Дитя проклятой крови

Пауки давно ждали. Их было гораздо больше, чем раньше. Толстая чёрная пульсирующая нить тянулась по полу гостиной к выходу. Эшлин замерла на пороге, прислушиваясь. Тишина. Только зелёное пламя в камине мерно потрескивало, да где-то далеко капала вода. Пауки задвигались быстрее, и она пошла за ними. Первые коридоры были знакомыми. Она узнавала эти стены, эти факелы, эти портреты, которые спали, свесив головы с рам. Вот лестница, по которой она поднималась тысячу раз в главный зал. Вот поворот к библиотеке. Вот класс трансфигурации, где днём Макгонагалл безжалостно снимала баллы за неправильные движения палочки. Эшлин шла медленно, стараясь ступать бесшумно. Но каждый звук казался ей оглушительным. Скрип подошвы по камню — и она замирала, вжимаясь в стену. Где-то ухнула сова — и сердце пропустило удар. Шорох сонных голосов с картин — и она уже была готова бежать обратно. Но пауки не останавливались. Через десять минут ходьбы они сворачивали в подземелья, уверенные, спокойные, словно знали, что ничего не случится. Она спускалась всё ниже и ниже, и чем глубже она уходила, тем тяжелее становился воздух. Сырость знакомой вуалью оседала на мантии, а в носу защипало от запаха плесневелого камня и чего-то горьковатого, напоминающего запах кабинета зельеварения. Но Эшлин не узнавала эти коридоры. Подземелья Слизерина были мрачными, но привычными — она знала, как там выглядят выходы, как скрипят дубовые двери. Но здесь всё было чужим. Кривые стены сложены из очень старого, неотёсанного камня, факелы отсутствовали, и только странная плесень на потолке отбрасывала призрачный зелёный свет. Пол был неровным, скользким, и Эшлин то и дело спотыкалась о выбоины, которых не могла разглядеть в темноте. Она свернула за угол и вдруг услышала шаги. Тяжёлые, размеренные, знакомые. Чёрная мантия мелькнула в конце коридора. «Снейп!» — первое, что промелькнуло в голове. Эшлин боялась его встретить даже больше, чем тролля. Эшлин вжалась в стену, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Но пауки-предатели не замерли вместе с ней, прижавшись к плинтусу. Они продолжали свой путь как ни в чём не бывало. Снейп шёл медленно и устало, всё ещё немного прихрамывая. Его твёрдые шаги гулко отдавались в тишине. Эшлин в панике заметила старый шкаф — огромный, пыльный, почти сливающийся со стеной. Она скользнула за него, втиснувшись в узкую щель между деревянной стенкой и камнем. К лицу и волосам неприятно прилипла старая паутина и пыль вперемешку с кислой плесенью. Эшлин зажмурилась, стараясь перестать дышать, но сердце, как на зло, стучало так громко, что казалось, его слышно за километр. «Пожалуйста, не поворачивай голову», — взмолилась она, надеясь, что это сможет как-то помочь. Снейп прошёл мимо. А потом остановился. Эшлин замерла, чувствуя, как холодный пот течёт по спине, прилипая к рубашке. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное. И вдруг — тихое, усталое: — Что за… — голос Снейпа был приглушённым, почти шёпотом, но в тишине коридора каждое слово было слышно. Пауки. Он заметил пауков. Эшлин прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя дыханием. — Опять эти твари, — пробормотал Снейп с раздражением. Шаги — он, кажется, наклонился. Эшлин представила, как он смотрит на чёрную вереницу у его ног. — Странно, — сказал он уже тише. — И что же вы выискиваете так глубоко в замке? Наступила тишина. Эшлин не дышала. Она чувствовала, как Снейп оглядывается — его тяжёлый взгляд скользит по коридору, по стенам, по старому шкафу. Ещё секунда — и он заметит её. Она зажмурилась. Но Снейп, видимо, решил, что здесь никого нет. И усталые шаги возобновились — он пошёл дальше, не оборачиваясь. Эшлин досчитала до тридцати, прежде чем осмелилась