Дитя проклятой крови

Январь выдался холодным и тягучим. Эшлин возненавидела этот месяц. Не из-за погоды — в подземельях Слизерина всегда было сыро и холодно, независимо от времени года. А из-за отработок. Два раза в неделю, по вечерам, она и Драко Малфой являлись в кабинет зельеварения, где Снейп заставлял их чистить котлы и расставлять ингредиенты. Молча. Без единого слова одобрения или порицания. Первые две недели Эшлин терпела присутствие Малфоя. Он фыркал, отбрасывал ядовитые шутки, иногда даже разбивал предметы, говоря, что это её рук дело, но Снейп быстро пресёк и это, наградив Драко дополнительной отработкой. Малфой замолчал, но взгляд его остался таким же злым. А потом Снейп отпустил его. — Вы свободны, — сказал он однажды вечером, перебирая пергаменты с домашними заданиями. Малфой удивлённо вскинул брови, но не стал спорить. Он быстро вышел, оставив Эшлин одну в кабинете. — А я? — спросила Эшлин, чувствуя, как внутри закипает злость от несправедливости. — Вы останетесь, — ответил Снейп, не поднимая головы. Она хотела спросить почему. Почему Малфой может уйти, а она должна сидеть здесь и чистить котлы, которые уже сияли чистотой. Почему он несправедлив, почему выделяет её, почему не даёт ответов. Но Снейп молчал. И она молчала. Только скрежетала щёткой по чугунному дну, представляя, что это лицо Драко. Она думала, что это продлится недолго. Но Снейп не отпускал её. Каждую среду и пятницу, после ужина, она спускалась в подземелья и проводила час, а иногда и два, в его кабинете. Она ненавидела это. И ненавидела ещё больше то, что не понимала, зачем он так с ней. Эшлин вспоминала Фаншейф-авеню, свою мать и соседку, где каждый божий день она должна была убираться, выслушивая недовольства. Просто из-за того, что она существует. «Снейп по крайней мере молчит», — вдруг подумала она, и стало немного легче. Но это было меньшим из проблем. * * * В гостиной Слизерина Эшлин превратилась в мишень. После потери семидесяти баллов однокурсники не упускали возможности напомнить ей, какая она «позорная грязнокровка». Теперь издевательства стали изощрённее, и она даже не могла понять, кто именно их устраивал. Началось с мелочей. В сумку кто-то подсыпал червей — маленьких, извивающихся, которых она не заметила, пока не открыла учебник. Вся парта была в них. Эшлин сжала зубы и вытряхнула их на пол, а слизеринцы за её спиной хихикали. Потом кто-то облил её мантию красной краской. По спине расплылось яркое пятно, похожее на кровь. На уроках никто не подошёл и не сказал ей. И она ходила так до вечера, пока Миллисента, проходя мимо, не бросила с лёгкой усмешкой: — Тебе идёт. Самым унизительным был случай в Большом зале. Кто-то из пятикурсников, проходя мимо, «случайно» задел её стол, и тарелка с супом перевернулась прямо ей на колени. Горячая жирная жидкость растеклась по единственной школьной юбке, впитываясь в ткань. Эшлин вскочила, чувствуя, как от стыда щёки заливаются краской. — Ой, прости, — сказал пятикурсник с притворной улыбкой. — Я не заметил. Кто-то засмеялся. Кто-то отвернулся. Трейси даже не подняла головы. Эшлин не ответила. Опять. Она просто вышла из зала, чувствуя, как суп стекает по ногам, капая на пол, и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она пыталась дать отпор. Пыталась ответить, огрызнуться, сказать что-то острое. Но каждый раз, когда она открывала рот, на неё обрушивалась новая волна насмешек. Чем больше она пыталась сопротивляться, тем сильнее становилось давление. И она приняла решение — делать вид, что не замечает. Это работало и в школе района Баркинг. Молчать и делать вид, что всё хорошо. Им всем это наскучит и они перестанут. «Они перестанут». Она опускала голову, когда проходила мимо. Она не смотрела на них, когда они смеялись. Она сидела в углу гостиной, делала вид, что читает, и ждала, когда все