Дитя проклятой крови

Прошло три недели. Эшлин перестала считать дни, потому что они слились в один бесконечный, серо-зелёный поток в стае Слизерина. Подъём, завтрак, уроки, ужин, гостиная, сон. И снова — подъём, завтрак, уроки, ужин, гостиная, сон. Иногда ей казалось, что она попала не в школу магии, а в механизм, который перемалывает её день за днём, и она просто плывёт по течению, не в силах зацепиться ни за что. Уроки шли, но толку от них было мало. На трансфигурации профессор Макгонагалл объясняла что-то про превращение одной вещи в другую, но у Эшлин ничего не получалось. Спичка оставалась спичкой, как бы она ни махала палочкой. Гермиона Грейнджер, которая сидела через два ряда, уже превратила свою в иголку на третьем уроке. Эшлин смотрела на блестящий металл в её руках и чувствовала тупую, ноющую зависть и тоску. — Практика, мисс Гринголд, — сухо говорила Макгонагалл, проходя мимо её парты. — Только практика. Но практика не помогала. На чарах профессор Флитвик был добр и терпелив, но даже его восторженные подсказки не могли заставить перо Эшлин подняться в воздух. Оно даже не дёргалось, просто лежало на парте, как мёртвое. В то время как уже каждый ученик хоть как-то повлиял на перо. — Не расстраивайтесь, — пищал Флитвик, записывая что-то в свой блокнот. — У всех разный темп. У всех — возможно. Но у неё — никакого. История магии была единственным предметом, где Эшлин не чувствовала себя полной дурой. Профессор Бинс, привидение, нудным голосом вещал о восстаниях гоблинов и ведьмовских судах, и Эшлин просто записывала за ним, почти не задумываясь. Здесь не нужно было махать палочкой. Не нужно было ничего превращать. Нужно было только слушать и записывать. С этим она хоть немного справлялась. Травология тоже поначалу казалась интересной. Теплицы пахли землёй и влагой, профессор Стебль была добра и не ругала за ошибки. Но когда Эшлин по неосторожности коснулась пульсирующей луковицы мандрагоры без защитных перчаток, её руки покрылись красными волдырями, и она просидела в лазарете целый вечер. — Будьте осторожнее, милочка, — сказала мадам Помфри, накладывая какую-то вонючую мазь. — В следующиз раз может быть хуже. Но зелья стали для Эшлин настоящим кошмаром. После того первого урока Снейп словно взял её на прицел. Он вызывал её почти на каждом занятии, задавал вопросы, на которые она не знала ответов, и каждый раз, когда она молчала или отвечала невпопад, его губы кривились в лёгкой усмешке. Он не унижал её только при гриффиндорцах. Но в остальных случаях всегда находил момент, чтобы придраться. — Мисс Гринголд, — говорил он, растягивая её имя, как жвачку, — вы, кажется, считаете, что школа магии — это санаторий? Вы здесь для того, чтобы учиться. Или я ошибаюсь? Эшлин молчала, вживаясь в парту. — Я спросил вас, мисс Гринголд. — Я-я здесь… чтобы учиться, профессор… извините, — выдавливала она, чувствуя, как к горлу подкатывается комок. — Результаты показывают обратное, — заключал Снейп и шёл дальше. Она не понимала, почему у неё ничего не получается. Она перечитывала учебники по три раза, конспектировала, заучивала. Но стоило ей поднять палочку или подойти к котлу — всё шло прахом. Перья не летали, спички не превращались, зелья шипели и дымили, а один раз её котёл даже подпрыгнул и чуть не упал на пол. — Мисс Гринголд, — сказал тогда Снейп с таким видом, будто увидел летающего поросёнка, — я надеюсь, вы не ждёте, что кто-то будет убирать за вами? Трейси, которая сидела рядом, быстро подхватила котёл и прошептала: — Просто делай, как я. Не думай. Делай. Эшлин пыталась не думать. Не помогало. По вечерам в гостиной Слизерина она сидела над учебниками, пока Ровена и Миллисента уже давно закрыли свои тетради и ушли в спальни. Трейси иногда оставалась с ней, болтала о чём-то своём, но даже она теряла терпение и уходила. — Ты слишком много думаешь, — сказала она однажды, хлопнув Эшлин по плечу. — Волшебство не терпит сомнений. Ты сомневаешься — оно не работает. — Я не сомневаюсь, — тихо возразила Эшлин. — Сомневаешься, — вздохнула Трейси. — В себе. В том, что достойна здесь быть. Это и есть сомнение. Не будь такой слабой. Эшлин не ответила. Потому что Трейси была права. Она смотрела на свои конспекты, на исписанные кривым почерком страницы, на чернильные кляксы, и чувствовала, как внутри растёт глухая, беспомощная тоска. «Я не умею колдовать, — думала она. — Я вообще ничего не умею. Как меня вообще приняли в эту школу? Скорее всего, и правда ошиблись. Меня не принимает даже замок». Хогвартс оказался для неё лабиринтом. Эшлин блуждала по его коридорам почти каждый день. Лестницы двигались, скидывая её, портреты менялись местами, а указатели, которые попадались на стенах, вели не туда, куда нужно. Подземелье казалось катакомбами с огромным количеством петляющих коридоров и уводящих в тупики лестниц. Она уже опаздывала на трансфигурацию дважды, на зелья — четырежды, а на историю магии один раз не попала вообще, потому что забрела в какой-то заброшенный тёмный коридор на седьмом этаже и не могла найти выход целых полчаса. В такие моменты она как никогда скучала по паукам, которые хоть как-то, но всегда указывали ей путь. — Ты что, карту купить не можешь? — усмехнулась Ровена, когда Эшлин ввалилась в гостиную на десять минут позже остальных, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. — Карта не помогает, когда лестницы меняются каждые пять минут… и постоянно сбрасывают, — тихо буркнула Эшлин. — Помогает, если уметь читать, — ехидно парировала Ровена, не поднимая глаз от пергамента. Трейси толкнула Эшлин локтем. — Не обращай внимания. Она тоже первый