Дитя проклятой крови

Весь день Эшлин не прикасалась к письму, она не могла справиться с тягостным ощущением, оставленным матерью после утреннего разговора. Все мысли заполнились размытой фигурой отца. Он предстал в её воображении одетым во всё чёрное, со злобной усмешкой на лице и демоническими рогами. Именно таким Эшлин всегда его представляла. Она не знала его имени, не знала фамилии, не знала, кто его родители, как он выглядит и почему убивал людей. Этот образ возникал всякий раз, когда мать в очередном приступе ненависти напоминала ей о поразительном сходстве с её отцом. Но теперь образ в голове Эшлин дополнился. Отец стоял полностью залитый кровью, в его руках был острый нож, а вокруг него лежали десятки мёртвых тел. По спине девочки пробежал холод, она попыталась выкинуть ужасающий образ из головы, но ничего не получалось. Воображение продолжало стремительно дорисовывать детали. И вот Эшлин уже видит, как отец, громко смеясь, приближается к забитой в угол женщине. Девочка не видела её лица, но знала, что это была её мать. Ей было тяжело представить эту свирепую женщину испуганной до смерти и зажатой, но таковой она и явилась в воображении. Эшлин представила, как женщина, умоляя мужчину остановиться, плачет, закрывая рукой живот, но тот заносит над ней окровавленный нож и… Снизу послышался громкий стук. Кто-то стучал во входную дверь. Девочка соскочила с кровати, снова зажмурившись от протяжного скрипа пружин. В дверь продолжали стучать. Эшлин почти одним прыжком пересекла лестницу и оказалась возле входной двери. Она обернулась. В комнате матери по-прежнему было тихо. «Лишь бы её это не разбудило». Девочка посмотрела в глазок. За дверью никого не оказалось. Но стоило ей отойти на два шага, как снова послышался стук. Эшлин снова приблизилась к двери. Стук прекратился. «Кому это взбредёт в голову играться в час ночи?» — она старалась не двигаться, чтобы не скрипнуть половицами. Но ничего не происходило. Подождав ещё минуты две, Эшлин медленно отошла от двери. Раздался стук. Сердце девочки бешено застучало, а руки вспотели. Она замерла, но стук начал нарастать. Испугавшись, что мать может проснуться, девочка снова подошла к двери. Как и ожидалось, стук прекратился. В голове не укладывалось. Как это они понимают, что Эшлин подходит к двери? Она ведь двигается совсем бесшумно. Она определённо не хотела простоять у двери всю ночь. Напряжённые ноги стали затекать, а вжатая в плечи шея болеть. «Нужно открыть дверь». Девочка попыталась найти в себе хоть немного храбрости, но её, как всегда, не было. Из спальни послышался сонный кашель матери. Эшлин поняла, чего боится сильнее, и провернула ключ в замке. Дверь медленно открылась. Влажное лицо обдало холодным ветром. Взгляд девочки сразу приковался к небольшому чемодану, стоящему на крыльце. Поблизости никого не было, но кто тогда оставил этот чемодан? И кто стучал в дверь? Эшлин снова обдало холодным ветром, и челюсть застучала. Теперь ей надо было решиться: забрать чемодан или оставить на месте. Послышался вой собаки и карканье вороны. Нет, определённо, если она так продолжит стоять в одной только сорочке, то заболеет. «Нужно забрать чемодан внутрь и решить, что с ним делать дальше, из него же не вылезет убийца?» — решила девочка и застучала босыми ногами по бетону в сторону чемодана. Он был удивительно лёгким, хотя таким и не выглядел. * * * Уже минуту спустя Эшлин сидела у себя в комнате на полу, осматривая находку. Это был не просто чемодан — это была вещь, которую хотелось рассматривать, как шкатулку с секретом. Тёмно-зелёная кожа, мягкая на ощупь, с лёгкой, благородной потёртостью по рёбрам, словно чемодан успел попутешествовать по десяткам стран, но ничуть от этого не потерял — только приобрёл характер. По углам — латунные накладки, вырезанные в виде переплетённых дубовых листьев. Две пряжки-застёжки красиво поблёскивали в тусклом свете настольной лампы. Ручка — из той же кожи, но прошита серебряной нитью в три ряда, и держать её было удивительно приятно: она не врезалась в ладонь, а будто сама подстраивалась под хватку. С обратной стороны