Дыхание на двоих

После той репетиции Адель не могла думать ни о чём другом. Она сидела над эскизами, но вместо линий костюмов рисовала ингалятор. Она пила кофе, но чувствовала только горечь. Она смотрела на Женю в институте и видела не улыбку – маску. Тонкую, хрупкую маску, под которой что-то медленно задыхалось. – Ты сама не своя, – сказала Настя, когда они в четвертый раз за день столкнулись в коридоре. – Что случилось? – Проект, – отмахнулась Адель. – Сложный. – Ты врёшь. Я знаю тебя два года. Ты врёшь, когда отводишь взгляд. Ты сейчас отвела. Адель посмотрела на подругу. Настя была хорошей – верной, острой на язык, но умеющей молчать, когда нужно. И Адель почти рассказала. Почти выпалила: «Я думаю, у Жени что-то с лёгкими, серьёзное, и она скрывает, а я не знаю, что делать». Но слова застряли в горле. Потому что сказать – значило предать доверие. А доверия между ней и Женей ещё не было – только его призрак, тонкий, как паутина. – Всё в порядке, – соврала Адель. – Правда. Настя не поверила, но не стала давить. Только вздохнула и сказала: – Если что – я рядом. Адель кивнула и пошла дальше. Но она уже приняла решение. Деканат факультета хореографии находился на третьем этаже, в конце длинного коридора, где пахло старыми документами и мелом. Адель подошла к двери в среду после пар, когда секретарь ушла на обед, а куратор Жени – женщина лет пятидесяти с усталым лицом и вечной папкой в руках – задержалась, чтобы разобрать бумаги. Адель постучала. – Войдите, – раздалось изнутри. Она открыла дверь. Куратор, Ирина Семёновна, сидела за столом, водя пальцем по строчкам в ведомости. При виде Адель она подняла брови. – Вы с факультета дизайна? Что-то случилось с совместным проектом? – Нет, – Адель села на стул без приглашения – наглость, но времени на вежливости не было. – Я насчёт Евгении Кравец. Моей партнёрши. Ирина Семёновна отложила ручку. Её лицо стало осторожным. – А что с Евгенией? – Она... – Адель замялась, подбирая слова. – Она на репетициях задыхается. Говорит, аллергия. Но я видела ингалятор. И она очень бледная, худеет, хотя танцует как одержимая. Я волнуюсь. Вы не знаете, что с ней? Куратор молчала. Слишком долго. Адель поняла: знает. Или догадывается. – Ирина Семёновна, – Адель подалась вперёд. – Я не сплетница. Я просто хочу помочь. Если ей нужна медкомиссия или освобождение от нагрузок – я могу подстроиться. Но я должна понимать, что происходит. – Это не информация для разглашения, – сухо ответила куратор. – Медицинские данные студентов – конфиденциальны. – Я понимаю. Но если вы скажете мне, что у неё астма или бронхит, я просто буду знать, как себя вести. Я не буду лезть. Обещаю. Ирина Семёновна посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах читалась внутренняя борьба – между долгом и человечностью. – Вы её подруга? – спросила она. – Я... – Адель не знала, как ответить. Подруга? Партнёр по проекту? Девушка, которая влюблена, но не признаётся? – Я хочу ею стать. По-настоящему. Но для этого нужно знать правду. Куратор вздохнула. Открыла ящик стола, достала толстую папку с фамилиями студентов, полистала. Нашла нужную. Адель видела край листа – «Кравец Е.