вздохнуть полной грудью. Она, оглядываясь, выскользнула из-за шкафа, чувствуя, как дрожат колени. — Вы могли меня выдать, — прошептала она, глядя на чёрную нить. Коридоры становились старше. Что-то звонко капало с потолка, стены покрывала чёрная пыль, картин и окон не было. Туфли скользили по тине, покрывающей каменный пол. От гробового пронизывающего холода дрожала челюсть. Эшлин не узнавала это место. Она никогда здесь не была. Лестницы стали круче, уже, опаснее. Перил не было, и приходилось ногтями впиваться в выступы мокрых камней на стенах, кривые ступени осыпались. Где-то внизу, под полом, плескалась вода — может быть, озеро, может быть, подземная река. Эшлин не знала. Пауки ползли вниз. Всё ниже и ниже. Она поняла, что они спускаются ещё глубже тех подземелий, где была гостиная Слизерина. В другие. Более старые. Более тёмные. Здесь не было даже дверей. Только многочисленные повороты. Эшлин шла, прижимаясь к склизкой стене, и стараясь не смотреть в провалы между ступенями, где ползало что-то огромное. Пауки остановились у старого, еле выделяющегося в стене гобелена. Когда-то он был зелёным, но теперь выцвел и покрылся мхом до грязно-серого. На нём был выткан единорог, находящийся в кругу жутких людей, которые, судя по всему, собирались принести его в жертву — или то, что от него осталось. Глаза у единорога словно были вырваны, и на их месте зияли чёрные дыры. По спине побежали мурашки. Пауки скользнули под гобелен. Эшлин кончиками пальцев отодвинула край тяжёлой ткани и увидела щель. Узкую, почти незаметную, ведущую куда-то в темноту. — Нет… нет, только не туда, пожалуйста… — отчаянно прошептала она, всматриваясь в узкую пучину тьмы. Но пауки не останавливались. Эшлин даже показалось, что они стали бежать активнее, словно выход уже рядом. Ход был таким маленьким, что ей пришлось протискиваться боком, прижимая сумку к бедру. Ход пах сыростью и старым камнем. Стены были влажными, и Эшлин чувствовала, как одежда скользит по мокрому мху. Где-то над головой скреблись крысы — или что-то похуже. Она старалась не думать. Пауки ползли впереди, их чёрные тела мерцали в полной темноте, как маленькие светлячки. Длинный ход вывел её к узкой и тяжёлой железной двери, пахнущей ржавчиной. Эшлин толкнула её — дверь не поддавалась. Её явно не открывали десятилетиями. Эшлин надавила всем весом — и дверь наконец со скрипом поддалась. Она стояла в пещере. Воздух здесь был другим — холодным, но не затхлым, как в тоннеле. Огромные каменные стены уходили вверх, теряясь в темноте. Где-то недалеко плескалась река. Эшлин не видела дна — только слышала, как струи падают в невидимую глубину, и эхо разносит этот звук по всему пространству. Пауки ползли вдоль стены, туда, где в скале была вырублена узкая лестница. Каменные ступени, скользкие от влаги, вели куда-то вверх. Эшлин пошла за ними. Каждый шаг отдавался глухим эхом. Где-то далеко внизу что-то плеснуло — большое, тяжёлое. Эшлин замерла, прислушиваясь. Тишина. Только сердце колотилось где-то в горле. «Это просто рыба, — сказала она себе. — Или… неважно. Главное — не смотреть вниз». Лестница вилась, как змея, уходя всё выше и выше. Эшлин потеряла счёт ступеням. Ноги гудели, дыхание сбивалось, но пауки не останавливались. Они вели её вверх, уверенные, спокойные. «Они знают этот замок, — подумала Эшлин. — Каждый коридор, каждую щель, каждый тайный ход. Веками ползали по этим стенам, изучали, запоминали, передавали знание своим детям. Они знают, как не попасться. Как пройти туда, куда никто не ходит». Мысль была странной, почти безумной, но в ней было что-то успокаивающее. Пауки не ошибались. Они никогда не ошибались. Лестница закончилась. Эшлин оказалась в небольшой каменной комнате — круглой, как башня, наполненной лунным