месяц блуждала. Просто не признаётся. — Я не блуждала, — холодно заметила Ровена. — Я исследовала. — Ты вышла из спальни и час не могла найти туалет, — фыркнула Трейси. Ровена метнула в неё такой взгляд, что Трейси сразу замолчала, но уголки её губ предательски дёргались. Эшлин вздохнула и опустилась в кресло у камина. Ноги гудели от ходьбы, в голове шумело. Она снова забрела не туда сегодня утром — вместо того чтобы идти на завтрак, оказалась в каком-то крыле, где вообще не было ни души. Нашла выход только благодаря портрету толстой женщины в розовом платье, которая сжалилась над ней и подсказала дорогу. — Ты бы запоминала повороты, — сказала Миллисента, не поднимая головы от учебника. — Это не так сложно. — Я пытаюсь, — ответила Эшлин. — Пытайся лучше, ведёшь себя как тупица. Она закрыла глаза и прислонилась к тёплому боку кресла. За окнами гостиной медленно проплывала рыба, и подводный свет качался, как в колыбели. «Я никогда не привыкну к этому месту, — подумала она. — Слишком большое. Слишком древнее. Слишком… живое». Но мысль эта была не грустной. Скорее — усталой. Эшлин нравился замок, но, видимо, замку не нравилась она. * * * Слухи в Хогвартсе распространялись быстрее, чем заклинания на уроке чар. К концу второй недели Эшлин уже знала, что где-то на третьем этаже есть запретный коридор, в который ученикам входить строго-настрого запрещено. Об этом твердили на церемонии распределения, об этом шептались старшекурсники в гостиной, об этом предупреждали даже привидения, которые иногда проплывали сквозь стены слизеринских подземелий и таинственно покачивали головами. — Там кто-то умер, — сказала однажды Миллисента, жуя тост с джемом и уставившись в учебник. — Поэтому и закрыли. — Говорят, там монстр, — добавила Ровена, не поднимая глаз от пергамента. — Пожирает всех, кто заходит. Трупы потом находят в выгребной яме. — Ровена, прекрати, — поморщилась Трейси. — Ты сама не веришь в то, что говоришь. — А ты проверь, — усмехнулась Ровена, сверкнув ледяными глазами. — Сходи ночью, посмотрим, что с тобой будет. Эшлин слушала эти разговоры краем уха, но не придавала им значения. У неё и своих проблем хватало — опаздывать на уроки из-за блужданий по замку, посещать больничное крыло из-за очередного падения с лестницы, выслушивать насмешки Снейпа и чувствовать себя бездарностью сразу в двух мирах. Однако слухи имели привычку находить её даже тогда, когда она их не искала. Однажды в Большом зале, во время завтрака, Трейси ткнула её локтем и кивнула на дальний конец стола. — Смотри, — шепнула она. — Малфой опять о чём-то треплется с Крэббом и Гойлом. Эшлин покосилась туда, где Драко Малфой, развалившись на скамье, что-то втолковывал своим амбалам. Его бледное лицо было раскрасневшимся, а глаза блестели от возбуждения. — Слышал? — донёсся до неё обрывок его разговора. — Он знает, где оно спрятано. И Снейп знает. Все знают, только мы — нет. — Что «оно»? — спросил Крэбб, жуя с открытым ртом. — Философский камень, тупица, — прошипел Малфой. — Даёт бессмертие. Если бы мой отец… Эшлин не дослушала. Она откусила кусок тоста и уставилась в тарелку. «Философский камень? Бессмертие? — пронеслось у неё в голове. — Какое это имеет отношение к запретному коридору?» Но спрашивать было не у кого. Ровена и Миллисента делали вид, что ничего не слышали, а Трейси вдруг заинтересовалась содержимым своей чашки и замолчала. * * * Неделю спустя Эшлин случайно оказалась в библиотеке после ужина. Ей нужно было переписать конспект по трансфигурации — её собственный был похож на каракули домовика, как выразилась Миллисента. Эшлин не имела понятия, кто такие домовики, но, судя по всему, они были не очень аккуратными. Она сидела в дальнем конце библиотеки, за одним из столов, заваленных книгами, как вдруг услышала шёпот. Голоса доносились из-за соседнего стеллажа — приглушённые, взволнованные, знакомые. — Я тебе говорю, Снейп знает, как пройти! — это был голос Рона Уизли. — Хагрид сказал, что он помогал ставить защиту. — Но зачем ему тогда помогать? — спросила Гермиона. — Если он сам хочет украсть камень? — Чтобы знать, как обойти! — раздражённо бросил Рон. — Ты ничего не понимаешь. Эшлин замерла, затаив дыхание. Она не должна была этого слышать. Не должна была сидеть здесь. Но ноги не слушались, а сама она словно приросла к стулу. — Тише, — раздался третий голос. Гарри. — Нас могут услышать. — Никого нет, — отмахнулся Рон. — Библиотека почти пустая. Эшлин медленно, очень медленно, отодвинула стул и выскользнула из-за стола. Она двинулась к выходу бесшумно, как призрак, стараясь не скрипеть половицами. Сердце колотилось где-то в горле. «Камень. Снейп. Защита, — мысли путались. — О чём они говорят? И почему они так взволнованы?» Она вышла из библиотеки и прислонилась к холодной каменной стене. В груди колотилось что-то тревожное, неясное. Ей казалось, что она случайно коснулась чего-то опасного — как той самой мандрагоры без перчаток. В гостиной Слизерина она никому не рассказала о том, что слышала. Трейси сидела рядом и что-то болтала о предстоящем матче по квиддичу, но Эшлин почти её не слушала. Она смотрела на зелёный огонь в камине и думала. «Какой-то камень. Запретный коридор. Профессор Снейп, который, по словам гриффиндорцев, хочет его украсть». А ещё она вспомнила, как Снейп смотрел на Гарри на первом уроке — с ненавистью, почти с яростью. И как он смотрел на неё — с презрением, но без личной неприязни. Для неё он был просто пустым местом. Для Гарри — врагом. «А что, если они правы? — подумала она. — Что, если Снейп действительно что-то замышляет?» Но тут же отогнала эту мысль. Снейп