А.», дата рождения, группа. Ирина Семёновна пробежала глазами по строкам, и её лицо стало ещё более усталым. – Я не должна вам это показывать, – сказала она тихо. – Но... Евгения скрывает свой диагноз от всех. Даже от меня долгое время. А сейчас она сняла квартиру, приходит на пары, репетирует... а я смотрю на неё и не знаю, что делать. Потому что формально она совершеннолетняя, имеет право на тайну. А неформально... Она развернула папку к Адель. – Читайте. И не говорите, что я вам показывала. Адель наклонилась. В свете настольной лампы строчки медкарты прыгали перед глазами. Она читала и не верила. «Диагноз: немелкоклеточный рак лёгкого, III стадия. Лечение: паллиативная терапия. Прогноз: неблагоприятный». Слова складывались в предложения, но смысл не доходил. Рак. Лёгких. III стадия. – Это... – Адель подняла глаза на куратора. – Это ошибка? – Нет, – тихо сказала Ирина Семёновна. – Диагноз подтверждён год назад. Она проходила химиотерапию, потом отказалась. Говорит, хочет танцевать, пока может. Врачи давали ей максимум два года. С того момента прошёл год. Адель не чувствовала своего тела. Она сидела на стуле, сжимая край стола, и мир вокруг распадался на куски. – Но она такая... – прошептала Адель. – Такая живая. Такая сильная. Она танцует как... – Как будто от этого зависит её жизнь? – закончила куратор. – Потому что так и есть. Для неё танец – единственное, что осталось. Она закрыла папку и убрала обратно в ящик. – Я не должна была вам этого говорить. Но вы пришли. Вы спросили. Может быть, вы сможете... я не знаю. Просто будьте рядом. Ей никто не нужен, она от всех отгородилась. А вы... – Я никуда не уйду, – сказала Адель, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала. – Спасибо. Она встала. Ноги не слушались. Она вышла из деканата, прошла по коридору, спустилась по лестнице, вышла на улицу, и только тогда позволила себе согнуться пополам, уперевшись руками в колени, и задышать часто-часто, чтобы не закричать. – Нет, – прошептала она в асфальт. – Нет, нет, нет. Она не плакала. Слёзы придут позже – ночью, в подушку, когда осознание пробьёт броню. Сейчас был шок. Холодный, липкий, как осенний дождь, который вдруг пошёл, хотя прогноза не было. Она вспомнила всё: одержимость Жени танцем, её безразличие к усталости, хриплый кашель, который та называла аллергией. Ингалятор в подсобке. И слова – «я хочу быть замеченной только танцем». Это не было кокетством. Это была борьба за время. Каждый прыжок, каждое падение, каждая секунда на сцене – украденная у болезни. – Идиотка, – прошептала Адель. – Ты идиотка, Женя. Но в голосе не было злости. Была боль. Она нашла её в тот же вечер. После деканата Адель не пошла домой. Она ходила по институту, как тень, заглядывая в аудитории, на лестницы, в столовую. Жени нигде не было. Уже стемнело, когда Адель вышла на задний двор – место, где курили студенты, где стояли скамейки с облупившейся краской и рос одинокий клён. И увидела её. Женя сидела на корточках у стены, втянув голову в плечи, в тонкой куртке – холодно ведь, октябрь на исходе, и в пальцах у неё дымилась сигарета. Небрежно так, будто это был кислород. Она затягивалась глубоко, с каким-то вызовом, и выпускала дым в серое небо. Адель остановилась в десяти шагах. Смотрела. В голове смешалось всё – прочитанный диагноз, слова куратора, сигарета в руках Жени. У неё рак лёгких. Она знает. И она курит. – Ты совсем с ума сошла? – голос Адель прозвучал жёстче, чем она планировала. Женя подняла голову. Увидела Адель – и её лицо на секунду стало испуганным, почти детским. Но тут же маска вернулась на место. – А, Шайбакова, – сказала она ровно. – Ты чего тут? Тусовка не сегодня. – Не прикидывайся, – Адель подошла ближе, не сводя глаз с сигареты. – Ты с ума сошла. Ты куришь. – Ну да, курю. Ты тоже куришь. – Я