светом, струящимся из узких окон, похожей на огромную спальню. А в центре комнаты, свисая с потолка на толстой ржавой цепи, висела клетка. Эшлин подошла ближе. Клетка была старой, чёрной от времени и ржавчины. Она была похожа на совиную, но сделана из толстых железных прутьев, покрытых какими-то тёмными пятнами — может, краска, а может… она не хотела думать, что ещё. Внутри, на дне, что-то лежало. Эшлин прищурилась и тут же пожалела об этом. Снова паук. Он был ещё больше, чем тот, который сегодня приходил к ней. Распластанный на дне клетки. Но он давно был мёртв — и в то же время словно ещё жив. Его тело, бледное и серое, словно из него выпустили всю кровь, было истончённым, почти прозрачным. Сквозь полупрозрачную оболочку угадывались тёмные пустоты — там, где раньше были внутренности. Лапы скрючились в неестественных судорогах, поджатые к брюху, а глаз не было. А в брюхо были воткнуты серебряные иглы. Их было шесть. Они сидели глубоко, будто забитые молотком. Эшлин почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. «Это ритуал, — с ужасом поняла она. — Его медленно убивали…» Паук был мёртв уже десятки лет. Но Эшлин казалось, что он смотрит на неё своими пустыми пыльными глазницами — чёрными, глубокими, полными тьмы. Она сделала шаг назад. Потом ещё один. — Зачем они его мучили? — прошептала она, чувствуя, как слёзы ужаса закрывают пеленой глаза. Пауки — её маленькие проводники — впервые не двигались. Они ждали. Но Эшлин уже развернулась и пошла обратно к лестнице, стараясь не смотреть на клетку. — Вы вели меня сюда? — громко шептала она. — Что я должна была увидеть? Смерть? Зачем мне это? Ответа не было. Только ледяной холод в груди и чувство, что она только что коснулась чего-то очень старого и очень страшного — того, что должно было остаться забытым. Но вереница вновь оживилась, словно останавливая её. Эшлин остановилась. — Я уже в запретном лесу, — поняла она. — А вы меня хотите завести ещё глубже? Пауки не ответили. Они просто ползли к окну — узкому, затянутому паутиной, почти незаметному в темноте. Эшлин смотрела на них, и внутри неё боролись два голоса. Один кричал: «Теперь точно нужно уходить!». Другой, тихий, более настойчивый, шептал: «Ты уже такой путь прошла. Глупо будет вернуться». Она сжала ладони в кулак и подошла к окну. Паутина расступилась перед ней, как живая. Эшлин выглянула наружу — и от удивления открыла рот. Внизу расстилался лес. Огромный, бескрайний, как море. Чёрные кроны огромных деревьев уходили до самого горизонта, сливаясь с ночным небом. Лунный свет заливал эту тьму холодным серебром, и Эшлин казалось, что она смотрит на бескрайний океан. Ни башен Хогвартса, ни огней, ни дыма из труб Хогсмида. Только лес и тишина. И пауки. Они выползали наружу — один за другим, чёрной нитью исчезая в темноте между камнями башни. Эшлин смотрела на них, и страх отступал, сменяясь странным отчаянным спокойствием. — Ладно, — обреченно выдохнула она. — Если я и умру, мама только обрадуется. Она поставила ногу на подоконник, потом вторую. Край мантии зацепился за что-то, но она дёрнула — ткань порвалась, но Эшлин не обратила внимания. Она и так испортила всю одежду. И скорее всего выглядела как мертвец, сбежавший из заплесневелой могилы. «Профессор Снейп, видели бы вы меня сейчас», — с усмешкой подумала Эшлин и спрыгнула вниз. Земля была твёрдой и каменистой. Эшлин приземлилась на четвереньки, больно ударившись ладонями о камни и разодрав колени. Палочка в кармане отозвалась резким теплом, словно тоже почувствовала что-то. Ладони и колени больно полыхали огнём, и девочка, сжав от боли зубы, поднялась, осматривая колени. Кровь грязными ручьями текла по худым голеням, впитываясь в серую ткань гольфов. Эшлин огляделась. Деревья стояли