был деканом Слизерина. Своим деканом. И если Эшлин хотела выжить в этой школе, ей нужно было держаться подальше от любых подозрений в адрес преподавателей. «Не твоего ума дело, Гринголд», — сказала она себе и уставилась в учебник по зельям. Слова расплывались перед глазами. Она не понимала ни строчки. Как, впрочем, и всегда. * * * На следующий день на уроке защиты от тёмных искусств профессор Квиррелл, заикаясь ещё сильнее обычного, рассказывал о вампирах и оборотнях. Эшлин почти его не слушала. Она сидела на последней парте, уставившись в потолок, и вдруг заметила, что Квиррелл то и дело бросает взгляды на Гарри. Не открытые, не наглые — скорее нервные, испуганные. Как будто он чего-то боялся. Как будто Гарри был для него угрозой. Но она уже привыкла, что в этом замке всё странно. Но каждый раз прокручивала в голове все слова о неизвестном камне, который хотят украсть, словно именно она должна выяснить, кто к этому причастен. * * * Зельеварение было единственным уроком, на который Эшлин ходила с ужасом, похожим на тошноту. В эти часы она не могла думать о сплетнях и проблемах — она лишь молилась, чтобы всё побыстрее закончилось. В этот день она опоздала — всего на минуту, из-за того что в очередной раз заблудилась между петляющих катакомб подземелий, но Снейп уже стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на неё так, будто она опоздала на год. — Мисс Гринголд, — произнёс он, не повышая голоса, но каждое слово звенело в тишине коридора. — Несказанно рад вас видеть. Проходите, не стесняйтесь. Мы ждали только вас. Эшлин вжала голову в плечи и скользнула к своей парте. Трейси закатила глаза, Ровена даже не подняла головы, а Миллисента буркнула что-то неразборчивое. — Минус пять баллов за опоздание. Снейп закрыл дверь и начал урок. Они варили зелье для укрепления памяти — сложное, требующее точной последовательности действий. Эшлин перечитала рецепт три раза, но всё равно перепутала порядок. Вместо того чтобы добавить сушёную крапиву после третьего помешивания, она бросила её сразу после двух. Котёл зашипел, дым повалил густыми клубами, а жидкость в котле приобрела цвет запёкшейся крови — и тут же выплеснулась через край, заливая парту, пол и мантию Эшлин. — Что здесь происходит? — голос Снейпа разорвал тишину. Он подошёл к их столу, взглянул на котёл, на лужу на полу, на Эшлин, которая стояла, вцепившись в край парты побелевшими пальцами, и произнёс: — Десять баллов со Слизерина. За идиотизм, мисс Гринголд. И ещё десять — за неподготовленность. Вы читали рецепт? — Д-да, профессор, — прошептала Эшлин. — Очевидно, нет. Пять баллов за враньё. За слизеринским столом зашептались. Кто-то хмыкнул. Кто-то обернулся и уставился на неё со злостью в глазах. Эшлин опустила голову и уставилась в пол, пытаясь подавить рвущиеся наружу слёзы, чтобы не опозориться сильнее. Снейп вернулся к своему столу, и урок продолжился. Но тишина больше не была прежней. — Гринголд, — прошипел Малфой с соседнего ряда, когда Снейп отвернулся. — Ты тупица, чем думала? Хочешь, чтобы мы все остались без баллов из-за тебя? Крэбб и Гойл захихикали. Кто-то из гриффиндорцев тихо рассмеялся. Эшлин не поднимала головы. Она смотрела на свою перепачканную мантию, на розоватые пятна, которые расползались по белой ткани рубашки, и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. — Она вообще без мозгов, — добавил Малфой громче. — Её бы в Пуффендуй, а не к нам. Снейп явно всё слышал, но не подавал вида. Шёпот нарастал. Мальчик из гриффиндорцев — Эшлин не видела, кто — противно засмеялся и сказал: — А говорили, Слизерин — элита. А тут вон одним своим существованием позорит весь магический мир. Может, эта дура вообще сквиб? Эшлин заметила боковым зрением, как Трейси постаралась подавить улыбку. — Повторите рецепт, — голос Снейпа заставил всех замолчать. Наступила тишина. — Я спросил, — повторил Снейп, обводя класс холодным взглядом тёмных глаз, — повторите рецепт. Кто-нибудь, кроме мисс Грейнджер, помнит последовательность? Гермиона уже тянула руку, но Снейп, как всегда, проигнорировал её. — Дэвис? — Корень мандрагоры, затем сушёная крапива, затем… — начала Трейси, но Снейп перебил. — Неправильно. Пять баллов со Слизерина. Дэвис покраснела и опустила глаза. — Крэбб? Молчание. — Гойл? Молчание. — Пять баллов со Слизерина. Хоть Малфоя и не спросили, по тишине стало ясно, что тот стыдливо замолчал. — Финиган? — Я… ну… — замялся Симус. — Десять баллов с Гриффиндора. — Гринголд? — вдруг повернулся к ней Снейп. Эшлин подняла голову. Глаза щипало от слёз, но она заставила себя смотреть на него. — С-сушёная крапива… она добавляется после третьего помешивания, — тихо и заикаясь сказала она. — А н-не после второго… Я перепутала… и-извините. Снейп посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Хотя бы знаете, в чём ваша ошибка, — сказал он. — Это уже прогресс. Пять баллов Слизерину. И после урока будете отмывать всё, что тут устроили. В классе повисло удивлённое молчание. — А теперь, — продолжил Снейп, обводя учеников взглядом, — я хочу, чтобы все услышали. Мисс Гринголд ошиблась. Это произошло. Но этих мерзких смешков в своём классе я не потерплю. Он перевёл холодный взгляд на Малфоя, и тот съёжился. Но Снейп снова не сказал ему ни слова, обратился к гриффиндорцу Симусу, который смеялся больше всех: — Ещё одно слово, мистер Финиган, и вы потеряете не только баллы, но и право сидеть за этой партой. Вы меня поняли? — Да, сэр, — буркнул он, не поднимая глаз. Снейп перевёл взгляд на другую гриффиндорскую половину класса. Наступила тишина. Эшлин не могла дышать. «Он защитил меня, — думала