не... – Адель осеклась. – Женя. Я знаю. Женя замерла. Сигарета застыла в пальцах. Медленно, очень медленно она подняла на Адель глаза – серые, прозрачные, но теперь в них не было спокойствия. В них был страх. – Что ты знаешь? – спросила она тихо. – Всё, – сказала Адель. – Я была в деканате. Я видела твою медкарту. Тишина. Даже ветер, казалось, замер. Женя медленно выпрямилась, потушила сигарету о стену – резко, с какой-то злостью. Окурок упал на землю. Она смотрела на Адель, и её лицо менялось: испуг, гнев, отчаяние, снова гнев. – Ты не имела права, – прошипела она. – Это моё личное дело. Ты... ты полезла туда, куда не просили. Кто тебе дал? – Мне никто не давал, – Адель сделала шаг вперёд. – Я сама. Потому что ты задыхаешься на репетициях, а говоришь «аллергия». Потому что ты падаешь в подсобке и прижимаешься лбом к стене, чтобы не упасть в обморок. Потому что я вижу, как ты умираешь каждый день, и ты делаешь вид, что всё нормально. Это не нормально, Женя! – Не смей говорить мне, что нормально, а что нет! – голос Жени сорвался на крик. – Ты не знаешь, что это такое – когда тебе говорят, что осталось два года, а ты только начала жить. Ты не знаешь, каково это – смотреть в зеркало и видеть, как таешь. Как волосы лезут после химии, как ногти крошатся, как каждое утро начинается с того, что ты проверяешь – дышишь ли ещё. Она замолчала. Плечи её тряслись. Адель впервые видела, как слёзы текут по её щекам, но Женя не вытирала их, будто не замечала. – Я хочу успеть, – сказала она уже тише, почти шёпотом. – Всё успеть. Танец, который я всегда хотела поставить. Костюмы, которые не будут натирать. Один человек... – она посмотрела на Адель, и в этом взгляде было что-то, от чего у той замерло сердце. – Один человек, который увидел меня. Настоящую. Я не хочу умирать, Адель. Но я не хочу умирать, не попробовав пожить. Адель стояла, не в силах двинуться. Слова застревали в горле – гнев, который она принесла с собой, таял, как снег под солнцем. Вместо него приходила такая огромная, такая беспомощная боль, что она еле дышала. – Ты идиотка, – прошептала Адель, но теперь в этом слове не было обвинения. Только отчаяние. – Ты идиотка, Женя. Курить с раком лёгких – это... это... – Это моё самоубийство с отсрочкой? – Женя криво усмехнулась, вытирая лицо рукавом. – Я знаю. Я не дура. Просто... когда врачи говорят, что ты всё равно умрёшь, начинаешь делать то, что хочешь. Хочу курить – курю. Хочу танцевать до потери пульса – танцую. Всё равно уже не спастись. – Неправда, – Адель шагнула к ней, схватила за плечи – резко, почти грубо. – Неправда, слышишь? Есть лечение. Есть ремиссии. Люди живут годами. Ты не имеешь права сдаваться и курить вот эту дрянь, пока у тебя есть хотя бы шанс! – Шанс на что? – Женя не отстранилась, но её голос стал тихим. – На то, чтобы полгода пролежать в больнице под капельницами, а потом всё равно умереть? Я уже проходила химию. Я не хочу больше. Я хочу танцевать. – И ты танцуешь! – Адель встряхнула её – легонько, но ощутимо. – Ты танцуешь так, как я никогда никого не видела. Но ты можешь танцевать и без сигарет. Ты можешь... ты можешь жить, Женя. По-настоящему жить. Не убивать себя каждый день по миллиметру. Женя смотрела на неё. Слёзы всё ещё текли, но в глазах появлялось что-то новое – не гнев, не страх, а удивление. Как будто она впервые видела, что кому-то не всё равно. Что кто-то готов кричать на неё, хватать за плечи, трясти – только чтобы она не сдавалась. – Почему тебе не всё