уйдут спать. Но она не могла перестать замечать другое. * * * Профессор Квиррелл стал появляться слишком часто. Эшлин поняла это случайно. Однажды она сидела в отдалённом коридоре, прячась от однокурсников, и вдруг услышала шаги. Квиррелл появился из-за угла, увидел её — и остановился. — М-мисс Гринголд, — сказал он с заиканием. — Вы… вы не в гостиной? — Я… гуляю, — ответила Эшлин, чувствуя, как от запаха чеснока слезятся глаза. — Хорошо, хорошо, — пробормотал он и быстро ушёл. Эшлин не придала этому значения. Но через два дня он снова появился в том же коридоре. Потом — возле библиотеки. Потом — на лестнице, ведущей в подземелья. Он всегда находил её. Будто знал, где она будет. На уроках защиты от тёмных искусств он смотрел на неё дольше, чем на других. Его взгляд задерживался на её лице, потом скользил по её рукам, по шее — будто он что-то искал. И каждый раз, когда она ловила его взгляд, он отводил глаза и начинал заикаться сильнее обычного. Эшлин стало жутко. Она попыталась рассказать об этом Гарри, Рону и Гермионе. Они встретились в библиотеке после ужина, и Эшлин выпалила всё, что накопилось. — Он везде, — сказала она. — Квиррелл. Он следит за мной. Появляется в коридорах, смотрит на меня на уроках… Гарри нахмурился. — Он странный, — согласился он. — Но он и ко мне так относится. Постоянно пялится. — Он просто нервный, — добавил Рон, жуя тост с джемом. — Может, он боится, что ты не сдашь сочинение? Ты ведь не сдала ему на прошлой неделе. Эшлин открыла рот, чтобы возразить, но Гермиона положила руку ей на плечо. — Я понимаю, что тебе тревожно, — сказала она мягко. — Но Квиррелл действительно странный. Он даже с другими профессорами так себя ведёт. Может, это просто его манера. — Он принюхивался ко мне на уроке, — сказала Эшлин, но в голосе её уже не было уверенности. — Братья сказали, он боится вампиров, — пожал плечами Рон. — Может, просто… проверял, не пахнешь ли ты кровищей. Они попытались успокоить её, но Эшлин не поверила. Она знала — это не просто «странность». Это было что-то другое. * * * На следующей отработке она решилась спросить у Снейпа. Она закончила с котлами раньше обычного. И стояла у стеллажа, раскладывая банки по местам, когда Снейп сел за свой стол и уткнулся в пергамент. — Профессор, — начала она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Можно вас спросить? Он не поднял головы. Но Эшлин продолжила. — Вы считаете профессора Квиррелла… странным? Снейп замер. Его перо остановилось на полуслове. Он медленно поднял голову и посмотрел на неё долгим взглядом уставших глаз. — Я… я имею в виду, его все считают странным… но он словно… — Отработки закончены, — вдруг перебил он. — Можете идти. Эшлин хотела возразить, но Снейп уже отвернулся к бумагам, давая понять, что разговор окончен. Она вышла из кабинета, чувствуя, как тревога разрастается по телу всё сильнее. * * * И вот наступил февраль. Прошло больше половины учебного года. Почти семь месяцев в Хогвартсе — и она не сдвинулась ни на шаг. На уроках всё было так же плохо, как и в сентябре. На трансфигурации профессор Макгонагалл уже давно перестала делать ей замечания. Она просто проходила мимо, бросала быстрый взгляд на её парту и ставила в журнал очередную неудовлетворительную оценку. Эшлин смотрела, как Гермиона превращает чайник в черепаху, как Гарри осилил превращение спички в иголку, и чувствовала, как внутри разрастается глухое, беспомощное отчаяние. На чарах профессор Флитвик всё ещё был добр и терпелив, но его улыбка становилась всё более вымученной, когда он подходил к её парте и видел, что перо даже не шелохнулось. — Не расстраивайтесь, — говорил он каждый раз. — Практика, мисс Гринголд, только практика. Практика никогда не помогала. На зельях Снейп больше не выделял её на фоне остальных, даже ругательствами. Он просто ставил «неудовлетворительно» в