она, не веря своим ушам. — Он… он встал на мою сторону. Но зачем, если и сам издевался?» Трейси что-то старательно писала, пытаясь избежать взгляда профессора. Эшлин так и осталась стоять, сжимая край парты. Но вскоре урок закончился. Снейп развернулся и вышел из класса, даже не взглянув на неё. — Ну ты даёшь, — прошептала Трейси, собирая вещи. — Я думала, он тебя съест. А он… баллы добавил. Эшлин не ответила. Она поднялась на ватных ногах и, убрав со стола пролившееся зелье старой тряпкой, вышла из класса. В коридоре её догнал шёпот: — Эшлин! Она обернулась. Гермиона стояла с книгой в руках и смотрела на неё с тревогой. — Ты как? — спросила она. — Нормально, — ответила Эшлин, не останавливаясь. — Не обижайся на Симуса, он просто глупый и постоянно говорит первое, что взбредёт в голову. Но… Снейп… он правда защитил тебя. Он на самом деле справедливый. Эшлин горько усмехнулась. — Может, он не такой уж и двуличный, как остальные. Гермиона хотела что-то сказать, но Эшлин уже ушла в толпу слизеринцев. В гостиной она сидела у камина и смотрела на зелёное пламя. Ровена и Миллисента что-то обсуждали в углу, Трейси хотела было ей что-то рассказать, но Эшлин ушла. Перед глазами стояла её мерзкая улыбка. В глубине души она всегда понимала, что её соседки относятся к ней как к предмету для насмешек. Но до последнего ей не хотелось это принимать. «Но Снейп защитил меня, — думала Эшлин. — Декан Слизерина. Которого все ненавидят. Которого гриффиндорцы считают злодеем. Но он вступился». Она вспомнила, что слышала в библиотеке. Про какой-то камень. Про Снейпа, который якобы хочет его украсть. «Если он такой плохой, зачем ему защищать меня? — подумала она. — Ему нет до меня дела. Но он это сделал. Может, гриффиндорцы ошибаются? Может, Снейп вообще ни при чём?» Она вытащила из кармана палочку — та была тёплой, почти горячей. Словно одобряла её мысли. Эшлин переоделась в пижаму и легла в постель. «Может, здесь не всё так однозначно», — подумала она. И где-то внутри, в самом дальнем уголке, загорелась маленькая искра надежды. * * * Прошло ещё две недели. Или три. Эшлин уже не следила. Она просто жила — если это вообще можно было назвать жизнью. Всё так же: подъём, завтрак, уроки, ужин, гостиная, сон. Иногда ей казалось, что её заперли в стеклянной банке — как тех заспиртованных тварей в кабинете зельеварения. Все вокруг двигаются, говорят, смеются, а она просто одиноко плывёт в мутной жидкости, не в силах пошевелиться. Соседки всегда были рядом. Но не с ней. Трейси всё так же болтала, но вопросы её стали короче: «Как дела?», «Что по домашке?», «Ты идёшь?». И Эшлин отвечала: «Нормально», «Ничего», «Иду». Пустые слова, которые ничего не значили. Ровена перестала замечать её вовсе. Не из злости — скорее, из привычки. Эшлин была частью интерьера, как кресло у камина или окно с проплывающими рыбами. Миллисента иногда бросала короткие фразы, но они были похожи на сухие команды: «Подними мой учебник», «Твой котёл дымит», «Иди быстрее». Эшлин принимала это. Потому что выбора не было. Профессор Снейп словно забыл о том дне, когда защитил её. На следующем уроке зельеварения он снова был прежним — холодным, ядовитым, беспощадным. — Мисс Гринголд, — сказал он, когда она чуть замешкалась с ингредиентами. — Вы сегодня особенно медлительны и надоедливы. Она не ответила. Только сжала зубы. — Мисс Гринголд, ваше зелье приобрело оттенок болотной тины. Минус пять баллов. — Мисс Гринголд, вы перепутали корень мандрагоры с корнем асфоделя. Где ваши глаза? Вы что, не умеете читать? Ещё пять. Он не кричал. Он говорил тихо, вкрадчиво, и каждое его слово падало на неё, как капля холодной воды. Эшлин сидела, вжав голову в плечи, и чувствовала, как взгляды однокурсников впиваются в спину. Малфой, как обычно, хихикал. Крэбб и Гойл переглядывались. Гриффиндорцы — Лаванда Браун, Симус Финниган — иногда усмехались, когда Снейп очередной раз снимал с неё баллы, но уже не обзывали. Та минута, когда он встал на её сторону, словно стёрлась из его памяти. Или её никогда и не было? Эшлин уже не была уверена. Может, это она сама придумала, чтобы справиться с издевками? «Может, ему просто было скучно, — думала она. — Или он хотел унизить Гриффиндор, а я просто оказалась под рукой». Она скучала по Гермионе. По её голосу — быстрому, звонкому, как колокольчик. По тому, как она улыбалась — открыто, без оглядки на то, кто рядом. «Я сама всё испортила», — думала Эшлин, глядя на свои конспекты, которые с каждым днём становились всё неразборчивее. «Я отвернулась. Я выбрала не ту сторону». Однажды она решила исправить ошибку. Это случилось во вторник, после обеда. Эшлин видела, как Гермиона зашла в библиотеку одна — без Гарри, без Рона, без Невилла. Она набрала в грудь воздуха, сжала в кармане палочку и шагнула внутрь. Гермиона сидела за дальним столом, у окна. Перед ней громоздились книги, перо бегало по пергаменту с такой скоростью, будто она боялась, что слова разучатся писать, если она остановится. — Гермиона, — тихо позвала Эшлин. Гермиона подняла голову. На секунду её лицо смягчилось — и тут же стало чужим, замкнутым. — Привет, — сказала она без улыбки. — Я… — начала Эшлин, но слова застряли в горле. Она не знала, с чего начать. С того, что она скучает? С того, что ошиблась? С того, что боится? Что хочет вернуть тот день в поезде, когда всё было просто? — У меня много домашней работы, — сказала Гермиона, уже глядя в пергамент. — Мы можем поговорить в другой раз. Это было не «отстань», но звучало как «уходи». Эшлин кивнула, проглотила комок в горле и вышла. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Слёзы потекли ручьями из глаз. «Ты сама выбрала», — сказала она себе. «Теперь пожинай плоды». Она перестала искать встреч с Гермионой. Издалека видела, как гриффиндорка ходит за Гарри и Роном, стараясь быть нужной, как поправляет Невиллу мантию, как спорит с Роном о домашних заданиях. И каждый раз отворачивалась первой. Трейси заметила, что с ней что-то не так, но не стала копать. — Ты какая-то отстранённая, — сказала она как-то вечером, когда они сидели в гостиной. — Я просто устала, — ответила Эшлин. — Ну, тогда иди спать, — пожала плечами Трейси и перевела взгляд на свой учебник. Эшлин вдруг остро, до боли, почувствовала, что между ними — огромная пропасть. Невысказанных слов, неслучившейся дружбы. «Я не хотела быть здесь, — подумала она. — Я хотела быть с ними». Но поезд ушёл. * * * А потом наступил Хэллоуин. Замок преобразился. В Большом зале парили тысячи живых летучих мышей, а громадные тыквы на столах светились изнутри оранжевым огнём. Эшлин никогда не видела ничего подобного — она восторженно крутила головой, рассматривая парящие свечи, украшенные паутиной, светящиеся фигурки приведений, которые, казалось, висели в воздухе сами по себе. — Впечатляет, правда? — спросила Трейси, жуя тыквенный пирог. — Да, — честно ответила Эшлин, не в силах отвести глаз от потолка. За Гриффиндорским столом было шумно. Первокурсники смеялись, бросались конфетами, строили рожицы тыквам. Эшлин заметила Гарри — тот что-то показывал Рону, оба смеялись. Невилл рядом с ними смотрел на летучих мышей с таким восторгом, будто видел их впервые. Гермионы нигде не было. Эшлин опустила голову и уставилась в тарелку. Вокруг было веселье. А она чувствовала себя так, будто её сердце завязали в узел. Она поднялась и, не сказав ни слова соседкам, выскользнула из-за стола. Но никто и не заметил. * * * Коридоры впервые были такими пустыми. Даже портреты притихли — кто-то ушёл в гости к другим портретам, кто-то просто спал, свесив голову с рамы. Эшлин шла медленно, не заботясь о направлении. Ей хотелось просто идти. Смотреть на камни, на факелы, на витражи, в которых отражался лунный свет. Дышать. Она свернула налево. Потом направо. Потом снова налево. Лестница привычно качнулась, поднимая её выше. Эшлин не следила, куда идёт. Только когда факелы стали гореть реже, а стены потемнели, она поняла, что забрела в незнакомую часть замка. Третий этаж. Она узнала его по табличке на стене: «Третий этаж — доступ запрещён». Эшлин остановилась. Сердце ёкнуло. «Запретный коридор, — вспомнила она. — Там, где говорят, происходят убийства. Где кто-то умер. Или монстр живёт. Или…» Она должна была развернуться и уйти. Но ноги не слушались. Она словно забыла, что боится чего-то. Вместо этого Эшлин сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Коридор был тёмным — факелы здесь почти не горели, только редкие желтоватые огни мерцали вдалеке, как глаза невидимых зверей. В конце тёмного коридора была дверь. Огромная, дубовая, с массивной железной ручкой и огромным золотистым замком. Эшлин подошла к ней, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она прижалась ухом к холодному дереву и замерла. Тишина. Ни звука. Ни шагов. Ни рычания монстров-людоедов. Только её собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Вдруг послышалась лёгкая поступь чьих-то тихих лап. Она вздрогнула и обернулась. В нескольких шагах от неё, на каменном выступе, сидела кошка. Камышовая, с огромными жёлтыми глазами, которые светились в темноте, как два новых факела. Кошка смотрела на неё не моргая, и в её взгляде было что-то… человеческое. Эшлин узнала ее. Миссис Норрис. Кошка Филча, самого ужасающего школьного завхоза. Она слышала о ней — зловещее существо, которое появляется там, где ученикам не следует быть. И доносит своему хозяину. — И-извините, я… я уже ухожу, — прошептала Эшлин, пятясь назад. Кошка не шелохнулась. Эшлин, не думая, развернулась и побежала. * * * Она бежала, не разбирая дороги. Лестницы, коридоры, повороты — всё смешалось в одну тёмную массу. Она свернула налево, потом направо, потом снова налево, но факелы становились всё тусклее, а стены всё древнее. Она заблудилась. Эшлин остановилась, прислонившись к холодной каменной стене, и попыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, ноги дрожали. Вокруг было темно и тихо — слишком тихо. — Нет, нет, нет, — прошептала она. — Только не здесь. Она не знала, где находится. Этот коридор не был похож на те, что она видела раньше. Старые бездвижные картины в пыльных рамах, отсутствие факелов, запах сырости и вековой пыли. Эшлин уже хотела заплакать от отчаяния, когда вдруг заметила движение в углу. Пауки. Вереница пауков — маленьких, чёрных, быстрых — ползла вдоль стены. Они двигались в одном направлении — туда, где в конце коридора виднелась лестница, уходящая вниз. Эшлин замерла. Пауки. Те самые пауки, которые привели её в Косой переулок. Которые показали дорогу, когда она была одна и ничего не знала. — Вы… вы вернулись? — прошептала она, не веря своему счастью. Пауки не ответили. Они просто ползли дальше, не оборачиваясь. Эшлин бросилась за ними. Она знала, что они куда-то её приведут. Может, выведут из заброшенной секции, может, запутают ещё больше. Но ей было всё равно. Она бежала, стараясь не потерять чёрную нить из виду. Пауки вели её по узким лестницам, по мрачным переходам, мимо мёртвых портретов, мимо куч старой мебели. Эшлин почти не дышала, боясь спугнуть своих маленьких проводников. Но пауки не сворачивали. Они ползли вверх по крутым лестницам — всё выше, выше, туда, где факелы почти не горели, а стены покрывала вековая