Eğer bir bulut olsaydım/Если бы я была облаком

Исо Она проснулась около десяти — Исо услышал скрип кровати наверху, потом босые шаги по половицам. Дверь её комнаты открылась, и через минуту она появилась на пороге кухни первого этажа, где он просидел всю ночь, не сомкнув глаз. Фадиме стояла перед ним в своей любимой голубой пижаме — той самой, которую она надевала на плато пару дней назад, когда они тайно расписались в загсе и вернулись сюда ждать утра, чтобы рассказать всем про свадьбу. Они тогда почти не пересекались — оба бродили по дому, избегая друг друга, словно случайные соседи по гостинице. Волосы у неё спутаны, глаза опухли от ночных слёз. — Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросила она хрипло. — Сон — для слабаков, — он криво усмехнулся своей фирменной улыбкой. — А я, как ты знаешь, человек серьёзный. — Серьёзный, как козёл на верёвке, — фыркнула она, но без привычной ядовитости — скорее по привычке, пытаясь нащупать их обычный способ общения. Она села напротив, поджав под себя ноги. Этот жест — спрятанные в ворс ковра босые ступни — вдруг показался ему самым беззащитным, что он видел в ней за всё время. — Что ты сделал? — спросила она тихо. — Я? — Не ври, Исо. — Её голос дрогнул, но глаза остались твёрдыми. — Я знаю этот взгляд. Адиль так же смотрит, когда с ума сходит. Будто убить кого-то хочет. Что ты сделал? Исо выдохнул. Долго, тяжело, будто выпускал из себя всё, что держало его на плаву эту ночь. — Эюпхана больше нет. Она не вздрогнула, не заплакала — просто замерла. Будто время остановилось. — Что значит — нет? — спросила она через минуту. — То и значит. Я убил его. Сегодня ночью. — Как? — Долго. — Он не стал врать. — Он чувствовал всё. Каждый миг страха, каждую секунду боли. Я хотел, чтобы он понял, каково это — быть жертвой. Он умер только под утро. Фадиме сидела неподвижно. Ни облегчения, ни ужаса на её лице — только пустота. — Ты должна знать, — продолжил Исо, глядя в стол. — Я оставил записку на его кровати, на подушке. Координаты, где искать тело, и что он пытался изнасиловать девушку. Кочари узнают сегодня. Если хочешь сдать меня — я не буду отрицать. Можешь отдать своим. Посадить. Я заслужил. — За что? — спросила она с вызовом. — За то, что защитил меня? — За то, что убил человека. Эюпхан последняя мразь — но и я не его судья. — Ты сделал это ради меня, — сказала она не вопросом — утверждением. — Ради меня пошёл на это. — Да. — И теперь предлагаешь мне тебя сдать? — Она усмехнулась — горько, криво, без веселья. — Ты идиот, Исмаил Фуртуна. Ты убил человека, который меня похитил, который собирался меня изнасиловать. И после этого ты предлагаешь мне тебя сдать? Она покачала головой, устало, как старая женщина. — Нет, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы кто-то знал. Никогда. Она встала, подошла к нему, опустилась на колени. Положила забинтованные руки ему на колени — будто хотела удержать. — Если Кочари узнают, — сказала она, и голос её дрожал, — они не будут знать, что это месть за изнасилование. Они увидят только — Фуртуна убил Кочари. И тогда они всей деревней придут за тобой. И за каждым Фуртуна, кого найдут. Она говорила быстро, задыхаясь, и каждое слово было как пощёчина — не ему, себе. — Я не хочу, чтобы это вражда снова продолжалась, Исо. Ты слышишь? Я не хочу, чтобы моё имя стало причиной твоей смерти. Исо накрыл её руки своими — грубыми, всё ещё помнящими вчерашнюю ночь. — Фадиме, посмотри на меня. Она подняла голову. В глазах — слёзы, не те, ночные, выплаканные в подушку, а другие, сухие, почти злые. — Никто не узнает. Я сделал всё чисто. В доме — ни следов. Труп далеко в лесу. Записка на его кровати — в ней ни слова про Фуртуна. Только «месть за изнасилованную девушку». Кочари подумают на своих. Им будет стыдно — а стыд здесь страшнее смерти. — А если станут копать? — прошептала она. — Тогда я сам отвечу. Приду к ним, встану на колени, скажу: «Это я. Ваш сын пытался изнасиловать мою жену. Убивайте — не буду сопротивляться». И вся деревня узнает, что Эюпхан был насильником. Им будет уже не до мести. — Ты не можешь этого знать. — Могу, — он сжал её руки крепче. — Потому что обещал защищать тебя любой ценой. И сдержу слово. Она долго молчала, глядя на свои руки в его ладонях. Потом выдохнула — длинно, со свистом, будто выпускала страх, копившийся внутри сутки. — Ладно, — сказала наконец. — Верю. Дура, наверное, но верю. Они посидели ещё немного в тишине — не той, тяжёлой, что висела между ними вчера, а другой, спокойной, где можно было просто быть рядом. — Исо, — сказала она вдруг. — А мы правильно сделали, что поженились? Может, надо было сразу Адилю рассказать? Не надо было тайком расписываться, втягивать тебя... — Ты забыла, зачем мы это сделали? — спросил он без упрёка. — Шериф приказал меня убить тебя. Не потому, что ты ему что-то сделала, а потому что Эсме с ним скоро разведется и уйдет к Адилю. А если Адиль это узнает, то просто убьет его. Ты же не хочешь чтобы твой брат снова сел в тюрьму? Шериф хочет мести — через тебя. И единственный способ спасти тебя — сделать частью нашей семьи. — Я помню, — тихо сказала она. — Просто иногда кажется, что мы сделали что-то не так. — Может быть. Может, наделали ошибок. Но мы сделали, что могли. И теперь мы здесь — живы, целы, и у нас есть время решать дальше. А это уже немало. Она подняла голову. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Противный. — Знаю, — усмехнулся он. — Но ты же не поэтому вышла за меня? — Я вышла за тебя, потому что Ширин заставила и чувство самосохранения, — парировала она, но без яда. — Вот видишь. — Он развёл руками. — А теперь — завтракать будем? Я, конечно, могу прожить на кофе, но тебе надо есть. — Ты умеешь готовить? — спросила она с искренним сомнением. — Я думала, вы, Фуртуна, живёте с прислугой. — Живём, — он пожал плечами, направляясь к плите и открывая холодильник. — Но это не значит, что я не умею. Она хмыкнула и осталась сидеть на стуле — даже не подумала подходить. Фадиме Кочари не умела готовить — зачем, когда у неё всегда была Акча или брат, который баловал её готовым ужином? А этот... этот, наверное, яйца с картошкой перепутает. Исо достал яйца, масло, помидоры, зелень, сыр — всё, что нашёл в холодильнике, разложил на столе. Потом взял нож и принялся резать помидоры — быстро, тонко, ровными ломтиками, даже не глядя на руки. Фадиме прищурилась. Неужели? — Ты где научился? — не удержалась она. — Дома, — он не обернулся. — Вырос среди женщин. Мать, бабушка, Эсме, её сёстры... Я всё время крутился на кухне. Сначала просто смотрел, потом начал помогать. А там уже и самому захотелось. — И не надоело? — спросила она. — Возиться с кастрюлями, когда можно было... ну, не знаю... стрелять из автомата? — Стрелять из автомата и готовить — не взаимоисключающие вещи, — он усмехнулся, разбивая яйца в миску одним движением, без единого кусочка скорлупы. — Тем более, вкусный завтрак — это тоже оружие. Против плохого настроения. И против голодной жены. — Я не твоя жена, — машинально сказала она. — По документам — моя, — он взбивал яйца вилкой, быстро и ловко, не глядя. — А по факту — посмотрим. Она замолчала, наблюдая. Он работал уверенно, без суеты — как человек, который делал это тысячу раз. На сковородке зашипело масло, он вылил смесь, подождал, потом аккуратно начал собирать края омлета к центру — профессионально, красиво, как в ресторане. Фадиме смотрела и не верила своим глазам. Он посыпал омлет сыром, накрыл крышкой, через минуту переложил на тарелку, добавил помидоры и зелень. Поставил перед ней. Золотистый, пушистый, пахнущий так, что у неё заурчало в животе. — Ну? — он сел напротив, подперев щёку кулаком, и смотрел на неё с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. Она взяла вилку, отломила кусочек. Пожевала. Вкус был неожиданным — нежные, тающие на языке яйца, тянущийся сыр, сладковатые помидоры, свежая зелень. Она ожидала подгоревшей массы с кусками скорлупы, а получила... — Сносно, — сказала она и отломила ещё кусок. — «Сносно»? — он притворно обиделся. — Я, между прочим, для тебя старался, моя дорогая жена.  — Мог бы стараться меньше, мой противный муж— она ела быстро, почти жадно — не ела нормально со вчерашнего утра. — Мне и подгоревшая яичница сошла бы. — Тебе — да, — он улыбнулся. — Но я себя уважаю. Она фыркнула и продолжила есть. Он сидел напротив и смотрел. Ему нравилось, как она ест — быстро, с аппетитом, не стесняясь. Как иногда поднимает глаза на него, будто проверяет, не смотрит ли он, и тут же отводит взгляд. — Добавки хочешь? — спросил он, когда тарелка опустела. Она помедлила секунду. Потом кивнула. Он взял тарелку, вернул через минуту с новой порцией. Фадиме ела молча, не поднимая головы. Исо молчал. — Спасибо, — сказала она, когда доела. — Не за что, — ответил он. Она отодвинула тарелку, откинулась на спинку стула — сытая и уставшая.  — Ты невыносим, — сказала она, но без раздражения — только усталая, почти счастливая улыбка. — А ты — повторяешься, — ответил он. — Это первый признак того, что мы уже как старая женатая пара. — Мы старая женатая пара, — сказала она, — которая существует второй день. Если считать с загса. — Считаем с загса, — согласился он. — И за два дня мы уже успели: тайно пожениться, устроить фальшивую свадьбу, пережить похищение, попытку изнасилования, убийство и офигенный завтрак. Что дальше по списку? — Не знаю, — она посмотрела на свои руки в бинтах, потом на него. — Но с нашими семьями наверное по другому ни как.   Она конечно, пока не знала, чем весь этот кошмар закончится. Но пока достаточно и того, что Исо рядом с ней.