равно? – спросила она шёпотом. Адель хотела сказать «потому что я люблю тебя». Но слова не шли – слишком большое, слишком страшное признание для этого момента, для этой разбитой Жени, которая только что показала свои трещины. – Потому что ты – чудо, – сказала Адель вместо этого. – Ты сказала мне это в мастерской. Теперь я говорю тебе. Ты чудо, Женя. И я не позволю тебе сгореть раньше времени. Она отпустила плечи Жени и отступила на шаг. – Сигареты, – сказала она твёрдо. – Где они? – Что? – Сигареты. Дай их сюда. Женя колебалась секунду. Потом полезла в карман куртки и вытащила пачку – почти полную. «Парламент», синий. Адель взяла её, не спрашивая, размяла в пальцах и бросила в ближайшую урну. – Сейчас ты меня ненавидишь, – сказала Адель. – Я понимаю. Но когда-нибудь скажешь спасибо. – Ты не вправе решать за меня, – тихо сказала Женя, но в голосе не было злости. Была усталость. Такая глубокая, что Адель стало физически больно. – Знаю, – ответила Адель. – Не вправе. Но я всё равно буду. Потому что кто-то должен. Они стояли друг напротив друга под светом единственного фонаря. Начал накрапывать дождь – мелкий, противный. Холодно. Темно. Двор пуст. – Иди домой, – сказала Адель. – Я провожу. – Не надо, – Женя покачала головой. – Я сама. – Я сказала – провожу. Не спорь. Женя посмотрела на неё долгим взглядом. Потом кивнула – едва заметно, но кивнула. Они шли молча. Под ногами хрустели мокрые листья. Адель шла рядом, не касаясь, но чувствуя тепло Жениного тела на расстоянии. Иногда Женя останавливалась, чтобы перевести дыхание – и тогда Адель ждала, не торопила, не смотрела. Просто стояла рядом. У подъезда, где Женя снимала квартиру, они остановились. – Спасибо, – сказала Женя в пустоту. – Что... не ушла. Что раскрыла. Что... не знаю. – Всё будет, – сказала Адель. Она не знала, правда ли это. Но Жене сейчас нужна была надежда – даже фальшивая. – Просто не сдавайся. Хорошо? Женя кивнула. Развернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась. – Адель. – М? – Твои глаза... сегодня они тёмные. Ты без линзы. Адель моргнула. Действительно – она забыла надеть линзу. С той ночи в мастерской она часто забывала. И сейчас, в гневе и боли, ей было всё равно. – Да, – сказала она. – Без. Женя посмотрела ей в глаза – в оба, тёмных, настоящих. И улыбнулась. Не защитной улыбкой, не дежурной. А той, которой улыбаются, когда больше нечего скрывать. – Красивые, – сказала она. – Настоящие, светлее любой звёзды. Дверь закрылась. Адель постояла ещё минуту под дождём, глядя на тёмные окна. Потом развернулась и пошла домой. И только когда зашла в свою комнату, закрыла дверь и упала на кровать – слёзы наконец прорвались. Она плакала в подушку, не сдерживаясь, не вытирая, пока не кончились силы. Рак. Женя умрёт. Женя может умереть. А она, Адель, только что нашла её – и уже может потерять. Но сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь отчаяние пробивалась другая мысль: «Я не дам ей умереть просто так. Она будет танцевать. Она будет жить. Даже если мне придётся бороться с ней самой. Даже если она будет ненавидеть меня за заботу. Я буду рядом. Всегда». Она уснула под утро, сжимая в руке телефон, где на экране светилось сообщение, отправленное Жене: «Завтра репетиция в 9, а не в 8. Высыпайся. И, Женя... спасибо, что не прогнала. Ты сильная. Но иногда можно быть слабой. Я рядом» Ответ пришёл через пять минут, когда Адель уже спала: «Спасибо. Спокойной ночи, Шайбакова» Адель не увидела. Но во сне она улыбалась.