чемодана был тиснёный герб — изящная буква «Г», вокруг которой были изображены шесть изящных пауков. Девочка, затаив дыхание, щёлкнула блестящими застёжками чемодана и распахнула его. В глаза бросился яркий свет. Словно кристаллы, отражающие свет, лежали монеты. Они были разных форм, разного материала, с разными гравировками. Эшлин было подумала, что это чьи-то краденые деньги, и сейчас к ней придёт полиция, обвиняя в воровстве. Она представила, как рассказывает глупую историю про то, что кто-то невидимый стучал ей в дверь, про то, что она увидела оставленный чемодан и решила забрать. Ей бы не поверили. Но тут Эшлин представила счастливую маму, которой больше не придётся так часто ходить на работу, она наконец-то расплатится за долги, будет высыпаться и перестанет пить. Может, им даже хватит на скромную поездку за город? Все идеи испарились, когда девочка рассмотрела монеты поближе. Это были не фунты, не пэнсы и даже не пенни. На блестящих золотом жетонах были выгравированы красивые драконы. Под разным углом света даже казалось, что их зрачки двигаются, а чешуя переливается, отливая красным светом. Эшлин поднесла к свету серебряную монету. На ней, в отличие от золотых, красовался совершенно другой дракон. Он был изящнее и тоньше, а чешуя светилась всеми оттенками голубого. На самых маленьких бронзовых монетах была изображена коза; её взгляд, словно направленный прямо на девочку, ничем не блестел, а лишь грубо косился, словно коза была чем-то недовольна. Эшлин расстроенно вздохнула. На миг она и правда подумала, что это настоящие монеты. Бесспорно, они были красивее фунтов, но всё так же бесполезны. Можно было бы заложить в ломбард, но вряд ли ломбард принял бы чемодан от знаменитой семьи Гринголд, которая часто влезает в долги; наверняка подумали бы, что это сворованные монеты. «Может ли это быть связано с этой школой волшебства? Хотя вряд ли каждому ученику выделяют драгоценности на учебный год. Да и как сова могла бы принести это? А тем более стучать в дверь?» — голова Эшлин снова наполнилась размышлениями, и девочка не заметила, как уснула. На следующее утро она резко проснулась от тревоги, зажимающей сердце. — Сегодня 30 июля! — взвизгнула Эшлин, подбежав к календарю. Она совсем забыла о том, что должна где-то раздобыть сову, чтобы отправить ответ на письмо из школы. Сомнения о существовании школы отпали — мать не шутила насчёт отца. Значит, девочка должна ухватиться за шанс и изменить свою никчёмную жизнь. Пусть даже мать предсказала ей ужасную судьбу, Эшлин была полна решимости, как никогда. Она посмотрела на часы: до завтрака оставалось ещё десять минут. За это время девочка решила ещё раз перечитать письмо — вдруг она пропустила строчку, где описывается заклинание призыва совы? Но ничего не было. Эшлин решила перерыть чемодан с монетами, полностью высыпав их на кровать. Но внутри ничего не оказалось. «Неужели так всё и кончится? Она даже не увидит школу волшебства? Просто из-за того, что не знает, как отправить сову? Как её позвать? Может, она снова запуталась в паутине где-то недалеко от дома?» — девочку охватила паника, как вдруг тихо зазвенел будильник, и Эшлин ничего не оставалось, кроме как оставить попытки найти решение на потом. К счастью, мама спала в своей комнате, и девочка не боялась, что разбудит её одним только своим дыханием. Приготовив завтрак, она уже было готовилась постучаться к ней в комнату, чтобы та не проспала работу, как вдруг во входную дверь постучали. Эшлин снова охватило чувство леденящего страха, которое она испытала ночью. «Неужели тот, кто оставил чемодан, вернулся? А может, это полиция? Что же она скажет маме?» — девочка так и встала статуей у двери в спальню матери, не смея шелохнуться. Стук затих, и кто-то вставил ключ в замочную скважину. Эшлин сковало страхом ещё сильнее. В голове снова всплыла тёмная фигура покрытого кровью отца. Как вдруг дверь открылась, и на пороге показалась миссис Кроу. Соседка недоуменно посмотрела на охваченное ужасом выражение лица девочки. — Милая, я напугала тебя? — добродушно улыбнувшись, спросила старушка и по-хозяйски