они не смываются. Они остаются навсегда. Он перерезал верёвки на руках — теперь Эюпхан мог двигаться, но не мог встать, потому что ноги его не слушались. Он катался по земле, по мокрой, пропитанной кровью траве, и его крики становились всё тише, всё слабее, всё больше похожи на мычание раненого животного. — Пощади, — прошептал он в последний раз, когда Исо наклонился над ним, чтобы закончить. — Пощади... — Она просила пощадить? — спросил Исо. Эюпхан молчал. — Я так и думал. Исо нанёс последний удар — быстрый, почти милосердный, в сердце. Эюпхан дёрнулся, выгнулся дугой, замер. Исо отступил на шаг, глядя на дело рук своих, и не почувствовал ничего. Ни радости, ни удовлетворения, ни облегчения. Только пустоту. Глухую, тяжёлую, всепоглощающую. Он вытер нож о рубашку мертвеца — зачем пачкать свою одежду, когда есть чужая. Встал. Огляделся — лес, тишина, никто не видел, никто не слышал. Он пошёл обратно — через лес, через тропы, через ночь. По дороге его вырвало — дважды, у одного и того же дерева. Не от вида крови — он видел кровь сотни раз. Не от запаха смерти — он привык к нему давно. А оттого, что сделал это. И оттого, что если бы пришлось — сделал бы снова. Не задумываясь. Фадиме всё ещё спала, когда он вернулся. Исо скинул одежду у порога — на ней был запах. Крови, леса, смерти. Замотал всё в мешок для мусора, который нашёл в подсобке, и спустился к оврагу, где когда-то мальчишкой они с братом играли в войнушку. Сбросил мешок вниз, в эту темноту. Душ. Долгий, почти бесконечный. Пока вода не стала ледяной, а кожа — чистой, пока не осталось ни одного напоминания о том, что он делал этим вечером. Но запах остался — под кожей и в памяти. Он знал, что никогда не смоет его до конца. Исо сел на кухне, уставившись в одну точку на стене — там была трещина, похожая на молнию, которая расколола штукатурку когда-то давно, и никто не заделал её. Смотрел на эту трещину и думал о том, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после». До того, как он убил Эюпхана — и после. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он в пустоту, обращаясь к ней, к спящей в соседней комнате женщине, которая стала его женой. — Что ты со мной сделала? Ответа не было. Только тишина. И далёкий, едва слышный бой часов.