плотно, их ветви сплетались над головой в живой потолок. Лунный свет пробивался сквозь листву редкими серебряными пятнами. Где-то вдалеке ухнула сова. Она была в Запретном лесу. Полностью одна, ночью. И загадочные пауки вели её дальше в глубь, за стволы деревьев. Тишина леса была ужасающе плотной, давящей, как вода на глубине. Только мягкий хруст листьев под её собственными ногами и шелест паучьих лапок по коре. Эшлин продрогла до костей. Мантия почти не грела. Влажный воздух пробирался под одежду, холодными пальцами касался спины, рук, лица. Она тряслась от холода и страха, который мерзко скручивал внутренности в тугой узел. Каждый куст казался ей затаившимся зверем. Каждая тень — протянутой рукой. Каждый звук — шагами кого-то большого и голодного. Пауки ползли рядом, петляя между огромными стволами деревьев. Она вытащила палочку из кармана мантии. Трикупольная Игла была тёплой — почти горячей. Эшлин сжала её так, что побелели костяшки, и подняла перед собой, словно в случае опасности собиралась защищаться. «Кого я обманываю?» — подумала она. На уроках у неё ничего не получалось. Спички оставались спичками, перья не взлетали, зелья шипели и взрывались. Даже свет, которым она ударила в тролля, не причинил ему вреда — только разозлил и ослепил на секунду. А потом он всё равно пошёл на неё. И если бы не Гарри с Роном… Палочка в её руке дрожала, как и дрожали её промёрзшие руки. — Я ничего не умею, — прошептала Эшлин. Она шла всё глубже, сжимая палочку, как слепой — путеводную палку. Бесполезную, тонкую, почти игрушечную в сравнении с тем, что может скрываться в темноте. «Ты не волшебник, Гринголд, — обречённо сказала она себе. — Ты даже не ученица. Ты просто мелкотня, которая забрела не туда и которую скоро сожрут тролли». Деревья становились толще, темнее, их корни выползали из земли, как почерневшие могильные кости. Эшлин спотыкалась, цеплялась за стволы, пачкала содранные руки в сырой коре и плесени. Где-то справа хрустнула ветка — и она, обернувшись, замерла, прислушиваясь. Никого. Эшлин медленно ступила назад, не заметив склона. Просто земля скользнула из-под ног — и Эшлин полетела вниз, больно ударяясь плечом о корни, о камни, о мокрую гнилую листву. Палочка выпала из руки и покатилась куда-то в темноту. В горле застрял хриплый всхлип. А потом — тишина. Эшлин лежала лицом в земле, укрытая осенней листвой, чувствуя, как холод сильнее просачивается сквозь мантию, до костей. Где-то над головой, далеко-далеко, мерцали звёзды, закрытые чёрными ветвями. Пауки исчезли. Она не шевелилась. Не могла. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, придавила к земле, не давая даже дышать. Ноги болели, руки болели, плечо ныло глухой пульсирующей болью. Она закрыла глаза, и еле тёплые слёзы потекли в землю. Эшлин плакала тихо, стараясь не всхлипывать, но плечи вздрагивали, а пальцы бессмысленно комкали мокрую листву. «Что всё-таки со мной не так? — думала она. — Мама говорила правду, я несу проклятие и неудачу, я проклята. Я и есть проклятие. Никчёмное и ненужное». Она вспомнила бледное лицо Снейпа. Его холодные глаза, его ядовитую усмешку, его голос, когда он говорил: «Вы забираете место у более достойных». «Он прав, — поняла она. — Я ничего не умею. Палочка выбрала меня — но что толку? Я не могу колдовать. Почему меня вообще выбрали учиться? И такая, как я, явно не может быть связана с таким великим родом Гибан». Она тяжело перевернулась на спину и уставилась в чёрное небо. Звёзды казались насмешливыми — далёкими, холодными, равнодушными. Как гордые глаза Ровены. «Ты никчёмная, Гринголд. Снейп знает. Трейси знает. Даже пауки, наверное, знают. Вот и ведут тебя на съедение». Она сжала пальцы в кулак, ударила по земле — слабо, почти беззвучно. — Я хочу