свой журнал и шёл дальше. Иногда, очень редко, он бросал на неё быстрый взгляд — всё такой же холодный. Будто она перестала быть ему интересной. Будто он уже не ждал от неё ничего. Эшлин сидела за партой, смотрела на свой котёл, в котором зелье снова приобрело цвет болотной тины, и чувствовала, как слёзы опять подступают к горлу. «Я ничего не умею. Даже зелья, которые я должна варить уже полгода, у меня не получаются». Её оставляли на дополнительные занятия. Макгонагалл прикрепила к ней наставницу — старшекурсницу из Когтеврана, которая пыталась объяснить теорию трансфигурации на пальцах, и Эшлин всё понимала, но не запоминала. Флитвик дважды задерживал её после уроков и учил правильно держать палочку, но перо всё равно не взлетало. А Снейп всё так же молча ставил отметки и не предлагал помощи. Она ходила на эти занятия, сидела, слушала, кивала, но внутри всё было пусто. «Я не создана для этого, — думала она. — Меня взяли по ошибке. Я не должна была быть здесь». Она вспомнила, как Снейп сказал тогда: «Вы забираете место у более достойных». Теперь она точно понимала — он был прав. * * * Эшлин стала реже видеться с Гарри, Роном и Гермионой. У Гарри приближался матч по квиддичу против Пуффендуя, и он проводил всё свободное время на тренировках. Рон ходил с ним, болел, обсуждал стратегию, а иногда просто сидел на трибунах и мёрз, но не жаловался. Гермиона, как всегда, готовилась к экзаменам — она уже начал повторять материал, хотя до конца года оставалось ещё несколько месяцев. Но все они пересекались редко. Иногда в коридоре, когда Эшлин шла на урок, а Гарри — на тренировку. Иногда в библиотеке, но Гермиона была так поглощена книгами, что не замечала ничего вокруг. Эшлин сидела в углу, смотрела на них и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Она была совсем одна. Не так, как раньше — когда она боялась подойти, когда пряталась за спинами соседок. Теперь она была одна по-настоящему. Эшлин сидела на излюбленном подоконнике в пустом коридоре, смотрела на серое небо и думала. «Я была глупой, когда думала, что моя жизнь изменится, если я попаду в Хогвартс». Она вспомнила тот день — Косой переулок, пауков, лавку Оливандера. Тогда ей казалось, что всё будет по-другому. Что она особенная. Что она наконец найдёт своё место. «Может, дело во мне, — думала она. — Может, я просто не нравлюсь людям. Может, во мне есть что-то неправильное. Что-то, что они чувствуют, но не могут объяснить». Она смотрела на свои руки — худые, с бледной кожей, через которую просвечивали синие вены. Руки, которые не могли правильно держать палочку. Руки, которые ничего не умели. «Я никчёмная. А может, и вовсе сквиб». * * * Поздно вечером, когда гостиная опустела, Эшлин пробралась в туалет Слизерина. Она редко смотрелась в зеркала. Избегала их, проходила мимо, опускала голову. Но сегодня она остановилась. В тусклом подводном свете из зеркала на неё смотрела всё та же девочка, которую она не хотела узнавать. Волосы — жидкие, цвета бурой ржавчины. Они висели тонкими прядями, не имея ни блеска, ни жизни. Глаза — маленькие, неприметные, болотного цвета. Не зелёные, не карие, не серые — просто грязная смесь всего сразу, которая не запоминается. Нос слишком острый, лицо кругловатое, а тело нездоровой худобы, до костлявости. «Кикимора, — вспомнила она. — Они называют меня кикиморой. Болотным созданием. А если они узнают о моей крови… о моей вампирской крови…» Она провела пальцами по лицу, груди, животу, чувствуя, как под кожей проступают кости. Худое, бледное, некрасивое лицо. Ничего, что могло бы понравиться. Ничего, что могло бы заставить кого-то остановиться и посмотреть на неё иначе. «Может, поэтому меня никто не любит? — думала она. — Может, я просто страшная. Может, если бы я была красивее, меня бы не дразнили, не обливали супом, не игнорировали». Она