пыль. Она поднялась на седьмой этаж. Потом на десятый. Потом на двадцатый — она даже не знала, что в Хогвартсе есть двадцатый этаж. Ноги ужасно гудели, а дыхание сбивалось. Лестница закончилась. Она оказалась в очередном коридоре. Он был узким, тёмным, с одним единственным окном в конце, в которое струился лунный свет. Пауки ползли к двери — старой, окованной ржавым железом. Эшлин подошла ближе. Дверь была приоткрыта. Пауки скользнули в щель и исчезли. Она неуверенно толкнула дверь. Комната оказалась огромной — гораздо больше, чем можно было предположить снаружи. Пол покрывал толстый слой пыли, в воздухе пахло древностью и забвением. По всей комнате были разбросаны старинные вещи, а старая мебель, сложенная кучами и укрытая пыльной тканью, напоминала колонны. В центре комнаты стояло что-то похожее на огромную картину-окно, тоже накрытую тёмно-коричневой тканью. Эшлин подошла к ней и попыталась аккуратно посмотреть, что под ней, но пыльное полотно с шумом упало. Это оказалась не картина и не окно. Это было огромное, золотое, с резными ножками в виде когтистых лап зеркало, отражающее пыльным стеклом лунный свет. Наверху была выгравирована надпись, которую Эшлин с трудом разобрала в полумраке: «Erised stra ehru oyt ube cafru oyt on wohsi». Она не поняла ни слова. Она подошла к зеркалу вплотную, заглядывая внутрь. И замерла. Там, за стеклом, стояла не она. Там была девочка одиннадцати лет. Светловолосая, с чистой, гладкой кожей, без синяков под глазами. Она улыбалась — открыто, счастливо, не пряча взгляда. На ней было красивое розовое платье. Эшлин не понимала, кто это. А потом откуда-то сзади появилась женщина. «Мама…?» — пронеслось в голове. Это и правда была она, но другая. Женщина тепло улыбалась. Она выглядела свежо и счастливо. Она подошла к светловолосой девочке и погладила её по голове, поцеловав в макушку. Но это была не та мама. Не та, что кричала, не та, что не ночевала дома, не та, что называла её «неудачей». А другая — та, которую Эшлин иногда представляла в детстве, когда засыпала под звук её криков за стенкой. Мама, которая улыбалась. Мама, которая гладила её по голове. Мама, которая говорила: «Я тебя люблю». У мамы в отражении не было усталых морщин. Не было потухшего взгляда. Она смотрела на светловолосую девочку с такой нежностью, что у Эшлин перехватило дыхание. «Это я, — вдруг поняла Эшлин. — Это я — такая, какой меня не было никогда. Это та, которой я хотела бы быть». Сердце защемило. Заныло. Заболело так, что она едва не застонала. Глаза наполнились горячими слезами. Она протянула руку к стеклу, но коснулась только холодной глади. — Мама, — прошептала она. — Мама, я здесь. Посмотри на меня. Но мама в зеркале не слышала. Она обнимала ту, другую Эшлин — ту, которая была достойна любви. Ту, которая родилась обычной девочкой от любимого мужчины. Она не знала, сколько простояла так. Минуту. Час. Вечность. Только когда лунный свет сместился и зеркало померкло, она смогла оторвать взгляд. Эшлин вытерла лицо рукавом и, спотыкаясь, вышла из комнаты, не оборачиваясь. * * * Она спускалась вниз, следуя за пауками, не разбирая дороги. Ноги несли её сами, а в голове крутилось одно и то же: «Это была не я. Это была не я. Это была не я». Но зеркало не врало. Она понимала, что оно показывало то, чего хотело сердце. А её сердце хотело маму. Ту маму, которой никогда не было. И ту Эшлин, которой никогда не будет. Спустя ещё множество коридоров девочка наконец свернула на знакомую лестницу, когда вдруг услышала звук, от которого всё внутри перевернулось. Плач. Кто-то плакал в женском туалете за углом. Эшлин знала это место — вход в подземелья был рядом. Она часто проходила мимо, но никогда не заглядывала внутрь. — Гермиона? — спросила она, узнав всхлипы. Голос за дверью затих. Вереница привела её к широкой каменной лестнице, которая спускалась вниз. Это место — недалеко от гостиной Слизерина. Она была почти дома. Пауки, не останавливаясь, поползли дальше — в темноту подземелий. Но Гермиона плакала. Эшлин оторвала взгляд от пауков, развернулась и толкнула дверь. * * * Гермиона сидела на полу у дальней кабинки, обхватив колени руками. Её лицо было мокрым от слёз, а рядом валялись открытые книги, словно их кто-то бросал в стену. — Гермиона, — тихо позвала Эшлин. — Т-ты чего? Гриффиндорка подняла голову и, увидев Эшлин, отвернулась. — Не трогай меня, — прошептала она. — Иди к своим. — Нету никаких своих, — сказала Эшлин, садясь рядом. — Я просто… шла мимо. Услышала тебя. Что случилось? Гермиона помолчала, потом выпалила: — Рон сказал, что я невыносимая. Что никому не нужна со своими книгами и занудством. Что я… что у меня нет друзей. Эшлин сжала губы. — Мне кажется, что он… ну… он не специально. Гермиона молчала. — У меня тоже нет друзей, — тихо сказала Эшлин. Гермиона взглянула на неё. В глазах ещё стояли слёзы. — Ты сама от них отказалась, — сказала она. — Ты выбрала слизеринцев. — Извини… я не хотела. Просто… испугалась. Думала, что если останусь одна — не выживу. А теперь всё равно одна, — прошептала Эшлин, отводя взгляд. Гермиона всхлипнула. — Я думала, Гарри и Рон будут моими друзьями. А они считают меня занудой. — Они дураки, — твёрдо сказала Эшлин. — Ты лучше них. Гермиона слабо улыбнулась. — И… извини меня, пожалуйста. Я правда хочу с тобой дружить, — добавила она, чувствуя, как щёки запылали огнём. — Прощаю, Эшлин. И хватит постоянно извиняться. Они сидели молча. Эшлин смотрела на пауков, которые всё ещё ползли куда-то за дверь. — Слушай, — спросила Гермиона, — странно, что тут так много пауков. Я их, конечно, не боюсь, но… Вдруг дверь в туалет с