домой, — прошептала она. — Я хочу куда-нибудь. Да хоть к Снейпу на растерзание, лишь бы не здесь. Слёзы текли сильнее. Она не знала, сколько пролежала так. Минуту. Час. Вечность. Палочка лежала где-то в темноте — она видела её серебряный отблеск в нескольких шагах. Но не было даже сил подняться. «Может, я умру здесь, — подумала она. — Замёрзну, или меня съедят монстры. И никто даже не заметит. Скажут: пропала. Ещё одна глупая первокурсница, которая забрела не туда». * * * По лицу что-то поползло. Эшлин не вздрогнула. Знакомые, родные лапки коснулись щеки, лба, губ. Пауки нашли её. Они ползли дальше — к её руке, к пальцам, туда, где в темноте лежала палочка. Эшлин дотянувшись, сжала её и с трудом, покачиваясь, поднялась. Тело ломило. Каждое движение отзывалось болью в плече, в коленях, в спине. Она закуталась в мантию с головой, натянув капюшон так низко, что видела только пауков у своих окровавленных ног. Грязные волосы прилипли к грязному лицу, и каждый шаг оставлял на листьях тёмные пятна. * * * Эшлин шла. Ей казалось — вечность. Обломанные деревья кривились. Луна почти не пробивалась сквозь плотный полог, и только серебряные нити паутины светились в темноте. Пауков становилось больше. Сначала к чёрной веренице присоединялись такие же маленькие, как те, что жили в замке. Потом — крупнее, размером с ладонь, с толстыми мохнатыми лапами. Эшлин сжала палочку крепче. А потом она заметила их на ветвях. Огромные пауки — размером с собаку, размером с телёнка — сидели на деревьях, притаившись в чёрных провалах между стволами. Они не двигались. Только смотрели. Множество глаз — красных, зелёных, жёлтых — провожали её, когда она шла мимо. Эшлин не могла дышать. Страх сковал горло, ноги стали ватными, но она продолжала идти. Потому что пауки — маленькие, её проводники — ползли впереди. Потому что остановиться было страшнее. Они окружили её. Сзади, спереди, с боков — везде были пауки. Эшлин плакала. Тихо, почти беззвучно. Она не знала, куда её ведут. Не знала, зачем. Не знала, увидит ли она когда-нибудь тёплый замок снова. Ляжет ли на свою мягкую кровать под окном. Она не знала, вернётся ли домой, на родную Фаншейф-авеню. Увидит ли ещё раз маму. И вдруг лес расступился. Перед ней возвышалось дерево. Огромное, древнее, выше всех, что она видела раньше. Оно было похоже на восточную башню Хогвартса — такое же огромное, такое же незыблемое, уходящее кроной в самое небо. Его корни, толщиной с неё саму, выползали из земли, образуя естественные ступени. А в центре, на высоте нескольких метров, чернело дупло — огромная, тёмная дыра, из которой свисали толстые канаты паутины. Туда вели пауки. Эшлин подняла голову. Сверху, по паутине, спускались пауки. Размером с неё саму — может, даже больше. Их лапы оканчивались острыми когтями, брюхо было покрыто густыми щетинками, а глаза — десятки глаз — светились голодом. Они окружили её со всех сторон. Эшлин сжала палочку дрожащей рукой и испуганно направила на ближайшего паука. Но Эшлин знала, что ничего не сможет сделать. Против этих тварей её свет — не больше чем искра. Она зажмурилась. — П-пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не трогайте меня. Из дупла вылез паук. Он был огромным. Больше всех, кого она видела. Больше картины в Большом зале. Больше Хагрида. Его тело было покрыто шрамами и седой щетиной, а глаза — мутные, старые, но всё ещё зоркие — смотрели на неё сверху вниз. — Не бойся, милое дитя, — раздалось шипение паука. Голос был скрипучим, как старые половицы, но Эшлин поняла каждое слово. Многое в этом волшебном мире удивляло её, но то, что гигантские пауки говорят с ней… Она не могла дышать. Не могла говорить. Только стояла, трясясь, и смотрела на него снизу вверх. Паук наклонился и приблизился. — Как жалко ты