вошла в дом. У неё всегда имелись запасные ключи от дома Гринголд. Эшлин постаралась успокоиться и хоть что-то ответить, но сердце яростно колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. — Ты, наверное, маму потеряла? Не волнуйся, она сегодня переночевала у меня. — миссис Кроу прошла на кухню, осматривая завтрак, приготовленный девочкой. — Боже, ты всегда таким кормишь мать? Тост с джемом? Хорошо, что я её сегодня накормила как подобает. Омлет с сосисками! — конечно же, старушка никогда не предложит ей подобного. Перед её приходом миссис Кроу всегда всё прятала, даже засохшее печенье. Пережитый страх начал отступать, но Эшлин всё равно не находила, что ответить. Но миссис Кроу продолжала монолог, расхаживая по кухне. — Милая, я, конечно, не хочу лезть в ваши с мамой дела, но это неправильно! Ты не должна так поступать с ней! Мама хочет лучшего для тебя, она ведь даже определила тебя в прекрасный пансионат для девочек! Да и тем более, тебе всего одиннадцать лет… — старушка наконец-то присела за стол. — Ты ещё не вправе самостоятельно выбирать школу. Видимо, мать решила всё рассказать подруге. Но ей стало интересно: неужели миссис Кроу знает всё? И про магию, и про отца, и про какое-то особенное проклятие? «Вряд ли она рассказала бы ей всё: после таких слов человека легко можно принять за сумасшедшего». — эта мысль успокоила Эшлин. Ведь мать никому не рассказывала о том, как потеряла глаз. Она всем говорила, что просто в темноте упала на нож. Не все, конечно, в это верили, но хотя бы не задавали лишних вопросов. Но миссис Кроу определённо знала, что тогда произошло. Она слышит каждую их ссору, каждый плач Эшлин и каждый удар. Только вот старушка во всём поддерживала свою подругу: она, хоть и выглядела со стороны дружелюбной и заботливой по отношению к девочке, всегда помогала матери советом и подсказывала «эффективные» наказания для ребёнка. Эшлин всегда знала, что это её идея со шкафом. После первой ночи, проведённой в узком и тёмном шкафу, когда девочке было всего пять лет, к ним пришла миссис Кроу и, как всегда, ласково улыбаясь, гладила её по голове и говорила о том, что та стала послушнее. — Это т-тоже хорошая школа, и я уважаю выбор своей мамы, н-но раз мне выпала такая возможность… я решила: почему бы и нет? — после долгого молчания у Эшлин хрипел голос, и заикание выдавало в ней растерянность. — Ладно, думаю, мы обсудим это с твоей мамой вечером. Она опять останется на ночь, так что можешь её не ждать. Но она просила меня передать тебе список домашних дел. — старушка полезла в карман строгого пальто, накинутого на домашний халат. — Вот, держи, милая. — миссис Кроу протянула ей сложенный пополам тетрадный лист. Развернув, Эшлин прочитала знакомый мамин почерк: 1. Выбить ковёр. 2. Вымыть пол. 3. Протереть люстру. 4. Подшить шторы. 5. Постирать шторы. 6. Постирать бельё. 7. Помыть окно на чердаке. Конечно, как же она оставит дочь без привычного списка заданий? Ведь это так важно — содержать дом в чистоте. Хотя, несмотря на труды девочки, дом продолжал выглядеть грязно из-за своей старости. Мать даже забыла о том, что Эшлин уже давно подшила и постирала шторы, а окно на чердаке она помыла днём раньше. — Спасибо, миссис Кроу. — поблагодарила она, натянув вежливую улыбку, и прикрепила список к холодильнику, выбрасывая в мусорку вчерашний. Когда старушка уже было собралась уходить, Эшлин неожиданно для самой себя выпалила: — Миссис Кроу, а вы случайно не знаете, где можно купить сову? Старушка остановилась перед дверью и покосилась на девочку через плечо. — …Сову? — соседка была явно озадачена подобным вопросом, явно размышляя, не сильно ли мать ударила девочку в прошлый раз. — Извините… это шутка такая… вычитала сегодня в газете. — пробормотала Эшлин, опомнившись. — Какая-то странная шутка. Поменьше читай этих глупых газет, милая. Всё, не могу больше задерживаться, у меня ещё столько дел! — миссис Кроу наконец-то скрылась за дверью. * * * Эшлин не торопилась приниматься за назначенные домашние дела. Первым делом она побежала на задний двор, к тому самому дубу, где нашла волшебную