грохотом распахнулась. Эшлин и Гермиона подскочили. На пороге стояло что-то огромное, напоминающее то ли человека, то ли гоблина. Огромный, вонючий, с дубиной в руке. Выше Хагрида, выше любого человека, которого они когда-либо видели. Кожа серая, как у мёртвой рыбы, а глаза маленькие, злые. Это был тролль. В школе. В туалете для девочек. Эшлин и Гермиона замерли. Тролль сделал шаг вперёд, и пол под его ногами затрещал. Он медленно открывал клыкастый рот, издавая звуки, похожие на рычание. — Э-Эшлин… — прошептала Гермиона, пытаясь ухватить ту за руку, чтобы убежать. Эшлин не двигалась. От ледяного ужаса не было даже мыслей. Она просто стояла как вкопанная, не смея пошевелиться. Огромная фигура, сделав ещё три огромных шага, протянула огромную ладонь в сторону девочек. Гермиона оттолкнула Эшлин в сторону, уворачиваясь от тяжеленной руки. Упав на руки, девочка пришла в себя. Страх всё ещё подкашивал её колени, но она уже могла бежать. Эшлин обернулась на забившуюся под раковину Гермиону и увидела, как огромное существо сгорбилось над ней, стараясь вытащить. Она понимала, что ничего не сможет сделать. У неё даже не получится отвлечь тролля с помощью магии. Эшлин в ужасе поняла, что её собственные ноги уводят её к двери. Она хочет сбежать и бросить Гермиону. «Нет, нет! Нет! Так нельзя, нужно что-то сделать», — мысли перекрикивали друг друга в голове, вгоняя в жар. Раздался грохот. Тролль разбил раковину рядом с Гермионой, и вода из труб потоком хлынула на бедную девочку. Эшлин сжала в кармане мантии палочку. Трикупольная игла горела, обжигая ладонь. Тролль уже схватил Гермиону за мокрую мантию, вытягивая жертву из укрытия. — Нет! — вырвалось визгом у Эшлин прежде, чем она успела подумать. Тролль обернулся. Его маленькие красные глаза уставились на неё, и в них не было ничего, кроме тупой, животной злобы. Эшлин вытащила палочку из кармана. Трикупольная Игла горела в руке, будто бы сжигая ладонь, поднимаясь по запястью, по руке, до самого плеча. Палочка дрожала. Словно ждала. Словно говорила: «Ну же. Сделай это». — Только не её, — прошептала Эшлин, и голос её прозвучал чужим — твёрдым, холодным, незнакомым. Тролль сделал шаг к ней. Его дубина поднялась в воздух. Эшлин выбросила руку вперёд. Свет вырвался из палочки — не обычными искрами, не тем обычным мягким серебряным свечением, которое она видела в лавке Оливандера. Это была огромная волна. Белая, ослепительная, живая. Она ударила тролля в грудь, и существо пошатнулось, заревело, закрывая глаза огромными когтистыми лапами. — Беги! — крикнула Эшлин Гермионе. — Беги сейчас! Гермиона, промокшая, трясущаяся, выскочила из-под раковины и бросилась к двери. Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул. Тролль моргнул, потряс головой и уставился на Эшлин. Он не был оглушён. Не был ранен. Он просто… перевёл взгляд. С Гермионы — на неё. Эшлин почувствовала, как земля уходит из-под ног. Тролль сделал шаг в её сторону. Его дубина поднялась в воздух. «Я ничего не сделала, — поняла Эшлин. — Я просто разозлила его. Я просто перетянула его внимание на себя». Ноги подкосились. Она упала на колени, ударившись ладонями о холодный каменный пол. Палочка выпала из руки и покатилась куда-то в сторону. Эшлин смотрела на тень тролля, которая накрывала её, становилась всё больше, темнее, ближе. «Сейчас он меня убьёт», — подумала она. Страх сковал горло, не давая дышать. Она слышала, как Гермиона кричит где-то за спиной, как кто-то бежит по коридору, как грохочут шаги. Но всё это было где-то далеко. А здесь, рядом, была только огромная серая туша и дубина, занесённая над её головой. Эшлин закрыла глаза. — Нет! Голос Гарри. Шаги. Грохот. Она не видела, что произошло. Но слышала, как тролль взревел, как что-то тяжёлое ударилось о пол, как Рон закричал: «Палочка! Сделай что-нибудь!» А потом чьи-то руки схватили её за плечи и потащили назад. — Вставай! — крикнула Гермиона. — Вставай, Эшлин! Она открыла глаза. Тролль лежал на полу, оглушённый. Из его огромной ноздри торчала чья-то волшебная палочка. Рядом с ним валялась его собственная дубина — видимо, Гарри или Рон каким-то чудом направили её в голову чудовища. Гермиона трясла её за плечи, лицо было мокрым от слёз. — Ты как? — спросила Гермиона, поднимая Эшлин с мокрого пола. В коридоре послышались шаги — тяжёлые, быстрые, приближающиеся. Много шагов. — С-сюда! — крикнул чей-то заикающийся голос. — О-он т-там! Эшлин замерла. Гермиона вцепилась в её рукав. Гарри и Рон переглянулись и одновременно шагнули куда-то назад, пытаясь спрятаться. Но дверь распахнулась раньше, чем они успели что-то сделать. На пороге стоял профессор Снейп. Его чёрная мантия всколыхнулась волной, а тёмные глаза яростно метали молнии. За его спиной Эшлин увидела профессора Квиррелла — тот дрожал, вцепившись в дверной косяк, и что-то истерично бормотал себе под нос. А позади них, тяжело дыша, подоспела профессор Макгонагалл. На секунду в комнате воцарилась тишина. Только вода из разбитой раковины продолжала течь, журча и булькая. — Что вы здесь, черт возьми, делаете? — голос Макгонагалл был громким и встревоженным. Она перевела взгляд на Гарри, Рона, потом на Гермиону — и наконец на Эшлин. — Вы в своём уме? — яростно спросила она. — Вы знаете, что вы могли погибнуть? Никто не ответил. Снейп молча прошёл в помещение. Он обошёл Гарри и Рона, слегка осматривая, и остановился прямо перед Эшлин. Она не поднимала головы. Но она чувствовала его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, как игла. — Мисс Гринголд, — произнёс он тихо, с язвительной усмешкой. — Вы не пострадали? Эшлин подняла глаза. Он