выглядишь, — проскрипел он снова. — Почему ты пришла так поздно? Эшлин открыла рот, но из него не вылетело ни звука. Только тихий, испуганный всхлип. Палочка в её руке горела так, что обжигала пальцы. Паук всматривался в её заплаканные глаза. — Твои предки уважали и почитали таких, как я, — проскрипел Арагог, и его жвалы медленно шевельнулись, обнажая тёмные влажные впадины. — А ты заставила меня ждать. Эшлин не могла пошевелиться. — Мы не могли ошибиться, я чувствую в тебе старую кровь, — продолжал паук, не сводя с неё огромных глаз. — Кровь тех, кто приходил в этот лес, когда Хогвартс только строился. Тех, кто не боялся темноты. Тех, кто знал, что мы — одно целое. Он сделал шаг вперёд. Эшлин почувствовала, как земля под её ногами скрипит. — Но ты боишься, — сказал он, и в его голосе послышалось что-то похожее на разочарование. — Ты дрожишь, как скот. Эшлин сжала палочку, но опустить её не могла. Рука застыла в воздухе, направленная в грудь паука — бесполезное оружие против такого чудовища. — Мы ждали тебя, — сказал он. — Ждали, когда ты родишься, ждали, когда прибудешь сюда. Мои дети искали тебя по всему замку, по всей стране, по всем щелям. Они узнали твой запах задолго до того, как ты узнала о Хогвартсе. Он замолчал. — Но оказалось… ты всё ещё не знаешь себя, — добавил паук тише, грудным голосом. — Ты не знаешь своей крови. Не знаешь своего долга. Ты пришла поздно, дитя. Эшлин открыла рот, но из горла вырвался только хрип. — Кто… кто вы? — прохрипела она наконец. Паук склонился ещё ниже. — Имя мне Арагог, — сказал он. — Я родился не в замке. Я прибыл издалека. Путешественник отдал меня Хагриду, когда я был ещё в яйце. И он поселил меня здесь, воссоединив с семьей. Пауки сзади зашевелились. — Веками мы служили вашему роду. Веками хранили верность проклятой крови. Мы ползали по стенам замка, когда твои предки спали. Мы охраняли их тайны, когда враги стучались в двери. Мы отдавали себя в жертву. Были их глазами и ушами. Арагог замолчал. Его мутные глаза впились в Эшлин. — А потом родился он. Твой отец. Эшлин почувствовала, как сердце пропустило удар. — Отброс, — прошипел Арагог, и в его голосе впервые прозвучала злоба. — Жалкий, трусливый отброс, который отвернулся от своего рода. Который обезобразил великую кровь предков и сбежал, как крыса с тонущего корабля. Он сжал лапы, впиваясь когтями в землю. — Он не пришёл к нам. Не поклонился. Не попросил помощи, когда она была ему нужна. Он сломал союз, который держался веками. И мы остались одни — забытые, никому не нужные, ползающие по замку, как простые насекомые. Знакомый образ отца снова всплыл в голове Эшлин. — Но ты, — голос паука стал тише, почти спокойным. — Ты пришла. Поздно, слабая, не знающая своей участи. И мои дети признали тебя. Они ползут за тобой, потому что чувствуют кровь, хоть она и не должна была вернуться от этого мерзавца. Он замолчал. — Твой отец — ничто, — сказал он. — Мусор. Ты не должна была рождаться, но он захотел пожертвовать тобой, как пожертвовал своей семьей. Эшлин открыла рот, и из горла наконец вышло что-то осмысленное. — Я не знала, — прошептала она. — Я ничего не знала о нём. О вас. О… о крови. — Ты скоро узнаешь, бедное дитя. Он ещё не знает о твоём существовании, но он здесь, — с грустью ответил Арагог. — Не говори никому о нас и о своём имени. Молчи, и, может быть, судьба смилуется над тобой. Арагог медленно развернулся, и его огромное тело скрипнуло, как старое дерево на ветру. — Иди, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди и учись. Расти. А когда придёт беда — если твоей крови снова понадобится наша помощь — ты знаешь, где нас найти. Мои дети услышат твой зов. Мы явимся. Он сделал шаг к дуплу. Потом ещё один. — Но помни, дитя, — добавил он, замирая