вспомнила Гермиону. Пышные каштановые волосы, которые всегда хотелось рассматривать. Яркие, умные глаза. Аккуратный маленький носик и улыбка, которая заставляла людей слушать её. «Она красивая, — подумала Эшлин. — Она умная, у неё есть друзья, её уважают. Даже враги не смеют её обижать так, как меня. А я… я просто кикимора». Она вспомнила Миллисенту. Крупную девочку с тяжёлой челюстью, которую слизеринцы считали «не самой красивой», но даже с ней говорили, даже её не травили. У неё были друзья. У неё было место. «Она всё равно лучше меня, — поняла Эшлин. — Они все лучше меня». Она уставилась в зеркало и почувствовала, как к горлу подступает комок из обиды и ненависти к себе. — Да… почему? — прошептала она, и из глаз брызнули горячие слёзы. — Я даже сейчас плачу… Я постоянно плачу! — дрожащий голос сорвался на крик, и она до боли вцепилась в свои волосы, словно пытаясь снять их. В памяти всплыл сон. Тот самый странный сон, который она видела перед встречей с Арагогом. Ощущение слияния с чем то прекрасным до сих пор не давало покоя. Там, она не чувствовала себя ничтожной, даже не смотря на боль, причиняемую ей странными цветами. Девочке хотелось вновь уснуть и оказаться там. Слиться с неизвестной энергией и стать ее такой же прекрасной частью. Эшлин отвернулась, вытерла лицо рукавом и, выкинув вырванную ржавую прядь, вышла из туалета, хлопнув дверью. * * * Настал день матча. Эшлин долго колебалась, но в итоге решила пойти. Она знала, как Гарри готовился к этой игре — он пропадал на тренировках, возвращался уставшим, но счастливым. Он говорил о квиддиче с таким огнём в глазах, что Эшлин не могла остаться в стороне. На первый матч она не пошла. Боялась. Боялась толпы, боялась слизеринцев, боялась, что её увидят среди гриффиндорцев и снова начнут травить. Но теперь ей казалось, что терять ей уже нечего. Она поднялась на трибуны Слизерина и села в самом дальнем углу, подальше от остальных. Слизеринцев было мало — большинство не хотело смотреть, как Гриффиндор играет с Пуффендуем. Те, кто пришёл, сидели вяло и почти не кричали. Эшлин смотрела на поле. Гарри парил над землёй, его мантия развевалась на ветру. Он выглядел уверенным, быстрым, почти неуязвимым. В какой-то момент Эшлин даже улыбнулась. Ей стало почти весело — смотреть, как летают игроки, как все поют песни и кричат кричалки, как метла слушается Гарри, как он почти ловит снитч, уворачиваясь от бладжеров. «У него получается, — подумала она. — У него точно получится». Веселью мешал только Малфой, сидевший сзади неё и постоянно кидавший разные предметы в спину. Он выкрикивал обзывательства Гарри. Эшлин решила выйти и поискать место на трибунах другого факультета, когда вдруг снова встретила профессора Квиррелла. Он стоял в деревянном ветхом коридоре, соединяющем трибуны, и выглядывал в щель между досок. Его лиловый тюрбан был слегка сдвинут, а глаза пристально следили за полем. Эшлин почувствовала, как знакомый холодок пробежал по спине. Она попыталась уйти в другую сторону, но он заметил её. В мгновение ока он оказался рядом, схватил её за плечи и прижал к стене. От него пахло чесноком и потом. — Эшлин, — проскрипел он, и в голосе его не было прежнего заикания, от чего стало страшнее. — Ты здесь... Эшлин дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Его пальцы впивались в неё, комкая мантию, а глаза — водянистые, одержимые — смотрели на неё. — Я видел, как ты читала ту книгу, — прошипел он, одной рукой разматывая тюрбан на голове. — Я думал, ты умерла в утробе. Мы все так думали. Ты знаешь о своей крови? Ты должна по… Эшлин не стала слушать. Она рванулась, изо всех сил ударила его локтем и вырвалась. Побежала, не оглядываясь. Девочка вылетела на трибуны Когтеврана, втиснулась между учениками, пригнулась, стягивая зелёный шарф, стараясь слиться с