сову. Вскарабкавшись по всё той же строительной лестнице, девочка залезла на ветви. На том самом месте, где всего два дня назад была огромная паутина, ничего не было. Эшлин огляделась. По коре дерева ползла пара муравьёв. И ни одного паука! А ведь тогда их были тысячи! Она аккуратно спустилась на землю и стала снова осматривать дуб с разных сторон. «Нет, это не могло быть сном, ведь письмо лежит в ящике стола, а разбитый нос всё ещё болит». — повторяла себе Эшлин, кружась вокруг дерева с запрокинутой наверх головой. Ей казалось, что она оглядела каждую ветку, знала наизусть каждый листик, но ничего особенного не заметила. Небо стянуло тучами, и закапал дождь, поэтому девочка вернулась в дом. Такое отчаяние она ещё не испытывала, тревога нарастала, опять заставляя сердце бешено колотиться. На глаза стали наворачиваться слёзы. Как же ей надоело постоянно плакать. Эта бесполезная функция не заставляла никого чувствовать сожаление по отношению к ней, лишь только ещё большее раздражение. Это раздражало и саму Эшлин: она часто пыталась перебороть себя и хоть раз не поддаться щиплющему ощущению в носу и уголках глаз. Но, к сожалению, у неё ещё ни разу не вышло. «Нужно предпринять хоть что-то, иначе я так и умру плаксой-слабачкой, не узнавшей, что такое Хогвартс!» — Эшлин вбежала в свою комнату и, вырвав из самой приличной тетради лист, принялась писать ответ на письмо. Уважаемая профессор МакГонагалл, Меня зовут Эшлин Гринголд. Большое спасибо за письмо. Я прочитала его много раз, но всё ещё не могу поверить, что это правда. Я согласна. Я хочу учиться в Хогвартсе, если вы меня всё ещё принимаете. Только у меня нет совы. Извините. Но я обязательно что-нибудь придумаю! До первого сентября. Я обязательно приеду. Спасибо вам ещё раз! Извините за поздний ответ. С уважением, Эшлин Маргарет Гринголд Девочка быстро упаковала его в самодельный бумажный конверт, скрепив скотчем. Воображение нарисовало сцену, как профессор Макгонагалл среди аккуратных и красивых конвертов достаёт помятое и скомканное самодельное подобие конверта, принадлежащее Эшлин. Но сейчас это было не важно — она боялась не успеть. Накинув старую кожаную мужскую куртку, которую мама подобрала где-то в баре и «подарила» Эшлин перед началом осени, девочка выбежала из дома. Дождь перерастал в ливень. Кеды полностью намокли, в лицо дул холодный ветер, по волосам стекала дождевая вода, прилизывая тонкие пряди. Но она продолжала бежать, осматривая каждое дерево, каждую крышу. Эшлин искала хоть какую-то птицу, но ничего не было — даже на оживлённых улицах ни души. Девочка забежала в знакомый парк, свернула с тропинки и помчалась в глубь маленького леса, выискивая ту самую отдалённую скамейку возле ивы. Она не знала, почему бежит именно туда, просто чувствовала, что это сейчас необходимо. Она даже не боялась, что встретит ту компанию подростков, оставляющую после себя груду мусора. Залитая водой трава хлюпала под ногами, мокрые штаны облепили ноги. Эшлин начала уже было задыхаться от бега, как вдруг увидела печально склонившуюся над водой иву. Дерево выглядело ещё печальнее, чем обычно. Израненное резными надписями, оставленными той шайкой подростков, оно скрипело на ветру, раскачивая длинные и мокрые от дождя ветви. Жестяные банки обрамляли её корни, стойко прилипший к листьям пакет дрожал на ветру. Ей, как никогда, стало жалко дерево. Совершенно другое, не такое, как остальные, скрипучее и изуродованное. Ей стало стыдно перед ивой. Раньше она всегда приходила к ней, убирала мусор, застрявший под корнями, но резко перестала. Эшлин опустилась перед ивой на колени, словно в молитве, пытаясь отдышаться от бега. Дерево скрывало её от дождя, словно успокаивая; лишь только несколько крупных капель мелодично стучали по кожаной куртке. Девочка думала о времени. Из-за того, что тучи заволокли небо, казалось, что уже наступила ночь, и даже если Эшлин всё-таки найдёт сову, не успеет в срок. Птица ведь не сможет донести письмо всего за час или два? Даже если Хогвартс где-то недалеко от Лондона, это просто невозможно. Надежда её покидала. Небо разорвала