смотрел на неё без обычного презрения. Без усмешки. В его чёрных глазах было что-то похожее на… Эшлин не могла разобрать. — Я… я в порядке, профессор, — ответила она. — Прекрасно, потому что вам всем придётся старательно отрабатывать наказание за этот… перфоманс, — процедил сквозь зубы Снейп и, бросив взгляд на палочку в руке девочки, отвернулся. Он перевёл взгляд на Гарри, и его лицо снова стало холодным, как лёд. — Поттер, вы объясните, что здесь произошло? — Тролль, — выпалил Гарри. — Он пробрался в замок. Мы… мы его оглушили. — «Мы»? — переспросил Снейп. — И кто же входил в это «мы»? — Я, Рон, Гермиона и… — Гарри запнулся, глянул на Эшлин. — И Эшлин. Снейп с усмешкой приподнял бровь. — Гринголд? — переспросил он. — Сказочно. Макгонагалл сверкнула взглядом и открыла было рот, чтобы что-то сказать, как вдруг раздался звонкий, дрожащий, но твёрдый голос. — Профессор Макгонагалл! Все обернулись. Гермиона вышла из тени, в которой стояла до этого. Её лицо было мокрым от слёз, волосы прилипли ко лбу, а мантия и вовсе промокла насквозь — вода из разбитой раковины всё ещё капала с неё, падая на пол мелкими, частыми каплями. Но она стояла прямо, сжав кулаки, и смотрела профессору Макгонагалл прямо в глаза. — Профессор Макгонагалл, — повторила она. — Они искали меня. Макгонагалл прищурилась. — Что значит «искали вас», мисс Грейнджер? Гермиона сглотнула. — Я пошла искать тролля, — сказала она, и её голос дрогнул, но не сломался. — Я… я думала, что смогу справиться с ним сама. Понимаете, я так много о них читала. Мне казалось, что я знаю, как его остановить. Эшлин почувствовала, как внутри всё оборвалось. Гермиона врала преподавателям ради них всех? — Это было безумно, мисс Грейнджер, — ледяным тоном сказала Макгонагалл. — Глупая, безрассудная затея. Как вы могли подумать, что справитесь с горным троллем в одиночку? — Я не подумала, — прошептала Гермиона. — Простите, профессор. Профессор Макгонагалл, смерив девочку разочарованным взглядом, подошла к огромной туше и покачала головой. — Тролль без сознания, — сказала она. — Но это не отменяет того, что вы, четверо, подвергли себя смертельной опасности. Она посмотрела на Гарри, потом на Рона, потом на Гермиону. И на Эшлин. — По пятьдесят баллов с каждого, — сказала она. — За безрассудство и нарушение правил. — Но, профессор, — начала Гермиона, — если бы не мы… — Если бы не вы, — перебила Макгонагалл, — вы были бы живы и невредимы в своих гостиных. А так… Она не договорила. Снейп стоял у окна, вальяжно скрестив руки на груди, и молчал. — Однако, — добавила Макгонагалл, смягчая голос, — вы спасли друг другу жизнь. За храбрость я добавляю по десять баллов каждому. Она посмотрела на Эшлин особенно пристально. — Гринголд, вы ведь на Слизерине? — Д-да, профессор, — тихо ответила Эшлин. Макгонагалл кивнула. — Тогда десять баллов Слизерину — за отвагу. Это редкость для вашего факультета. Эшлин не знала, что сказать. — Но не смотря на это, вы все отработаете наказание, которое будет озвучено позже, — всё таким же строгим тоном проговорила профессор, держась рукой за голову. Снейп резко развернулся и направился к выходу. — Расходитесь, — бросил он. Он вышел, больше не взглянув на них. — Вы все идёте в свои гостиные, — приказала Макгонагалл. — Немедленно. Гарри, Рон, Гермиона — со мной. Эшлин — с профессором Снейпом. Эшлин почувствовала, как сердце ухнуло вниз. — Но он уже ушёл, — робко сказала она. — Он будет ждать вас у дверей подземелий, — ответила Макгонагалл. — И не вздумайте уклоняться. Он назначит вам отработку. Эшлин кивнула и, бросив последний взгляд на Гермиону, вышла в коридор. * * * Снейп действительно ждал её у входа в подземелья. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на неё из полумрака. — Мисс Гринголд, — сказал он, когда она приблизилась. — Вы объясните мне, зачем полезли на тролля? — Я… я не полезла, профессор, — ответила Эшлин, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Я просто… пыталась помочь. — Помочь? — Снейп усмехнулся. — У вас нет ни одной оценки выше «слабо» по всем предметам. Вы не можете заставить перо парить на чарах. Вы не в состоянии правильно соблюсти порядок в ингредиентах. И вы решили, что чем-то можете помочь? Эшлин молчала. — Это было глупо, мисс Гринголд, — сказал он, но в его голосе не было яда. Только усталость. — Глупо и опрометчиво. Вы не бросили подругу. Это, может быть, и достойно уважения, но вы всё равно будете наказаны. Он помолчал. — Завтра перед завтраком пойдёте к Филчу. Эшлин послушно кивнула. — Идите в гостиную. И не выходите оттуда до утра. Девочка, всё ещё смущённо теребя край мокрой мантии, шагнула к двери. — Гринголд, — окликнул он её, когда она уже прошептала пароль от гостиной. Она обернулась. — Ваша палочка, — сказал он, глядя на неё в упор. — Где вы её взяли? — В лавке Оливандера, — ответила Эшлин. — Это… это Трикупольная Игла. Она была создана давно и… долго ждала своего владельца. Снейп ничего не сказал. Только кивнул, словно что-то подтвердив для себя. — Идите, — повторил он. — И не смейте больше встревать в гущу событий. Эшлин скользнула в открытый проход, и стена сомкнулась за её спиной. В гостиной было тихо. Все уже спали. Она опустилась в кресло у камина, сжала палочку в руке и закрыла глаза. «Он не злой, — подумала она. — Он просто… строгий, справедливый и… странный. Но он точно не замешан в истории с камнем». Она не знала. Но впервые за долгое время ей не хотелось сжиматься под одеялом в комок от пережитого страха. Эшлин ещё долго думала о Гермионе, которая заступилась, о Гарри и Роне, которые пришли к ним на помощь. И вскоре заснула.