на мгновение. — Мы не простим предательства второй раз. С этими словами Арагог скрылся в черноте дупла — медленно, тяжело, как король, покидающий трон. За ним последовали самые большие пауки. Те, что размером с неё саму, те, что сидели на ветвях и ждали. Они спускались вниз, ползли к дереву, скрывались в темноте один за другим. Эшлин слышала, как их лапы скребут по коре, как тяжёлые тела шуршат, соприкасаясь друг с другом. А потом — снова тишина. Эшлин стояла, не шевелясь, и чувствовала, как слёзы высыхают на её грязных щеках. Палочка в руке всё ещё горела, но теперь — ровно, спокойно, как свеча в ночи. Остальные пауки словно в почтении расступились перед ней. Знакомая чёрная вереница сомкнулась, открывая узкий проход между стволами и приглашая снова пойти следом. Там, вдали, мерцал лунный свет. Девочка, сделав рваный вдох, снова пошла следом. Но теперь это больше не ощущалось как странное влечение к неизвестному. Теперь она знала, что пауки служат ей, а она — их союзник по крови. Пауки сомкнулись за её спиной, и вереница двинулась следом — обратно, к замку. Они не торопили её. Они просто ползли рядом, терпеливые, как всегда. * * * Она вышла из тьмы. Гуща леса осталась позади — чёрные стволы, сплетённые ветви, влажная тишина, которая давила на уши. Эшлин ступила на открытое пространство и остановилась. Шёл снег. Белые хлопья падали с неба — медленно, бесшумно, бесконечно. Они кружились в холодном воздухе, ложились на траву, на корни, на её грязные волосы и поцарапанные щёки. Эшлин подняла голову. Небо было чистым, звёздным — ни одной тучи. Снег успокаивающе шёл словно только для неё. Она не чувствовала холода. Только тяжесть внутри — мысли, которые не отпускали, которые вгрызались в сознание, как иглы в тело того паука. «Отец. Он был здесь. Отброс. Проклятая кровь. Пауки служили крови веками. А он сбежал. Предал всех… Я не должна была рождаться…» Она сжала поледеневшую палочку в руке. Эшлин пошла дальше. Чёрная вереница уже ползла к знакомой каменной стене, к узкому окну, которое вело обратно в башню. Она вскарабкалась по мокрым камням, цепляясь за выступы, подтягиваясь на руках, не чувствуя боли. Только мысли. Только снег, который таял на лице, смешиваясь с кровью и грязью. Она влезла в башню. Прошла, не глядя, мимо клетки, боясь снова увидеть бедное создание. Прошла через пещеру, через узкий лаз, через знакомые сырые коридоры. Ноги несли её сами. Всё время думала. «Отец был здесь. В Хогвартсе. Кто-то не знает о до мне, хотя должен. Но пауки знают. Арагог знает. Снейп… знает ли Снейп?» Было не понятно, почему в голове всплыл именно он. Эшлин отмахнулась, задумываясь о другом. «Откуда ему знать». Как через два поворота внезапно показалась тёмная фигура, еле подсвечиваемая тусклым светом мха. Чёрная мантия сливалась с тенью, и только еле видное бледное лицо выдавало присутствие. Снейп стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё хищным взглядом. Он словно ждал её здесь всю ночь. Словно знал, что она появится здесь — грязная, мокрая, с красными глазами, с палочкой в дрожащей руке. В груди что-то всколыхнулось, дыхание замерло, а её рот словно в немом крике приоткрылся. Она не пыталась убежать, знала, что поймают. Только стояла, чувствуя, как растаявший снег катится каплями по волосам и как он звонко капает на каменный пол. Но Снейп не торопился схватить её. Он просто смотрел — тяжёлым, изучающим взглядом, от которого невозможно было спрятаться. Хотя так хотелось. — Поздно гуляете, мисс Гринголд, — спокойно и тихо сказал он. Эшлин снова почувствовала себя загнанным зверьком, которого хищник собирается съесть на ужин. Они стояли друг напротив друга в тёмном коридоре подземелий, и белоснежный снег всё падал где-то наверху, засыпая следы девочки.