молния — не просто вспышка, словно от старого фотоаппарата. Эшлин зажмурилась, но свет всё равно проник сквозь веки, выжигая багровые круги. А следом, почти без паузы, грянул гром такой силы, что девочке пришлось закрыть уши руками. Земля вздрогнула, и ливень, словно только этого и ждал, обрушился с новой яростью. Эшлин подняла голову к иве. Ветви раскачивались, роняя водяные пряди, и девочка вглядывалась в их чёрное сплетение, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение. Но там по-прежнему было пусто. Вторая молния хлынула сразу же, не давая передышки — уже не трещиной, а разлившимся по всем жилам светом. Ива вспыхнула на мгновение, как гигантский скелет. И снова никого. Только хлещущий дождь и мокрая кора. Эшлин замерла, боясь выдохнуть. Третий удар. Он был другим — долгим, тягучим, будто небо раздирало само себя. Ослепительный свет снова залил всё вокруг: землю, воду, ствол, крону. И в этом ярком, до боли в глазах белом сиянии девочка наконец увидела. На иве сидело существо. Огромное. Чёрное. Не сова — нет, не сова. Оно сидело, вытянув вперёд голову, и его глаза — два жёлтых, немигающих диска — смотрели прямо на неё. Не просто смотрели: они словно гипнотизировали, сканировали, оценивали, сколько плоти на этих тонких костях. Девочка почувствовала, как её позвоночник превращается в лёд. Эшлин забыла, как дышать. Свет отступил. Но силуэт твари никуда не исчез. Он всё так же неподвижно сидел на ветвях, лишь только длинные перья колыхались на ветру. Казалось, ещё секунда — и оно кинется. Всякая воля исчезла. Ей хотелось бежать, но ноги не слушались. Хотелось закричать, но горло перехватило — оттуда не вырвалось даже хрипа. Она стояла, пригвождённая к земле двумя жёлтыми глазами, и с ужасом понимала: она не властна над своим телом даже в такой момент. Сердце неистово стучало в ушах. А дыхания и вовсе не было. Существо не сдвинулось с места, оно просто исчезло с ветки. Эшлин упала на мокрую землю, ища его глазами. В тот же миг воздух перед ней качнулся, и существо опустилось прямо напротив неё. И тут она разглядела его. Не сова, не порождение сна. Это была птица, но такая огромная, что даже стоя на земле, она возвышалась над девочкой. Шея — полностью голая, морщинистая, неестественно длинная. Голова — лысая, с хищным загнутым клювом. Глаза — жёлтые, без зрачков, как два раскалённых угля. Это был гриф. Этот факт не придавал спокойствия. Эшлин и раньше видела грифов, но только на страницах школьных учебников. Но откуда он взялся здесь, в Лондоне? Именно в этот день — на её иве. Девочка отползла назад. Гриф приблизился. Она снова отползла. Гриф восстановил удобное ему расстояние. — Т-ты меня не будешь убивать? Или ты ждёшь, когда я сама умру, чтобы потом доесть? — на удивление для самой себя, Эшлин пошутила. Гриф лишь озадаченно наклонил голову. И тут у девочки что-то щёлкнуло в голове. Дрожащими руками она достала из-за пазухи куртки немного намокший конверт. Немного подумав, она медленно протянула его грифу. Птица, сильнее выдвинув шею вперёд, резким движением схватила письмо изогнутым клювом. Не сдержавшись, Эшлин ахнула. — Так это значит, в Хогвартсе есть не только совы-почтальоны, но и грифы? — было непонятно, разговаривает ли девочка сама с собой или с птицей. Гладить его, в отличие от совы, Эшлин не хотела от слова совсем. Но гриф не спешил улетать. Он явно чего-то ждал. Но, видимо, поняв, что у девочки ничего нет, огромных размеров птица тяжело взмахнула гигантским размахом крыльев и скрылась за деревьями. Эшлин вскочила на ноги. С её промокших спортивных штанов капала грязь, а кеды полностью скрывались в мокрой смеси земли и травы. Но, переживая невероятный стресс, Эшлин запрыгала на месте, разбрызгивая вокруг себя грязь. — Он забрал письмо! Он несёт его в Хогвартс! Я поеду в школу! Я волшебница! — Эшлин почти пела и кружилась под прекращающимся дождём. Тучи рассеялись, и показалось солнце. Оно нежно полоснуло тёплым светом по щеке девочки и озарило иву. Мокрые ветви отливали золотом, подсвечивая капельки воды, словно кристаллы. Эшлин ещё никогда не видела иву такой красивой.