толпой. Сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как Квиррелл вышел в проход. Он оглядывался, искал её, словно бешеный пёс. Но потом, видимо, решил, что она ушла в другую сторону. Он развернулся и вновь скрылся в коридоре. Эшлин осталась на трибунах Когтеврана, боясь пошевелиться. Только когда прошло десять минут, она позволила себе выдохнуть и вернуть взгляд на поле. И тут произошло что-то странное. Метла Гарри резко дёрнулась. Она закружилась, затанцевала в воздухе, словно пытаясь сбросить его. Гарри вцепился в неё, но метла не слушалась. Трибуны загудели. Студенты вскакивали, кричали. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся. Слизеринцы, сидевшие неподалёку, радостно загалдели. Малфой что-то кричал, указывая пальцем на Гарри. — Туда его! — орал он. — Скиньте этого выскочку! Эшлин вскочила, чувствуя, как страх сковывает горло. Метла Гарри бешено кружилась над полем. «Он же упадёт и разобьётся!» — поняла она. Эшлин в панике посмотрела на трибуны, где сидели преподаватели. Кто-то ведь должен ему помочь? И вдруг её взгляд упал на Снейпа. Он сидел, пристально глядя на Гарри, и его губы беззвучно шевелились. Он что-то шептал. Он смотрел точно на него. Эшлин вспомнила слова Гарри. И Рона. И Гермионы. Они всё время говорили, что Снейп хочет украсть камень. Что он ненавидит Гарри. Что он может попытаться убить его. «Он заколдовывает метлу!» — полетела мысль, и Эшлин сорвалась с места, пробиваясь сквозь толпу к злосчастному коридору, ведущему к преподавательской трибуне. И в этот момент она мельком увидела в толпе знакомые пышные волосы. Гермиона бежала в тот же коридор, держа в руке палочку. Эшлин хотела окликнуть её, но не успела. Гермиона, споткнувшись, влетела в коридор и со всего размаха врезалась в Квиррелла, который стоял там же, где Эшлин встретила его ранее. Он снова выглядывался в ту же щель, что и раньше. Он отлетел к стене, пытаясь удержать равновесие, держа тюрбан, а Гермиона проскочила мимо. Эшлин застыла на мгновение. Квиррелл поднялся, и его взгляд снова упал на неё. Она не стала ждать. Она развернулась и побежала в обход, через другой проход. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенело. Когда она наконец выбежала на трибуну преподавателей, она увидела Снейпа. Он сидел на скамье, стряхивая со своей зимней мантии дым и искры. По чёрной ткани расползалось тёмное пятно — след от огня. Эшлин остановилась, переводя дыхание. Она вновь оглянулась на стадион. Метла Гарри вновь ровно держалась в воздухе. И игра продолжилась. «Он пытался убить Гарри… Гермиона ему помешала», — в голове потоками сталкивались мысли. — «Нет, он не мог… Кто угодно, но не он». На скамье показался взволнованный Квиррелл. Эшлин вновь пригнулась, проскальзывая по трибунам дальше. От пережитого страха дрожь сводила челюсть. Его дикий взгляд впечатался в память. «Это Квиррелл хотел убить Гарри». * * * Гарри поймал снитч. Эшлин не видела, как именно — она смотрела на Снейпа, потом бежала по коридору, потом снова смотрела на поле, и вдруг всё закончилось. Толпа взорвалась криками, кто-то свистел, кто-то хлопал, кто-то разочарованно вздыхал. Гриффиндорцы ликовали. Эшлин спустилась на поле, пробиваясь сквозь толпу. Гарри стоял в центре, окружённый счастливыми гриффиндорцами, его волосы были растрёпаны, очки съехали набок, а лицо сияло. Рядом с ним стояли Рон с Гермионой. Она улыбалась, но смотрела куда-то в сторону, явно всё ещё думая о том, что произошло во время матча. — Гермиона! — крикнула Эшлин, пробиваясь к ней. Она схватила подругу за руку и оттащила в сторону, подальше от толпы. — Эшлин, что ты… — начала Гермиона, но Эшлин перебила её: — Это Квиррелл! Он заколдовал метлу Гарри! Гермиона нахмурилась. — Что? Нет. Это был Снейп, я видела, как он… — Ты не видела! — воскликнула Эшлин, пытаясь перекричать громкие возгласы. — Квиррелл стоял в коридоре и смотрел в щель. Он схватил меня, говорил что-то, а потом, когда метла начала беситься, он снова стоял там и смотрел! — Но Снейп тоже смотрел, — возразила Гермиона. — Я видела, как он шевелил губами! Эшлин, он колдовал! — Он не хотел убить Гарри, — твёрдо сказала Эшлин. — Я не знаю, что он делал, но он не хотел его убить. — Она перевела дух и спросила: — Кто-то поджёг его. Это была ты? Гермиона побледнела. — Я… — начала она, но не договорила — толпа сильно толкнула их в сторону. — Обсудим это потом, в библиотеке, — быстро сказала Гермиона, заметив, что к ним уже подходят другие ученики. — Хорошо. Но сейчас запомни: Квиррелл опаснее, чем мы думаем. Я не знаю, что он делает, но он следит за мной, и он был там, когда метла Гарри начала беситься, — взволнованно крикнула Эшлин. Гермиона сжала её руку. — В библиотеке, — повторила она. — Сегодня вечером. Эшлин кивнула и, бросив обеспокоенный взгляд на сияющего Гарри, который всё ещё стоял в окружении счастливых учеников, развернулась и ушла с поля. Она впервые была уверена в своей правоте. И ей нужно было доказать это остальным. * * * Вечером Гермиона пришла в библиотеку. Она выглядела уставшей, но взволнованной. Эшлин сидела в дальнем углу, за столом, который они облюбовали для своих тайных встреч. Книга лежала перед ней — старая, потёртая, с выцветшей обложкой. Гермиона опустилась на стул напротив. — Что случилось? — спросила она. — Ты сказала, что это важно. И что… это связано с Квирреллом? Эшлин кивнула и подвинула книгу к ней. — Я нашла это, — сказала она. — В библиотеке. Я… я украла её, когда мадам Пинс отвернулась. Гермиона хотела что-то сказать, но Эшлин перебила её: — Прочитай шестую главу. Гермиона открыла книгу, нашла нужное место. Она читала молча, и Эшлин видела, как её лицо меняется — от любопытства к удивлению, от удивления к тревоге. — Род Гибан… — прошептала Гермиона. — Это ведь та самая фамилия… — Да, — кивнула Эшлин. — Оливандер спросил меня о ней в день, когда я покупала палочку. А потом Арагог… король пауков в Запретном лесу. Он сказал, что моя кровь — проклятая, когда я была там. Что пауки служили моему роду веками. — Король пауков?! — воскликнула Гермиона, но Эшлин, оглядываясь по сторонам, показала ей жест тишины. — Но ведь этот род вымер, — уже шёпотом сказала Гермиона, водя пальцем по строчкам. — Иначе все бы сейчас о нём знали. — Надпись внизу, — сказала Эшлин. — Кто-то написал «Род Гибан мёртв». Кто-то думал, что я не появлюсь на свет. Но это неправда. Я всё-таки жива. Я — последняя. Гермиона подняла на неё глаза. — Ты хочешь сказать, что ты — потомок вампиров? — спросила она, и голос её дрогнул. — Я не уверена, — честно ответила Эшлин. — Но я знаю, что пауки служат мне, так же как и роду Гибан. Что они привели меня в Косой переулок. Что они вели меня в Запретный лес. Что Арагог сказал мне, что я ещё не знаю о каком-то долге. Она вдруг замолчала и нервно сглотнула. — Он сказал, что я была обещана кому-то ещё до рождения. Что кто-то ждал меня. И он не знал, кто. Гермиона смотрела на неё, не веря своим ушам. — Обещана? — переспросила она. — В смысле, кто-то знал о тебе до того, как ты родилась? — Да, — кивнула Эшлин. — Я не знаю, кто. Но Арагог знает. И Квиррелл знает. Она перевела дыхание. — Он напал на меня во время матча. Схватил, прижал к стене и сказал, что я особенная. Что моя кровь… он постоянно говорил о ней. А потом, в лесу — это точно был он. Фигура в мантии, он пил кровь единорога. Там он тоже меня преследовал и говорил почти то же самое… но каким-то… другим голосом. Гермиона молчала. Её лицо было бледным. — Я знаю, что это звучит безумно, — сказала Эшлин. — Я знаю, что ты думаешь, что я всё выдумываю. Но это правда. Каждое слово. Я лишь не знаю, что всё это значит… — Я не думаю, что ты выдумываешь, — тихо выдохнула Гермиона. — Но это слишком… невероятно. Да и что именно значит «обещанная»? — Я не знаю, — прошептала Эшлин. — Я сама не понимаю. Я ведь самая обычная… и никакой сильной магией не обладаю… Но это объясняет другое. Почему пауки всегда находили меня. Почему Квиррелл такой странный. Гермиона долго молчала. Потом сказала: — Я проверю. В других книгах. Если род Гибан действительно существовал, должно быть что-то ещё. Какие-то записи. Возможно, это всё связано с камнем… Эшлин кивнула. — Я боюсь за Гарри… Квиррелл точно что-то замышляет… — почти неслышно сказала она. Гермиона взяла её за руку. — Мы разберёмся, — сказала она. — И Гарри я скажу, чтоб был осторожнее. Эшлин вдруг испуганно посмотрела на подругу. — Только не говори никому! Про меня. Про кровь и эту книгу! Я хочу, чтоб об этом знала только ты… — Не буду. Обещаю, Эшлин. Только не переживай. Они обнялись. Эшлин прижалась к Гермионе, чувствуя, как дрожит. — Всё будет хорошо, — прошептала она. — Мы что-нибудь придумаем. Эшлин ничего не ответила. Она просто стояла, уткнувшись лицом в плечо подруги, и молчала. — Мисс Гринголд! Мисс Грейнджер! Голос мадам Пинс прозвучал резко, как хлопок. Эшлин отпрянула. — Уже почти комендантский час, — строго сказала библиотекарь, приближаясь к ним. — Вам пора в свои гостиные. Немедленно. — Да, мадам, — сказала Гермиона, беря Эшлин за руку и заслоняя собой открытую книгу. Собрав вещи, они вышли в коридор. Было тихо и темно, лишь только люди на картинах, что-то бормоча, зевали. — Увидимся завтра, — попрощалась Гермиона, скрываясь на лестнице. Эшлин обернулась. Она смотрела, как мягко покачиваются пышные каштановые волосы, исчезая в темноте. * * * Гостиная Слизерина была почти пуста — только несколько старшекурсников сидели у камина, тихо переговариваясь. Ровена и Миллисента сидели неподалёку в креслах и о чём-то шептались и, увидев Эшлин, обменялись взглядами. Эшлин опустила голову и прошла мимо, не глядя на них. В спальне было тихо. Трейси читала книгу, лёжа на кровати, и даже не подняла головы, когда Эшлин вошла. Ровена и Миллисента появились через минуту, не сказав ни слова. Эшлин быстро переоделась в пижаму и нырнула под одеяло, укутавшись с головой. Она вновь обняла палочку, прижав её к груди. Та, как всегда, отдавала теплом, немного согревая и успокаивая. Она лежала в темноте, слушая, как сонно дышат соседки, и думала. «Я хочу доверить Гермионе все тайны. Все. Про кровь, про пауков, про маму и отца… Но почему так страшно? Словно если я скажу всё — она тоже отвернётся. Что она решит, что я придумываю… Что я проклята». Она сжала палочку сильнее. «А что, если он жив? Что, если мой отец не умер, не исчез, а просто скрывается? Если все думают, что Эшлин Гринголд не существует, значит ли это, что он тоже прячется? Что он когда-нибудь найдёт меня?» Она закрыла глаза, и в мыслях появилось лицо матери. Её голос, когда она говорила: «Твой отец — дьявол. Не смей даже спрашивать о нём». Эшлин чувствовала злость в её словах, ненависть — и страх. «Она боялась его, — поняла Эшлин. — Она боится его, и она… боится меня». Она перевернулась на бок, чувствуя, как по спине пробегает холод. В голове всплыли слова Арагога: «Твой отец — отброс. Жалкий, трусливый отброс, который отвернулся от своего рода. Он предал всех». «Что, если я найду его? Что, если он действительно жив и просто сбежал? — вдруг думала она. — Что, если он и правда убийца…» Эшлин сжала палочку ещё крепче и уткнулась носом в подушку. Она боялась встречи с ним. Боялась, что она сможет оказаться такой же. Боялась, что он посмотрит на неё и увидит в ней ту же кровь, то же проклятие, ту же тьму, которую в ней видит собственная мать. Эшлин боялась, что мама окажется права. Что она действительно проклята кровью, как и её отец. Девочка закрыла глаза и постаралась уснуть, чувствуя, как палочка греет её ладонь, стараясь успокоить мысли.